and you're always there
14 марта 2025 г., 21:26
Белые стены были безмолвными свидетелями его терзаний. В каждом уголке этого пустого пространства он видел призрачный силуэт, который преследовал его, как навязчивый кошмар. Ее образ стал воплощением его страданий. Он готов был проклясть ее снова и снова, чтобы убедиться, что от нее не осталось ничего, что могло бы напоминать о ее существовании. Присутствие этой девушки сводило Нотта с ума. Каждый звук в комнате, каждый шорох и скрип, казалось, был наполнен ее голосом. Ветер за окном звучал как ее сладко-приторные обещания, которые он так отчаянно пытался забыть. Скрип кровати, на которой он пытался найти покой, был похож на ее жалкие всхлипы, которые Тео слышал в моменты ее истерик. Эти звуки, как зловещие тени, преследовали его, не давая ни минуты передышки.
Он чувствовал, как стены комнаты давят на него, словно невидимые руки, стремящиеся удержать его в плену своих воспоминаний. Ее образ, запечатленный в его сознании, был настолько ярким, что Теодор не мог избавиться от него, даже если бы захотел. Она была для него как наваждение, как проклятие, которое он не мог ни забыть, ни простить.
— Дрянь! — Громкий крик, словно удар хлыста, разрезает плотную завесу мучительной тишины. Ваза, некогда хранившая в себе хрупкие цветы мучителя его сознания, летит с яростной силой в стену, разлетаясь на тысячи сверкающих осколков. Стекло рассыпается по комнате, оставляя за собой сверкающие дорожки. Осколки разбросаны повсюду: на полу, у окна, у кровати. До конца он не осознает, кого ненавидит больше: Паркинсон или, быть может, самого себя, свою слабость, свои страхи, свои запутанные чувства.
Из коридора доносится тихий, но отчетливый стук её каблуков, эхом разносящийся по холодному кафелю. Этот звук Теодор узнаёт мгновенно: Паркинсон шла, как грациозная кошка — плавно и уверенно, каждый её шаг был продуман до мелочей. Её присутствие вызывает в нём целую бурю эмоций. Внутри вспыхивает огонь, сердце начинает биться быстрее, а паника полностью захватывает разум. Неужели она здесь? Неужели она всё-таки пришла?
Теодор не мог простить ей уход. Сколько бы он ни пытался найти оправдание её поступку, факт оставался фактом: Пэнси ушла. Её предательство оставило глубокую рану в его душе, и с каждым днем ненависть к ней лишь усиливалась. Он пытался убедить себя, что ему безразлично, что он не ждёт её возвращения. Но стоило ему услышать этот звук её шагов, как привычная ненависть быстро сменялась трепетным ожиданием. Это было похоже на то, как маленький ребёнок с нетерпением ждёт возвращения мамы с работы. Неужели она действительно придет после всех этих долгих дней, месяцев, которые казались бесконечными?
Дверь открывается тихо и медленно, словно нарушая вечное безмолвие этого места, где хаос царил уже два года. В этот момент, когда свет проникает сквозь щели, он чувствует, как сердце замирает. В дверях стоит она, её фигура окутана мягким полумраком. Она не шевелится, лишь её губы едва заметно улыбаются в прежней, давно знакомой улыбке.
Её черные локоны, словно тени, спадают на плечи, создавая изысканный контраст с её бледной кожей. Теодор не может оторвать глаз от этой картины. Он никогда не видел её волосы длиннее линии подбородка, но теперь они струятся по её худому телу, притягивая его взгляд.
Она стала ещё больше похожа на покойницу: синяки под глазами, нездоровая худоба, но он видит в этом не просто недостатки, а отражение её силы и стойкости. Она прекрасна в своей хрупкости, и он готов отдать ей свою жизнь. Он готов расцеловать каждый синяк и шрам, каждый изгиб её фарфорового тела, чтобы вернуть ей ту искру, которую она потеряла. В этот момент, когда время замирает, а свет и тень переплетаются, он понимает, что готов на всё ради неё. Она — его солнце, его надежда, его всё.
