Когда любимая — ананас

****

«— И как давно ты сошел с ума? — Ну-у, где-то примерно 3 месяца назад. Просыпаюсь я как-то утром, а у меня жена — ананас! Уродливый такой… Но я любил её!»

© Ледниковый период

****

       1. Квартира.        Тем утром мне предстояло открыть глаза. Проще ничего не придумаешь. Но сегодня просыпаться особенно не хотелось.        Казалось, мир словно затаился, нетерпеливо дожидаясь моего пробуждения. Стоит пошевелиться — активируется бомба замедленного действия. Это не предчувствие, твердая уверенность. Одно неловкое движение, и ядерной войны не миновать.        Потому я до последнего притворялся спящим. Порой, чтобы сохранить мир во всем мире, приходится жертвовать чем-то важным. Например, возможностью встать.        Я медведь, — пытаясь контролировать дыхание, говорил я самому себе. — Медведь в спячке. Не будите до весны. О, черт, сейчас и есть весна.        Тогда я — Джордж Вашингтон. Александр Македонский. Владимир Ильич Ленин... Кто угодно. Не хочу сегодня вставать. Лучше сыграть в русскую рулетку с шестью патронами.        Но притворяться спящим долго не получилось. По ощущениям две минуты. Нос предательски зачесался, я машинально поднял руку и... меня раскрыли.        Да, шпион из меня получился бы чудесным. Правда только на первые несколько минут.        — Доброе утречко! — послышалось рядышком. Над берлогой тире кладбищем тире мавзолеем случился десант.        Мне неохотно пришлось открыть глаза и встретиться с тобой взглядом.        Ты широко улыбнулась, наклонившись надо мной, как свет солнца, проникающий сквозь листву. Твои длинные струящиеся локоны едва не коснулись моего лица. Выглядели они растрепанными — как бы ты ни старалась привести их в порядок, они все равно сохраняли притягательную небрежность, напоминая воробьиное гнездышко. Волнистые и с рождения светлые, твои волосы отражали ту беззаботность, которую я всегда так ценил.        — И с первым апреля! — весело рассмеялась ты, неловко поправляя свои пшеничные локоны, которые прикрывали правую порозовевшую щеку.        Да, первое апреля. Я отлично помнил сегодняшнюю дату. Ведь ты, моя любимая, стала... ананасом.        Да, именно этого я и ожидал — розыгрыша. Правда... не думал, что он будет таким. Я представлял себе средневековое одеяние полководца или белоснежное платье невесты, но... ананас?        В нем ты выглядела забавно и немного неестественно — желтый костюм с темными ободками пятиугольников почти сливался с твоими ниспадающими на плечи волосами. А на голове — зеленая шапочка, напоминающая... видимо, листья ананаса?        — Вы готовы, дети? — неожиданно пропела ты. — Да, капитан! Я не слышу! Так точно, капитан! Ктоооооооо... Давай, подпевай!        Ты поднялась — долго находиться на одном месте тебе никогда не нравилось. И, продолжая напевать заставку американского мультфильма...        (— Кто проживает на дне океана? Спанч Боб Сквэр Пэнтс!)        отправилась на кухню нашей небольшой, не самой новой, но уютной квартирки.        Я неохотно приподнялся, огляделся. Ничего не изменилось — однотонные стены, которые мы планировали перекрасить еще три года назад, сохраняли свой унылый вид. Занавески, задернутые до пола, закрывали окна, и ни единого лучика не пробивалось сквозь них. Хотя оно неудивительно — мой взгляд упал на настенные часы — время... О, черт! И как меня только угораздило проснуться в полпятого утра?        — Кто побеждает всегда и везде? — весело приближалось к спальне. — Спанч Боб Сквэр Пэнтс!        Ты показалась в дверном проеме с наполненным подносом.        — Кто так же ловок, как рыба в воде?... Ну, подпевай...! Сидишь словно Наполеон в сожженной Москве. Совсем мрачный. Сегодня же первое апреля!        Ха-ха, словно ты не разбудила меня в такую рань. И почему тебе нравится появляться в такое время?        — Спанч Боб Сквэр Пэнтс, — слабо улыбнувшись, пропел я. Такие глупости подходили больше тебе, чем мне. Не зря люди называли тебя живым фейерверком.        Но я не мог удержаться, встретившись с твоими сверкающими глазами цвета пепельной розы. Ты однажды рассказала мне, что это редкое генетическое заболевание твоей семьи. И переживала, что наши дети могут его унаследовать.        Я успокаивал тебя и всегда говорил, насколько они прекрасны. Словно розы, покрытые дождевыми каплями. Ради тебя мне пришлось стать романтиком.        — Правильно! — ты устроила поднос передо мной. — А теперь поешь и побежали. Сегодня только ты и я! Помнишь, ты обещал сходить на свидание? Никакой работы, Райдер обещал нас освободить.        — Конечно, ты развесила в его кабинете карикатуры, призывающие отменить рабство, и целый день пела «Свободу попугаям!».        Ты беззаботно улыбнулась.        — Но ведь сработало!        Завтраком оказался тост с яичницей, вафелька с кленовым сиропом и крепкий бразильский кофе, от аромата которого запершило в горле. Не считая последнего, утренний прием пищи ничем не отличался от сотен других. Ничего особенного, но... Сейчас он оказался невероятно вкусным. Рядом с тобой любая еда становилась блюдом, приготовленным словно самим Спанч Бобом.        Да, кажется, тебе очень нравился этот мультфильм. По крайней мере, раньше наш телевизор не умолкал от смеха желтого квадратика. А мне он всегда казался сыром (имя меня нисколько не смущало). Пока меня не прокляли на арабском, попутно объясняя, что это, оказывается, редкая морская губка.        Тогда на следующий день я принес огромную упаковку кухонных желтых губок, приклеил на них двигающиеся глазки и расставил на тумбочке. Получилась целая секта поклонения крабсбургеру.        Помню, как радостно ты завизжала, когда мы вместе вернулись после работы. Уставшие, голодные и грязные, мы принялись расставлять Спанч Бобов на полочке и придумывать им имена.        «Этот будет Робертом, — решительно кивнула ты. — Вон какой серьезный, хоть сейчас на международный референдум решать вопрос о проведении другого референдума, на котором нужно придумать тему референдума для референдума, на котором придется думать, когда проводить следующий референдум по решению вопроса о следующем референдуме».        «Роберендум...» — перечитал я написанное на бумажке, которые мы приклеивали на зеленую сторону губок.        «Так даже лучше!» — довольно закивала ты, протерла щеку и размазала грязное пятно.        «Тогда этот... — предложил я. — Бобоскай. Мечтательный. Смотрит на потолок, будто там небо».        «Боброска, отлично», — записала ты.        И ты до последнего их хранила. Эти дешевые желтые губки с приклеенными глазками. Ты считала их сокровищем.        — Идем? — спросил я, облокотившись о дверной проем ванной. Я успел собраться, помыть посуду и немного прибраться.        — Секунду, — отозвалась ты, все это время прихорашиваясь перед зеркалом. Вот повернулась и счастливо улыбнулась. — Ну, что скажешь?        — Чудовищно....        (ты недобро нахмурилась)        — Чудовищно прекрасно, конечно.        Как же мне нравилось наблюдать за этими твоими сердящимися глазами и нахмуренными бровями!        — Хоть сейчас в музей сокровищ мира, — подмигнул я.        — А тебя на конкурс. Конкурс цундере, — немного недовольно пропыхтела ты.

