Безмолвная клятва

Сквозь бескрайние снежные просторы пробивался одинокий силуэт. Тяжёлые шкуры не спасали от пронизывающей стужи, а под ними, натужно поскрипывая, задеревенела кольчуга. С каждым шагом глухо позвякивало оружие. Ветер, словно живой противник, налетал то сбоку, то встречно, хватал за ноги колючей позёмкой и слепил лицо колким снегом. Он шёл, пока ноги не подломились сами, и он не рухнул коленями в снежную гущу. - Нет… - хрип выдохнулся в ледяную крошку. - Двадцать лет… Неужели всё зря? Где-то в глубине, в самом нутре, что-то судорожно сжалось. Потом вырвалось наружи, выкрикнутое в белый вой: - ВСТАВАЙ! ДОЛГ ДОЛЖЕН БЫТЬ ИСПОЛНЕН! Тишина. Лишь вой. Снег был безразличен. Он поднял голову. Белизна. Бесконечная, всепоглощающая, слепая белизна. Он стиснул зубы. Встал. Сначала на одно колено, упираясь ладонью. Потом на другое. Встал. Он двигался. Не шёл уже - ковылял, тело стало чужим, тяжёлым грузом. Внутри, сквозь рёв в ушах, проступали осколки. Лицо брата, ещё без морщин, с полуулыбкой. Затем другие лица - искажённые страхом, болью, мольбой. Рука лесника из Кедровой долины, кость которой хрустнула сочным, негромким звуком. Шепот старика-картографа: «Выше по ручью… там камень… клянусь…». Каждый голос, каждый взгляд был теперь частью его самого, гвоздём, вбитым в душу. Ползком. Это был уже не выбор, а единственная оставшаяся форма движения. Он не чувствовал рук. Лишь тупые удары в плечах да кровавые мазки, которые его пальцы оставляли на ослепительной белизне. Метель смешивала реальность с видениями. Иногда впереди, сквозь снежную пелену, ему мерещился силуэт - такой же, как он сам двадцать лет назад, идущий легко и уверенно. Он полз к нему. Силуэт растворялся. Голоса пришли не извне. Они звучали внутри черепа, тихо и чётко. «Пожалуйста, только не ей… у неё ребёнок…» «Я не знал его имени, клянусь могилой матери…» «За что?..» - Замолчите, - прошептал он в снег. - Ради него. Ради брата. Ради... Он не заметил, как упёрся во что-то твёрдое. Глаза, залепленные инеем, с трудом различали очертания. Шершавая поверхность. Камень. Самый обычный, замшелый валун, наполовину вмёрзший в землю. Всё внутри оборвалось. Достиг. Дополз. Он обхватил камень обмороженными руками, прижался к нему лбом. И тогда, как прорвавшая плотину вода, хлынули слёзы. Горячие, солёные, они оставляли на льду короткие, мгновенно застывающие бороздки. Он не рыдал. Он извергал из себя двадцать лет молчания, двадцать лет ненависти, двадцать лет пути, ведущего сюда, к этой холодной, безмолвной плите. - Прости… - проскрежетал он, и губы прилипли к камню. - Прости меня… Я не спас тогда. Я стал монстром, чтобы найти тебя. Учил быть лучше… а я… стал таким же как они, но по крайней мере я рад, что ты здесь Дыхание превратилось в редкие, хриплые всхлипы. Холод больше не жег. Наступала странная, пугающая теплота. Звуки отдалились, будто кто-то вынул вату из ушей. Он видел лишь шероховатую текстуру камня перед глазами. - Я нашёл… - выдохнул он последний тёплый сгусток воздуха. - Я дома. Пальцы разжались сами собой. Сознание не погасло, а растворилось в окружающей белизне, став её частью. Последнее, что он ощутил была тишина. Летом, когда снег в ущелье окончательно сошёл, здесь проходили двое. Они наткнулись на странное зрелище: полуистлевший скелет в ржавой кольчуге и клинком в скелете, обнимающий мшистый валун. Но не это заставило их замереть. Вокруг, на земле, где, казалось, ничего не могло расти, цвело море белоснежных колокольчиков. Их лепестки, чистейшие и нежные, выделялись на фоне высоких и крепких елей, величественных скал, они были не из этого мира, чуждого месту. Они окружали камень плотным кольцом, как охраняя покой того, кто наконец-то сдался. В воздухе стоял тонкий, едва уловимый, сладковатый запах, непохожий ни на что. Парни переглянулись и, не сговариваясь, обошли это место стороной. Некоторые могилы не стоит тревожить.