смотри, в нашем вакууме новая поросль

мы говорим, но сказать нам уже нечего

мы всё ещё в вакууме этого вечера

      Как легко притворяться тому, кто учился притворству годами. Этот день — просто очередная рабочая смена. Выезд на корпорат или съёмки шоу. Грустно тебе или радостно — наплевать. Твоя работа — дарить людям праздник, поэтому уж будь добр улыбайся очаровательно, искромётно шути, исполняй клоунские трюки. Я делал это так много раз, что провернуть ту же схему сегодня труда не составит.       «По Арсению никогда невозможно ничего понять. У него всегда ''всё хорошо''. Он всё время активный, жизнерадостный, шутки шутит. На самом деле это вообще нихера не значит».       — Майя Олеговна, восхитительно выглядите!       — Просто Майя, Арсений. Ну сколько раз говорить?       — Прошу прощения, я заложник своего воспитания и литературы Золотого века, — целую ей ручку, складываясь вдвое в театрально-пафосном поклоне. На край сознания сползает укоризненное замечание, что меня заносит, но я небрежно смахиваю его в сторону, точно уведомление о спаме. Спектакль должен быть доигран! Только тогда огрехи превращаются в «так и задумано». — Ну я вас поздравляю с женихом! Наверное, давно уже мечтали?       — Да ну! Я не из тех мамаш, которые, едва пережив экзамены и выпускной, уже грезят поскорее ребёнка женить и нянчиться с внуками. В конце концов, женщина имеет право пожить для себя!       Она смеётся, и в этом смехе моментально узнаётся его смех, а в глазах вспыхивают те же искорки, что я всё время замечаю в глазах Шаста. Порой прямо пугает, до чего они похожи.       — Ты знаешь, ведь главное, чтобы счастлив был, — говорит она, и вдруг искорки меркнут, погашенные тревогой. Не буйной, не нервной, такой спокойной, печальной, отчасти беспомощной даже тревогой, какая бывает, когда «материнское сердце чует», что с сыном не всё хорошо.       Мне хочется её подбодрить, успокоить: в конце концов, все женщины ловят единый мандраж на свадьбах, да и про стереотипную неприязнь свекровей к невесткам столько анекдотов, что на стендап-концерт хватит. Паршивый, правда, но всё же концерт. Но вдруг она меняет тему, напрочь сбивая меня с курса.       — Давно тебя не видно, кстати, Арсюша.       Ласковое обращение из её уст неожиданно обжигает паяльной лампой.       — Антон говорил, вы вдвоём ещё в январе собирались заехать ко мне в гости, но что-то не получилось.       — Так и сказал? — сердце забило трахею, так что фраза осипла наполовину. — Кхм, даже странно... то есть, он же знает, что в январе у нас всегда очень много работы... Новогодние корпоративы, все декабрь-январь носимся белками в колесе, — под конец мне всё-таки удаётся взять себя в руки и выровнять невроз в голосе в привычную развязную весёлость. — Но мы обязательно это исправим, Майя Олеговна... Просто Майя! Этим же летом, это я вам обещаю.       И сбежать поскорее из-под её взгляда, в котором мне чудится то же, что и в Серёжином: слишком много понимания для того, кто не должен был ни о чём знать.

не дай ему сверху треснуть / от острых, извне достигающих нас пик

мы погибнем от них чуть погодя, после / сейчас из болезней только заплетающийся язык

      Я встречаюсь с Антоном глазами с разных концов многолюдного фойе. Бросаю поверх голов панический, вопросительный взгляд, не удержав.       Через мгновение понимаю, что он не мог слышать наш диалог с его мамой, а значит, конкретики слишком мало, чтобы привычно понял меня без слов. Да и контекст сегодня слишком широк, подумает ещё что-нибудь... не то.       Качаю головой небрежно, отмахиваясь. Забей, мол, всё нормально, ничего важного.       Действительно, что уже может быть важного? С минуты на минуту напудренная, напомаженная столоначальница в громоздких буклях затолкнёт его с Ирой на борт «корабля любви» и отправит в моря горя-радости-болезни-здравия на пожизненное, запечатав приговор штампом в паспорте. Всё, что было важно, но ещё не сказано, отныне придётся умолчать навек.       Я думал об этом все прежние месяцы, скучая до боли, изжоги, до тошноты. Но подойти опасался: не хотелось услышать повторно пресловутое «не нужён». Гонял эту мысль от стенки до стенки по черепу, как бильярдный шар по столу, но держал при себе, старался блюсти дистанцию дружеской. Потому что       его слова бьют больнее моих самых мрачных мыслей. Потому что             смотри, мне вообще ничего объяснять не нужно.             я и так уже всё понимаю, всё знаю. Смотри,             я всё ещё тебе друг,             ты можешь мне доверять,             я ничего никогда тебе не разрушу.       И давлюсь сигаретами до удушья.       Я справляюсь. Так мне казалось ровно до ночи мальчишника, когда коктейль алкоголя с отчаянием спутал все карты, сократил все дистанции, и мы снова проснулись в одной постели, где безбожно измятые простыни напоминали о том, как я затыкал себе рот, лишь бы не выпустить рвущееся «не уходи, не бросай, останься».       Прощальный секс до изнеможения с затхлым душком сожаления и печали. Не бывшие перед разрывом, нет. Так трахаются смертельно больные, зная, что завтра уже не настанет.       Мы пытались убить друг друга. Не от злости, но из сочувствия. Надеялись не проснуться. Но гнилое утро со вкусом похмелья и поражения всё равно наступило. Сапогом палача на грудь.