****

       2. Свидание.        Первым делом мы отправились на пляж — места более романтичного не придумаешь. Но дело не в романтике.        Просто нам двоим нравилось чувствовать свободу, рождающуюся вместе с серебряными брызгами бирюзовых волн. Нравилось любоваться бескрайним морским горизонтом под всклокоченным тучами или обнаженным лазурным небом, вдыхать изъеденный солью воздух.        Пляж оказался пустым. Действительно, время стояло раннее. Но нам только лучше — комфортнее находиться только рядом с тобой. Когда не нужно притворяться.        Ты весело махала чайкам раскрытыми ладошками. Они тебя совершенно не замечали и пролетали дальше. А ты только беззаботно хихикала, словно это было самой веселой игрой.        Потом ты заметила замок, построенный мной из снега, перемешанного с песком. Эта зима выдалась особенно холодной, и его осталось еще немного.        Ты рассмеялась, когда пролетающая мимо чайка устроилась на моей голове. Нет, точнее, сегодня ты постоянно смеялась, и это было словно солнечный свет, проникающий сквозь вафельные облака. И мне самому хотелось улыбаться, наблюдая, как ты забралась на шезлонг и объявила себя царицей мира сего, а меня своим рыцарем.        В течение нескольких часов нам не требовалось ни слов, ни планов — лишь понимание, что этот момент наш, что мы сейчас вместе, свободные и счастливые.        А потом мы отправились в наше любимое кафе.        — Бутерброд с курицей, официант! — позвала ты, моя ананасина, устроившись за столиком напротив.        Но сотрудник находился слишком далеко, не расслышал. Тогда я позвал громче и повторил заказ.        — Ничего не будешь? — спросил я. Бутерброды с курицей тебе никогда не нравились, а вот мне наоборот.        — Не-а, — ответила ты и потрясла ладошкой. — Сегодня ты — мой завтрак, обед и ужин, Чейзи.        В последнее время ты почти ничего не ела. На любые предложения перекусить отрицательно качала головой и говорила, что тебе совсем не хочется. На мои слова, что ты прекрасна в любых пропорциях и геометрических фигурах, ты лишь смеялась и рисовала в воздухе треугольник. «Нет, мне правда не хочется», — говорила ты.        Это не могло меня не волновать. Но сейчас все это казалось таким неважным. Главное — ты рядом со мной.        После недолгого перекуса мы отправились прогуляться по городу. Ты постоянно заглядывала в первые попавшиеся магазины и улыбалась на мои усталые вздохи.        Тебя, как и всегда, привлекало все — от картин до теплой одежды, от кисточек до паяльников. Но мы ничего не купили. Тебе просто нравилось разглядывать красивые вещи, а вот смысла владеть ими ты не видела.        Особенно запомнился зоомагазин, куда мы заглянули первым делом. Ты всегда обожала миленьких маленьких зверушек. Однажды мы даже собирались забрать из приюта одного щенка, но не успели.        Ты остановилась перед пластмассовым вольером на деревянной подставке высотой около метра. Твои глаза так и сверкали завороженными искорками, рассматривая пушистые комочки — черных, пшеничных и пятнистых крошек-спаниелей.        Несколько малышей неуклюже перетягивали плюшевую морковку. Четверо устроились рядышком и мирно посапывали. Один отделился от остальных, растянулся на спинке кверху крошечными лапками. Стоило мне приблизиться к вольеру, щенок неловко кувыркнулся, приподнялся и прислонился к прозрачной стенке мокрым носиком.        — Какой милашка! — воскликнула ты, наклонилась и прислонила свою ладошку к вольеру.        — На тебя мордашкой смахивает.        — Скорее шерсткой. Мои волосы почти одного с ним цвета.        Щенок лизнул черненький носик, помотал длинными ушками и намеревался вернуться к своему, видимо, любимому местечку, как споткнулся, перекатился и оказался кверху лапками.        