— Пэнси, — протяжно произносит он, и его голос дрожит, словно от холода. Один неуверенный шаг вперёд, и он замирает, будто боится обжечься. — Ты вернулась… Спустя два года. Ты вернулась…и
Её имя звучит в его устах как молитва, как заклинание, которое он шептал в ночи, когда луна скрывалась за облаками. Но она не отвечает. Вместо этого она делает несколько шагов вперёд, её движения грациозны и точны, как у кошки. Её бледные руки медленно тянутся к волосам, заправляя пряди чёрных локонов за уши. Её глаза, глубокие и загадочные, как омуты, встречаются с его взглядом, и в них он видит отражение своих собственных сомнений.
Полминуты они стоят молча, словно замерли во времени. Воздух между ними густеет, наполняясь невысказанными словами и вопросами. Она изучает его лицо, пытаясь прочесть в нём ответы на свои вопросы. Он смотрит на неё, словно пытаясь понять, что изменилось, что осталось прежним. Никто не знает, кто из них виновен в случившемся.
— Здравствуй, Тео, — наконец произносит она. Её голос звучит едва уловимо, он чуть выше шопота. Её руки раскрываются, словно приглашая его в свои объятия, предлагая тепло, которого он так долго ждал.
— Почему по комнате разбросано стекло? — спрашивает она, едва их тела соприкасаются в объятиях. Её голос звучит мягко, словно шелест листвы на ветру, и Нотт снова слышит его — тот самый манящий аромат свежей вишни и цветущего сада, который преследовал его все эти дни. Он замирает на мгновение, не в силах произнести ни слова. Его сердце колотится, а глаза наполняются слезами. Он крепче сжимает её, словно боясь, что она растворится в воздухе, как дым.
— Я не верил, — шепчет он, уткнувшись лбом в её плечо. Его голос дрожит, но в нем слышится надежда. — Клянусь, я не мог поверить, что ты вернёшься. Я думал, что это невозможно. Она молчит, но он чувствует её улыбку — тёплую, как солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи. Её присутствие окутывает его, как мягкий кокон, и он понимает, что всё станет так, как раньше. Всё станет хорошо.
— Ну как же я могла оставить тебя одного... — шепчет Паркинсон, её голос звучит мягко и обволакивающе, словно дымкой окутывая пространство. Её пальцы нежно перебирают его кудри, а второй рукой она осторожно вытирает слезинку, скатившуюся по его щеке. В её прикосновениях сквозит что-то неуловимо фальшивое, словно она пришла сюда лишь затем, чтобы поиздеваться над ним, подарить миг счастья и вновь раствориться в небытие. Её глаза, тёмные и бездонные, смотрят на него с загадочной улыбкой, но в них нет ни капли тепла.
— Что с тобой? Почему ты так улыбаешься? — спрашивает он с тревогой в голосе, его руки тянутся к её ладони, но она мгновенно обрывает его тёплый жест, словно обжигаясь. Её фарфоровая ручка вырывается из его холодных больших рук. Улыбка на её лице мгновенно исчезает, и её облик становится ещё более неживым, словно перед ним стоит лишь призрак из прошлого. Она отступает на пару шагов, её движения плавные и грациозные, но в них чувствуется скрытая угроза. Теодор делает шаг вперёд, пытаясь догнать её, но она лишь бросает короткое «стой». В её голосе звучит такая властность и холод, что он замирает на месте. Она делает ещё несколько шагов назад, пытаясь увеличить расстояние между ними.
— Ты так скучал по мне? — Её голос звучит как шепот, но кажется, что он эхом разносится по всей комнате, заполняя пространство таинственными вибрациями. Её эмоции меняются быстрее, чем тени на стене, словно она сама не может понять, что чувствует. На её лице появляется довольная улыбка, но в ней сквозит что-то безумное, как будто она смеется над самой собой, над всем миром. Её низкий, зловещий смех разносится по комнате, словно предвещая что-то ужасное. — Тогда почему же ты так ненавидел меня? Каждый день! Каждый, черт возьми, день, ты думал о том, как я оставила тебя! — Её улыбка сменяется гримасой ненависти, такой чистой и неприкрытой, что она кажется физически осязаемой. Ярость и неприязнь к нему переполняют её. Воздух в комнате становится густым, как туман, и парень чувствует, как он сжимает его грудь, не давая дышать. Он наблюдает за ней, словно загипнотизированный, не в силах отвести взгляд. Она делает три широких шага, и её фарфоровая рука, словно сотканная из теней, хватает уцелевшую часть стеклянной вазы. В её глазах горит огонь, который не погасить ни слезами, ни словами. Она бросает вазу в его сторону, и та с громким звоном разбивается о стену, оставляя после себя острые осколки. Её истерический крик, полный ненависти и отчаяния, эхом разносится по комнате, заглушая звон от ударов разбитого стекла. — Почему ты винишь меня? Разве есть в этом моя вина? — Её голос дрожит, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.
