Верный пёс

Верёвки пережимают бёдра. Феликс их практически не чувствует. Как и себя. Голова какая-то пустая. По организму бегают иголочки, а в виски вкручиваются винты. Буквально: голову Феликса фиксируют в какой-то шлем. Открывают рот и натягивают на зубы что-то железное. Феликс кусается, и спину опаляет что-то горячее, а бедро прознает острая, резкая боль. Он хочет спросить, что происходит, или хотя бы открыть глаза, но не может: из горла доносятся только хрипы. Феликс дёргается и чувствует, как по спине прилетает ещё один удар. Все иголочки мигом направляются туда: жечь, колоть, танцевать. Феликс знает, что это кровь, его кровь, но он никогда не дружил с собственным телом, и потому единственное, что остаётся – это сипеть. Потому что во рту слишком сухо для полноценного крика. За что? Так тихо. Открыть глаза невозможно – на них плотная повязка, а сверху мешок. Феликс чувствует его щекой, когда вертит головой. Он связан и висит довольно давно: мышцы онемели и ослабли. Даже не будь эти охотники такими предусмотрительными – Феликс бы ничего не смог сделать. Сколько времени он уже так? Последнее, что он помнит – то, как пошёл за Солнечным Зверобоем. Обещал Минхо вернуться через пару дней максимум. Просил его не волноваться, потому что здесь недолго, и он не успеет соскучиться. А вот деревня без Высшего Вампира может пострадать. И что в итоге? Снова вляпался в неприятности. Феликс не успевает себя пожурить, потому что рот заполняет что холодное и шипастое. Феликс чувствует языком пупырышки, а затем, без предупреждения, оно толкается в глотку. Феликс давится и пугается. Не предмета в горле, а того, что не слышит. Ни собственных хрипов, ни движений этого, видимо, огурца. Ни собственных ощущений: тело как будто в ловушке. Депривация. Феликс ненавидит это ощущение, хотя давно уже привык к нему. Диета из кроликов даёт о себе знать: чувства выцветают, и становится уже всё равно. Держат на плаву только дети, работа и сила воли. И обычно Феликс с этим справляется, находя любовь в мелочах. Но когда его насильно лишают физических ощущений, ненависть начинает пожирать изнутри. Тёмное, древнее, нечеловеческое чувство. Феликс видит его чудовищем. Сегодня у него отвратительный потный запах, безвкусный цвет болотного эвкалипта и восемь тонущих в бесформенном мареве глаз. Оно облизывается, когда в рот Феликса толкается член, а задницу разрывает то, что было во рту. Феликс давится и пытается сосредоточиться на настоящем: член пахнет властью, потом и человеческим вожделением. А на вкус – солёная марь. Феликсу на секунду кажется, что этот вкус – единственное, что у него осталось, и пытается сфокусироваться на теле. Получается вогнать иголочки в руку. Феликс надеется, что движение его пальца никто не заметил, но в ту же секунду чувствует резкий, жёсткий удар по спине. Кажется, он раскачивается – лёгкий ветерок прошёлся по животу, очерчивая грани верёвок. Феликс пытается сориентироваться. И не смотреть на чудовище, которое подобралось ближе. Лучше отдаться ощущениям. Монстры там – снаружи. Долбятся в его тело, направляя иголочки к пояснице, к глотке. Ему сложно дышать, сложно соображать, даже чувствовать сложно. И для того, чтобы он проявил хоть немного реакции, его снова бьют. Феликс чувствует, как иголочки разбиваются пополам и шныряют в разные стороны. Половина – к глотке, вторая – к бёдрам. Они фокусируются не там, где в него проникают, а чуть выше. Вышивают на нём крамольное: «Отдайся тьме», и, извиваясь, проникают внутрь, чтобы повторить то же самое там, с другой стороны. Феликс пытается ухватиться за это чувство. Сфокусироваться на боли, потому что чудовище двинулось вперёд. Громко, с довольным, чавкающим звуком. Феликс зажмурился и в ту же секунду почувствовал прикосновение ладони к спине. На мгновение стало легче – ладонь была маленькой и тёплой. Приятной. Не похожей на ладонь чудовища, которое подвесило его. А через секунду в кожу начало впитываться что-то огненное, и Феликс закричал. Его любовно огладили: лопатки, спина, поясница. Обогнули пальцами рану и помассировали ягодицы. Это было бы даже приятно, если бы не было бесконечно горячо. Иголочки воспротивились и перевернулись, проходя сквозь мышцы Феликса и сбивая дыхание напрочь. Проще замереть. Возможно, тогда станет чуточку легче. На секундочку. А затем иголочки выбрались наружу: Феликс почувствует, как