Мы переглянулись. И одновременно рассмеялись.        — Скорее моей...        — ...твоей неуклюжестью, — так же одновременно сказали мы. И снова залились приятным смехом.        После мы отправились на нашу лесную поляну. Пришлось вернуться за машиной и пробираться сквозь толщу полурастаявшего снега. Проще было запрыгнуть в вертолет — иногда мы нарушали правила и пользовались служебным транспортом. Но это беззвучное предложение мы оба проигнорировали. Ведь вертолет одноместный — а сегодня нам не хотелось отпускать друг друга.        — Красо-о-ота! — восторженно отозвалась ты, пробежавшись по кромке оставшегося снега. К вечереющим небесам возвышались дремлющие сосны, лохматые ветки полукругом обвивали наше спрятанное от всего мира местечко. — Помнишь, именно здесь мы познакомились?        — Конечно помню, — я глубоко вдохнул холодный воздух. — Мы с Патрулем грибы собирали, а ты вдруг свалилась с дерева и наставила на нас арбалет.        — Ой, я случайно, — смутилась ты. — Просто тогда мы со школьными подругами устроили фотосессию-косплей. Представь, ни души на десятки километров, а тут появилось шестеро парней. Попробуй не испугайся. А я решила, что нападение — лучшая защита.        Да, именно такой была наша первая встреча. Ты в костюме средневековой воительницы с наставленным на меня арбалетом и я — в грязной, специально для лесной работы одежде с испариной на лице.        Наши глаза на мгновение встретились, и случилось то, что называют любовью с первого взгляда.        Следующая наша встреча тоже оказалась случайной — мы пересеклись в круглосуточном магазине. Разминулись на кассе, но мгновенно обернулись, узнали друг друга и обменялись номерами.        Вскоре ты решила связать жизнь со спасательством, прошла специальную подготовку, с которой и многие парни не справлялись, и вступила в нашу команду. Не ради меня, конечно. Нет, тогда наши чувства не были настолько крепки. Просто тебе самой сделалось интересно.        И это стало нашим смыслом жизни — спасать чужие жизни, спасать друг друга от одиночества в моей маленькой квартирке. Спасаться от дождя под одним зонтом. Спасаться от сурового ветра реальности, согреваясь нашим собственным теплом. У нас, кроме друг друга, больше никого не было.        Я невольно улыбнулся. Оказываясь здесь, не мог не вспоминать, с чего все начиналось. И к чему это привело. Ни единого сожаления. А сожалеть в жизни приходилось о многом. Но только не о моей любви к тебе.        — Смотри, закат, — ты подняла руку и указала на красное солнце. — Чейзи?        Покраснело не только солнце. Но и мои глаза.        Ты удивленно посмотрела на меня, подскочила и остановилась рядом.        Единственный раз, когда я плакал перед тобой, случился, когда на одной миссии мы не смогли спасти ребенка. Мне хотелось выглядеть сильным в твоих глазах, хотелось быть твоей опорой. Ты знала это, но все равно удивилась.        Время застыло. Для нас обоих. В этот момент, когда мы, словно дети, прислонились друг к другу и стояли, вместе плакали. А солнце таяло. Таяли и наши поцелуи. Твоя кожа была холодной.        — Ну ты чего? — хмыкнув, слабо улыбнулась ты. — Ведь все хорошо, правда?        Неправда.        — Все останется как всегда.        Не останется.        — Знаешь, у меня такое чувство, будто я хотела сказать что-то важное... Не помню...        Ты неловко качнула головой. Открылась щека, которую все время прикрывали волосы. На коже показался чудовищный шрам.        — Я всегда буду с тобой, Чейзи.        Будешь. Но только первого апреля.        Растаяли последние лучи солнца, и твое тело в костюме ананасины растаяло вместе с ними.