нас отсюда за руки вытянет / счастливое утро следующего дня

если хочешь продолжать, то, пожалуйста, продолжай

но, пожалуйста,

без меня

      Гости стекаются в зал торжественных церемоний послушным стадом пасущихся овец. Я сную между ними, точно неугомонная бордер-колли, здороваясь с теми, с кем ещё не успел, развлекая разминочными шуточками знакомых, пока повеление местной распорядительницы не усаживает меня на стул между Димкой и Серёгой.       Открываются двери, впуская молодожёнов. Все синхронно сворачивают шеи в их сторону.       Чёрт, ну как же ему идёт этот великолепный костюм. Даже платье невесты на его фоне проигрывает. Хотя, вероятно, я просто очень предвзят.       Я всем видом стремлюсь показать, как же за него счастлив, но вместо марша Мендельсона мне отчётливо слышится траурный Шопен. Сердце бьётся неровно, словно вот-вот споткнётся и остановится. Мысль, что здесь и сейчас всё кончится, перехватывает дыхание.       Больше я не посмею. Не потому что настолько верю в сакральную святость брака, а потому что он идёт сюда по собственной воле. Потому что предпринял столько шагов, чтобы сегодня быть здесь, держать её под руку, оставлять свой автограф в книге грёбаных регистраций, что больше нельзя усомниться: это его искренний, взвешенный выбор. Выбор, который я не решусь оспаривать, не потребую доказать.       Твоё право, Антоша. Похорони в этом ЗАГСе всё то недружеское, что между нами было. Оно и так уже мёртвым грузом давило на плечи, только мешая.       Он оборачивается, словно услышав мысли. Кажется, только затем чтоб поймать мой взгляд.       Всё хорошо. Не бойся.       Прощаю.       И вдруг вылетает из зала, так и не сказав «да».       Кто-то испуганно охает. Майя Олеговна прижимает ладонь ко рту. Ирина мама хватается за сердце. Я вскакиваю со стула одновременно с хлопком дверей, громыхнувших вслед Антону, и тут же напарываюсь на режущий Ирин взгляд, полный растерянности, но куда больше — ревнивой ярости. Будто это я во всём виноват. Словно одно только моё присутствие здесь всё портит.       Я видел его не раз, не сомневаясь уже, что она обо всём догадалась, просто молчит, как и все мы, играет по правилам. И сегодняшний день должен был стать её окончательной и безоговорочной победой. Она бы вышла отсюда женой и смотрела бы на меня с тщеславным триумфом, перестав меня опасаться. Точно всё это: свадьба, Антон и его добровольный выбор — лично её заслуга. И уж конечно, не зная, что я первым же сдался без боя.       Это должен был быть её день. Так всегда говорят про свадьбы. Женщины давно привыкли присваивать их себе. А теперь она едва держится, чтобы не вцепиться белоснежным маником мне в лицо.       — Переволновался чуть-чуть наш мальчик, — говорю, на максимум выкрутив жизнерадостность и растягивая ободряющую улыбку на всё лицо. — Верну его через секунду, и моргнуть не успеете!       Выбираюсь в проход.       — Диман, займись паникой, успокой невесту, а я схожу за Шастом, — последнее чуть слышным шёпотом, хотя в поднимающемся между рядов ропоте уже можно и не таиться.       Серёжа напоследок одаривает меня хмурым, будто недоверчивым взглядом, но подстёгнутый спешкой я не успеваю придать этому значение.       Антон отыскивается не сразу. Мне приходится покрутить башкой под заинтересованными взглядами ожидающих своей очереди. Я закрываю двери, заведя руки за спину, и прижимаюсь к ним лопатками ненадолго, будто боясь, что оттуда вырвется нечто вроде тайфуна, сметая всё на своём пути. Наконец, замечаю его чуть поодаль от скоплений народа.       Как же удобно, что ты у нас такой длинный.       — Эй, — беру за плечо, понижая голос до едва слышного, чтобы никто не пристраивался греть уши. — Антош, ну ты чё? На перекур выскочил? — клоунничаю. А как иначе? — Прям никак дотерпеть не мог? Там оставалось-то минут пять от силы.