в местах прикосновения ладони выступает его кровь. Чудовище начало смеяться: гортанный, мерзкий звук прошёл, отразился от Феликса и усилился, заставляя того сжаться в испуге. Феликс не хотел и отчаянно замотал головой. А затем услышал мягкий, спокойный голос: – Будем говорить? Феликс закивал изо всех сил. Кто-то снаружи ударил его плетью, разбивая остатки кожи – вряд ли на спине осталось хоть одно живое место. И продолжил двигаться, хотя это почти не чувствовалось. Только неудобное, мешающее трение и то, как меняется давление, когда его раскачивают. Он услышал тихий, красивый смех и почувствовал, как изо рта вынимают пластину. Получается сомкнуть губы. Рот мгновенно наполняется слюной, но Феликс не может её сглотнуть – теряется. Чувствует, как по подбородку скатывается жидкость, и его медленно протирают мягкой салфеткой. – Надеюсь, Вы не против, что мой друг будет контролировать вас сзади, – мягкий, уважительный тон. Феликс мотает головой, а затем кивает, запутавшись, в ответ. Губы трескаются, когда он отвечает: – Это вовсе не обязательно, – боль от проникновения мешает говорить и срывает голос. По спине прилетает удар, разбивающий мышцы на острые, болезненные осколки. Феликс кричит, а чудовище довольно улыбается своими глазами и обходит Феликса вокруг – растягивает свои щупальца и приближается. Феликс чувствует, что оно ждёт и внимательно, неотрывно смотрит на него. – Мы вас так долго искали, – рука утешающе гладит Феликса по шее. – Дайте понаслаждаться победой, их немного осталось. Феликс воет. – Сперма Святых очищает, – доброе нравоучение в голосе и мягкие, нежные пальцы где-то на позвонках. – Что вам надо? – Феликс пытается подстроиться. Расслабиться. Сосредоточиться на голосе. Потому что если он позволит себе окунуться в боль – чудовище победит. – Вы знаете такого высшего вампира, – пальцы сжали его шею, – Минхо, кажется, так его зовут в эту эпоху, – голос нежный, чуть ли не равнодушный. – Если отпустите, я попрошу его не убивать вас, – Феликс пытается говорить миролюбиво. Сложно, когда по бёдрам проходится что-то острое, а его самого двигают как куклу, заставляя издавать мерзкие хлюпающие звуки. – Боюсь, – голос, в отличие от его окружения, не смеялся, – нам проще встретить его на нашей территории. Феликс снова воет. Чувствует, как в него кончают: чудовище облизывается, и от этого становится вдвойне мерзко. Он морщится и пытается раскачаться в обратную сторону, за что тут же получает удар. Феликс кричит и плачет – он больше не хочет держаться. – Ну-ну, – кто-то касается его щеки. Над мешком, – не плачьте, куколкам это не идёт. – Говорят, если в вампира много раз кончить, то можно создать новую жизнь, – Феликса шлёпнули по заднице так, что рука, мягко утирающая его слёзы, оказалась на плече, а он сам почувствовал, как падает сердце. И ветерок, трепетно окруживший раненую спину, на мгновение даже сдул боль. Чтобы она вернулась с новой, удвоенной мощью и проникла до самых рёбер: кто-то решил, что будет весело ударить его в живот. – Проверим? – взрыв смеха заглушил даже чудовище, которое, кажется, уже окружило Феликса. Он не услышал ответ: следующий член выбил из Феликса дух. Перед глазами на мгновение встало белое зарево. – П-пожалуйста, – Феликс молил не их, а чудовище внутри себя. Если оно не остановится, то… Феликс отчаянно замотал головой, думать об этом не хотелось. – Тяжело, да? – он почувствовал, как голову что-то оттягивает, вынуждая открыть рот. А затем – горячие капли во рту. Солёные. Феликс надеется, что это сперма, и послушно сглатывает. А затем его накрывает: иголочки становятся толще, ощущения в спине ярче, а член больше не кажется некомфортным, он раздражает, вызывает боль, дерёт и подчиняет. Феликс вскидывается в напряжении и рычит. Слышит, как смеются Рыцари и как сладко бьются их сердца. Хочется вырвать каждое. Или хотя бы позволить Минхо сделать это. Тот, что уже кончил, расслабленно улыбается: его улыбка довольная, раскрепощённая, он уверен, что совершил подвиг и встал на ступеньку ближе к Богу – вот так стучит его сердце. А тот, что дал ему кровь – спокойный, медленный, уравновешанный. Мирские желания его не волнуют. Он касается позвонков, и Феликса выгибает. Это не больно, в отличие от спины, но прошибает так, будто кто-то раздвинул рёбра Феликса и вынул оттуда сердце, заменив на тёмный, кровавый кристалл. Феликса