Он делает неуверенный шаг в её сторону, словно пытаясь остудить её пыл. Его намерение обнять её, прижать к себе, успокоить, исчезает в тот же миг, как он протягивает к ней руку. Но брюнетка просто испаряется, словно туман под лучами солнца, её присутствие растворяется в воздухе, не оставив и следа. Её громкий, зловещий смех раздаётся за его спиной, заставляя вздрогнуть от неожиданности и страха. Теодор резко оборачивается, но видит лишь её довольное лицо, искажённое тенью улыбки. Он вновь делает шаг к ней, пытаясь схватить её тонкую руку, но она снова ускользает, словно призрак, растворяющийся в ночи.
— Ты думал, что если возненавидишь меня, то забудешь обо всём, что сделал? — Её голос звучит насмешливо, с лёгкой хрипотцой, словно эхо из далёкого прошлого. Теодор в испуге поворачивается назад, прижимаясь спиной к холодной стене. Перед ним стоит Пэнси, её глаза горят безумным огнём, а в руках она держит кухонный нож, лезвие которого блестит в тусклом свете луны. Его словно окутывает паралич, он не может пошевелиться, издать ни звука, лишь смотрит на неё, чувствуя, как страх сковывает его тело. Она медленно надвигается, её шаги бесшумны, а улыбка становится всё шире, всё безумнее. — Так мило, так по-детски невинно! — Он видит, как Паркинсон поднимает нож, рассекая воздух рукой, словно готовясь нанести удар. Но в последний момент, когда он уже закрывает глаза, принимая свою участь, она вновь исчезает, оставляя его в одиночестве, в тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием.
Сидя на полу, Теодор ощущает, как его руки дрожат. Взгляд его устремлен вглубь комнаты, туда, где тени сплетаются в причудливые узоры. Он окружен осколками разбитого стекла, которые сверкают в тусклом свете, словно осколки чьей-то разбитой мечты. В его глазах — пустота, но в глубине души бушует буря воспоминаний, которые нахлынули внезапно, как шторм. Два года назад, в их большой и просторной гостиной, Пэнси Паркинсон танцевала под звуки их любимой мелодии. Её улыбка была яркой, как солнце, а глаза светились счастьем. Завтра у неё день рождения, и Теодор должен был подарить ей что-то особенное. Но он не купил подарок. Он не мог и думать об этом сейчас. Нотт уже окончательно решил поставить точку в их длинной истории. Он изменил ей, но сказать об этом — значит подписать себе смертный приговор. Она никогда не простит его, а он не может даже представить её с другим. Эта мысль разрывает его сердце на части, и он чувствует, как тьма внутри него разрастается, поглощая все светлые чувства.
— Пойдем, — мягко говорит Пэнси, подходя к нему. Её голос звучит, как мелодия, но Теодор слышит в нём лишь насмешку судьбы. Она берет его под руку, её прикосновение обжигает, как огонь, но он не отстраняется. Она не видит ножа, который он сжимает в другой руке. Для неё всё сейчас хорошо, она счастлива, она не знает, что её ждет.
Он неохотно вытягивает руку из её нежных пальцев, чувствуя, как её взгляд скользит по его лицу, полный недоумения. В её глазах он видит отражение своего страха, но она не понимает его. Она не может понять, что демоны внутри него уже давно захватили его душу. Они шепчут ему на ухо, что он должен сделать это. Должен закончить всё здесь и сейчас.
— Пэнс, я хотел поговорить... — Он говорит это очень тихо, словно рассказывает ей самую сокровенную тайну. В глазах Паркинсон он видит волну накопившегося на нее страха, и он полностью может понять её чувства: девушка была полностью уверенна в нем, видела с ним свое счастливое будущее, а он просто собирается оставить ее одну в преддверии того, как ей исполнится девятнадцать лет? Полностью закроет глаза на их долгую историю, длинной в восемь лет? — Я изменил тебе, я больше не люблю тебя, — Он соврал. Он всё ещё любил её, каждой частичкой своего гнилого сердца он любил Пэнси. Но не хотел говорить ей этого, ведь понимал, что так брюнетка возненавидит его ещё сильнее. — Но я не хочу, чтобы ты плакала. Прости меня.