трясёт. – Ещё? – палец скользит по большой губе, и Феликс сжимает рот. – Я не просил, – голос становится глубже, ниже. А боль в пояснице острее – кто-то кончил и погладил его по животу. Следующий вошёл, не дав Феликсу даже отдышаться. – Моим ребятам скучно трахать куклу, – прозвучало как извинения. – Так когда Минхо заметит, что Вас нет? – Я обещал ему вернуться до полнолуния, – Феликс пытается сконцентрироваться. Чудовище уже совсем близко – его глаз прямо напротив Феликса. Огромный, сверкающий, мокрый. Оно смотрит, выжидая, и Феликс чувствует тепло его щупалец. А иголочки повторяют, разнося надпись во всю спину: «Отпусти свою тьму». Больно, но можно справиться. Феликс не проиграет. – О как, – в голосе слышно разочарование, – значит, он уже нас ищет. Мальчики, давайте быстрее. Феликс чувствует, как на горле смыкается ошейник. Тяжёлый, холодный, металлический. Он фиксирует голову в неудобной позе – откинутой назад. Вслед за шеей напрягается и спина. Феликс чувствует, как перекатываются разбитые мышцы и сжимается задница – пульс чудовища позади ускоряется, и он, шипя, кончает в него. На этот раз оргазм ощущается острее. Как будто ядовитая стрела пронзает Феликса изнутри. Горячо, ярко, мерзко. Хочется плеваться, а фиолетовое марево подползает всё ближе. Почти вплотную. – Вы, – мягкие пальцы скользят по груди, – хо, – опускаются ниже, очерчивая верёвку, – ди, – и чистый, звонкий смех, контрастирующий с резкой болью – Феликсу вспороли живот. Звуки тонут в чудовище. Феликс пытается держаться: вслушаться в ругань солдата, чей член чуть было не задел Святой, зацепиться за ощущение боли, направить иголочки в пальцы, сместить, что угодно, лишь бы не поддаваться. Но не может. Боль слишком сильная, а Тьма внутри не может позволить Феликсу умереть. Она защищает. Обволакивает. Поглощает. И не даёт уйти. Феликс отключается. Он презирает себя за эту слабость: ну что ему стоит потерпеть. Они же люди. Всего лишь люди. И при всей своей вере не заслуживают того, что сделает с ними Чудовище. Он не видит, что творит с ними. Научился закрывать глаза: так легче им обоим. Умоляет не трогать, дать выжить, только выбраться. Мечется в своём подземелье, не смея поднять глаза или коснуться стены. Знает, что почувствует под пальцами. Страх, кость, кожу. Не важно. Это всегда будет чужая боль. То, из-за чего их боятся. Раньше Феликс думал, что это правильно. Обоюдная месть. Чудовища убивают чудовищ. Боль за боль. Погибшие дети за нерождённых, пепелище за разгромленный лес. Вся суть справедливости в этом круговороте из слёз, страданий и горя. Но.

Око за око сделает мир слепым.

Феликс просто хочет разорвать этот бесконечный цикл мести. Показать, что можно иначе. Быть выше, добрее, человечнее.

Феликс просто не хочет быть Чудовищем.

Он плачет о каждом. А потом всё заканчивается. Минхо баюкает его на руках. Феликс знает, что это он. Ещё до того, как он подошёл. Запах осеннего леса и свободного подземелья. Тепло сырых стен и трепет свечи на ветру. Так ощущается Высший Вампир, обрёкший его на это существование. Феликс обнимает его за шею и сворачивается на груди. Плачет и чувствует, как пальцы старшего касаются его волос: – Тише, – мягкий поцелуй в лоб, – есть выживший. – Д-да? – голос дрожит. – Да, только, пожалуйста, выпей немного, – Минхо говорит ласково. Этот тон он включает, когда Феликс совсем уж сильно достаёт его своим человеколюбием. Отказаться – значит подвергнуть пыткам живое существо. Феликс знает, что Минхо никогда не причинит ему вреда, но все остальные – пыль под ногами. Плохо, когда эта пыль попадает в лёгкие Солнцу. И не важно, что об этом думает сама звёздочка. – К-конечно, – Феликс послушно открывает рот. Его губ касается кубок, и Минхо направляет его голову, помогая. – Можешь открывать глаза, – с головы снимается обруч, а ошейник со звоном падает на пол. Феликс выдыхает и ведёт рукой по телу: следы от верёвок ощущаются потёртостями. Спина не болит. По крайней мере остро. И порез на животе уже зажил – даже шрама не осталось. Феликс сглатывает, представляя. Наверное, его внутреннее Чудовище вылезло именно оттуда. Раскидало мерзавцев и подлечило ему спину. Феликс тихонько смеётся и качает головой, прижимаясь к Минхо. – Не могу, – грудь высшего, его высшего, кажется безопасной. Она тёплая, вкусно пахнет, и Феликс знает – он защитит. И если бы Феликс слегка подождал… наверняка немного не хватило, ведь так? Он снова слабый. Феликс заходится в слезах, вжимаясь в Минхо, а тот укачивает его, утешая. Целует в висок и обещает, что такого больше не повторится. Он будет быстрее, не пустит его одного, поставит стену и соберёт ему все необходимые травы сам. Феликс знает, что дело не в этом, но всё равно успокаивается. Шёпот слишком чарующий, наверняка на нём используют магию. Это не страшно: Минхо звереет, если кто-то делает ему больно, а сейчас нужно разобраться с выжившим. Феликс всхлипывает последний раз и отстраняется. Открывает глаза. Минхо в одной рубашке, и Феликс недовольно морщится – за окном глубокая осень. Белый цвет ткани и пуговицы в виде серебряной геральдической лилии – символа первых королей. Феликс знает, как сильно Минхо любит такие мелочи. Некоторые он даже сам вышивал. И цепляется за них взглядом, успокаивая дыхание. Держится ладонью за край рубашки, а вторую Минхо смыкает в своей где-то у себя на плече. Так легче. Действительно легче. Феликс находит в себе силы улыбнуться. – Лучше? – нежное прикосновение губ к пальцам Феликса. Мягкий поцелуй каждому и пронзительный, внимательный взгляд. Обещание остановиться. Быть рядом. Не уходить и не переставать смотреть. Хотя Феликс прекрасно знает – захоти Минхо, и от единственного живого в этом подвале не останется и следа. – Да, – Феликс кивает и тянется за поцелуем. Он любит касаться губами старшего и чувствовать жар, разгорающийся внутри. Не так часто есть на это силы. Но сейчас поцелуй успокаивает, а не возбуждает. Возвращает в равновесие. Феликс кутается в этот запах опавших цветов как в одеяло и чувствует себя маленьким. В безопасности. – Ты меня наругаешь? – он усмехается. – Обязательно, – Минхо обещает и целует в уголок губ. Прижимает к себе. – Какая сладкая сцена, – голос такой же мягкий. Феликс слышит его как пощёчину и сжимается. Боль аукнулась следом: поднялась по бедру, кольнула поясницу и сконцентрировалась на спине. – Благодарил бы, что остался в живых, – голос Минхо холоднее льда, а ладони успокаивающе гладят по лопаткам, стирая то, что заставило Феликса напрячься. Вновь можно дышать. Не надо бояться побеждённого врага. Надо показать ему, что он не за то воюет. Феликс жмурится и напоминает себе это. Он ничего не изменит, если убьёт его. – Благодарю, – смешок и детский, игривый тон. Феликс не видит ничего, кроме рубашки Минхо и трёх пуговиц: тот не выпускает его из объятий, но ему кажется, что главный шайки, поймавшей его, шутливо поклонился. – Я в порядке, – голос немного дрожит, и Минхо цокает. Отходит в сторону, не отпуская при этом руку. Феликс смотрит. Парень, на вид не старше двадцати. Сидит около стены, раскинув ноги и улыбается кривой улыбкой. Лоб заляпан кровью, а из ноги торчит деревянный кол. Если не помочь – он её лишится. Феликс хмурится и подбегает. Ищет чем перевязать, и Минхо молча вырывает из человека кол. Он кричит, даже не пытаясь сдерживаться, а Феликс давит поверх раны, останавливая кровь. Минхо флегматично смотрит, пока Феликс мечется по подвалу в поисках бинтов и иголки. – Хочешь моей крови? Излечишься и если не умрёшь в ближайшие три дня, останешься человеком, – Феликс замирает. Минхо редко даёт такой шанс. Глаза человека усмехаются, хотя лицо скорчено от боли. Он откидывает голову назад и смеётся. – Давай, – и призывно открывает рот. Даже язык высовывает. Словно преданная собачка. Минхо пожимает плечами и прокусывает своё запястье. Феликс морщится – он не любит, когда старший так делает. То ли из-за того, что он причиняет себе боль, то ли из-за того, что ревнует. Сложно разобраться в собственных чувствах, когда на кону – жизни и целый мир. – Вкусно, – фраза относится не к крови. Феликс понял это по взгляду: так зачарованно Святой смотрел на то, как затягивается рана. – Что ты сделал? – Феликс не понимает. Он выглядит таким молодым. Мальчишка ещё. А уже управляет отрядом рыцарей. – Выпил кровь Высшего вампира! – в голосе ребяческое восхищение. – Теперь осталось не умереть! – он засмеялся сумасшедшим, низким смехом и, опираясь о стенку, поднялся. – Можешь переждать в нашей деревне. Никто тебя не тронет, – Феликс кивнул ему, подходя. – Как ты стал Святым? – О, тебе лучше не знать, Солнце, – человек протянул руку вперёд. – Меня, кстати, Сынмин зовут. – Неприятно, – крепкое у него рукопожатие, – Феликс.