По её щекам побежали слезы ещё раньше, чем он успел договорить свою речь. Паркинсон не могла поверить в то, что он поступает так с ней, ведь для нее он был самым близким и верным человеком, которого она когда-либо встречала.
— Не хочешь, чтобы я плакала? — С криком вылетает из ее уст, эхо раздается по всей комнате. Этот громкий истерический крик будет преследовать Нотта последующие два года, не давая ему прожить ни дня без мыслей о ней. Но он не даёт ей договорить до конца. Ярость берет в нем верх, но злится он совсем не не неё, а лишь на себя и свое безрассудство. Так, парой нескольких резких движений, он обрывает не только ее речь, что так и не успела толком прозвучать, но и недолгую жизнь своей возлюбленной.
Ему стыдно, он ненавидит себя за это. Проблемы с головой, вечная паника и тревога, гнев... Всё это будет медленно поглощать его следующие два года. Он ненавидит себя за то, что позволил себе этот поступок. И ненавидел её за то, что теперь он остался один... Мысли не давали ему покоя, Теодор готов был вечно вспоминать об этой трагедии, хоть это и делало ему больно.
Теодор Нотт медленно поднимается с холодного пола, его дыхание сбито, а сердце бешено колотится в груди. В его глазах застыла смесь отчаяния и боли, словно он только что пережил нечто невообразимое. Он оглядывается по сторонам, пытаясь найти хоть какой-то знак её присутствия, но комната, в которой он находится, кажется пустой и безжизненной. Белые стены, лишённые каких-либо украшений, давят на него, как каменные тиски. В воздухе витает запах его собственного отчаяния. Он чувствует себя пленником этого места, где каждый день похож на предыдущий. Его разум переполнен воспоминаниями, которые он не может забыть, даже если сильно захочет.
Вдруг он слышит тихий, но отчётливый шёпот: «Я всегда буду рядом. Ты не забудешь о том, что сделал». Этот голос проникает в его сознание, как игла, и вызывает бурю эмоций. Его губы дрожат, а слёзы начинают течь по щекам. Он готов продать душу, чтобы увидеть её хоть раз, прикоснуться к ней снова. Но Пэнси здесь нет. Она исчезла, как призрак, оставив после себя лишь эхо своих слов. Он панически ищет её, оглядывая каждый уголок комнаты. Но её нет. Словно она никогда не была здесь, словно это всё было лишь плодом его воображения. Он не может понять, что происходит. Это место должно быть тюрьмой для его разума, но сейчас оно кажется ещё более зловещим.
— Сука! — кричит он, не сдерживая своих эмоций. Его голос эхом разносится по комнате, отражаясь от белых стен. Он со всей силы ударяет кулаком о стену, и на его пальцах появляются кровавые подтёки. Боль немного отрезвляет его, но лишь на мгновение. Громкие всхлипы его рыданий заполняют комнату, которая, казалось бы, должна быть тихой и спокойной. Но здесь нет покоя. Здесь только боль и отчаяние. Это его собственная тюрьма, где Нотт вынужден сидеть под стражей своих воспоминаний. Каждый день он снова и снова проживает тот день, тот час, ту минуту. — Ненавижу, дрянь! — кричит он, снова ударяя кулаком о стену. Его голос звучит глухо, почти безумно. Он не может остановиться, не может справиться с этой болью.
Но вдруг он слышит тихий скрип двери. Его сердце замирает, а дыхание становится ещё более сбитым. Он видит, как перед ним открывается дверь, и в комнату входит один из докторов психоневрологической лечебницы, где Теодор находится последние два года своей жизни под круглосуточным наблюдением. Этот человек — часть его кошмара, часть его реальности. Доктор медленно подходит к нему, его лицо скрыто за маской, но Теодор чувствует его холодный взгляд. Он не говорит ни слова, просто стоит и смотрит на него, словно ожидая чего-то. Теодор знает, что этот человек не принесёт ему облегчения. Он лишь часть системы, которая держит его здесь, в этой клетке.
— Мистер Нотт, — наконец говорит доктор, его голос звучит спокойно и отстранённо.
— Вы снова нарушили режим. Это может иметь последствия.