****

       3. Шутка.        Я бесчувственно свалился на холодный снег, не чувствуя ничего, абсолютно ничего, кроме уродливой боли, ледяной хваткой сжавшейся на сердце. Я разрыдался, я задыхался, глотая слезы и горький ком, глотая самого себя и собственную дрожь.        Мы были подобны волне и камню. Ты любила шутки. Я оставался всегда слишком серьезным. А когда спросил, будешь ли ты моей девушкой, ты ответила:        «Нет. Я стану твоей первой шуткой».        Станешь. И стала. Ты умерла первого апреля.        «Если погибать, то только равноценным обменом — отдав жизнь ради спасения другой жизни», — так говорила ты.        Но твоя смерть была отвратительной случайностью. Не героическим подвигом, о которых ты так сильно мечтала.        Все произошло слишком быстро.        Тысячи раз мне вспоминался твой последний звонок, что заевшей пленкой снова и снова прокручивался в голове, прокручивался до тошнотворной боли, прокручивался, пока я захлебывался и заживо развалился на бурлящие части, прокручивался повсюду, прокручивался и опять прокручивался... Оставалось шесть минут до разделения нашей жизни на "до" и удушливое "после".        — Сегодня только ты и я! Помнишь, ты обещал сходить на свидание? Никакой работы, Райдер обещал нас освободить. Готовься, тебя ожидает сюрприз!        Да, сюрприз... Сюрприз в виде машины, пьяного водителя и скрежета тормозов.        Ты всегда была невнимательна и легкомысленна на дорогах. Считала, что ничего плохого не случится, и слишком доверяла людям. За что постоянно слышала от меня беспокойные упреки. Но они не помогли.        После нашего короткого звонка ты набрала Эверест. Потом она рассказала, что твой голос горел таким воодушевлением, словно ты собиралась рассказывать нечто самое важное в твоей жизни. Жизни, которая в одну секунду оборвалась. Просто глухой мощный удар, битое стекло, сигнализация... Прости... Но на самом деле я рад, что не слышал этого. Что не со мной тогда ты говорила по телефону...        Умерла ты мгновенно. Не успела осознать случившегося. Просто хрясь! И твое тело переломалось. А вместе с ним переломался я.        Что последовало за этим? Не помню. Не хочу вспоминать!... Все сковало болезненной пеленой с того момента, как я беззаботно поднял трубку и мне сообщили... Кажется, я бросился бежать. Помню белые, кружащиеся перед глазами стены больницы. Я падал на колени. Я унижался и ползал по полу. Я умолял врачей и медсестер спасти тебя, вернуть из морга. Задыхался и кричал, что все это тупая ошибка. А они... пытались поднять меня, успокоить, объяснить. Все смотрели своими глазами, полными жалости. Но я никого не слушал.        Потом мелькающие фонарные огоньки, от которых ежесекундно тошнило, потом меня доволокли до квартиры. Это Маршалл забрал меня. Я вырывался, выл бешеной псиной, падал и постоянно стремился куда-то уползти... Я обещал задушить уебка, посмевшего сесть пьяным за руль («Сдохни, сука! Сдохни! Сволочь!»). Впрочем, некого было убивать. Только если самого себя. Тот самый уебок скончался на пути в больницу.        А потом... Истерики, алкоголь, рвота, сигареты. Крепкий бразильский кофе. Рвота. Пустые бутылки. Крыша. Ветер. Мольбы остановиться. Потолок, холодная половинка кровати. Алкоголь. Пустота. Рвота слезами. Рвота самим собой. Привкус металла. Пустой щелчок. Алкоголь...        Бесконечный круг моего персонального ада разорвал Райдер. Он навестил меня и слова не сказал, почему я столько дней отсутствовал на работе без объяснительных. А нечего было объяснять! Он сел рядом и достал из-за куртки странную объемную стопку. Протянул мне. Я мгновенно отвернулся.        Сколько можно!? Сколько можно резать меня!? Резать плоть, душу, горло!? Сколько можно!? Хватит!!        Но стопка оказалась в моих руках. То оказался фотоальбом. Посередине надпись: «С днем рождения, Чейзи!».        — Она не дождалась каких-то нескольких дней. Так хотела его подарить, — пояснил Райдер. — Так боялась, что ты найдешь его и оставила на работе.        Да, мне вспомнилось. Как ты растерянно замахала ручками и прикрыла дверцу шкафчика, когда я случайно заглянул в него. Так ты... приготовила подарок.        Руки отказывались меня слушаться и принялись листать альбом. Первой оказалась фотография, сделанная с ветки дерева. На ней шестеро парней собирали грибы. Ты сделала его в нашу первую встречу. Чтобы, если вдруг мы маньяки, полиции было проще нас найти.        Потом сотни наших совместных фотографий. Глупых и красивых. Праздничных и неудачных. Ты сохранила их всех.        Сохранила момент, когда на мою голову приземлилась чайка и улетела, только когда ты предложила ей хлеб. На фотографию запечатлился момент: ты с горбушкой в правой руке, чайка на моих растрепанных волосах и мое замученное лицо.        Другая фотография — поцелуй на фоне розово-пурпурного заката. Тогда тебе хотелось сохранить что-то нежное.        Третья — день рождения. Ты держишь в руке кусочек тортика, я — камеру. На моей голове сразу два праздничных колпака, словно рожки. Это ты поставила их. Твой колпак на лице и напоминает клюв.        И так десятки самых разных фотографий. Наше первое свидание или обеденный перерыв, лесная прогулка или простая закупка в магазине, завтрак или горная экскурсия. Я и забыл, насколько сильно ты любила фотографировать.        Я рыдал. Снова. Рванная изнутри рана разорвалась глубже, разорвалась уже окончательно. Я захлебывался, я проклинал тебя и самого себя, я... я чувствовал странную боль, затопившую все мое существо. Она отличалась от прежней боли. Она была словно мыслью...        Я рад, что встретил тебя.        Тебя, что стала для меня подобно солнцу. Тебя, подарившей моей жизни столько незабываемых моментов. Тебя, что показала мне, насколько это больно — потерять тебя.        Последняя страница. Я обомлел. Уронил альбом на колени и поднял вложенную бумажку с фотографией.        — Нет! Нет, нет, нет! Не может быть!        Я вскочил, трясущимися руками схватил с тумбочки полупустую сигаретную пачку и закурил прямо в квартире, продолжая перечитывать короткую строчку с бумажки. Райдер понимающе помрачнел.        «Ты станешь папой, Чейзи!».        И фотография положительного теста.        Теперь мне отчетливо вспомнилось: перед смертью ты почти перестала есть.        У тебя всегда было странное отношение к детям. Ты боялась однажды стать матерью. Боялась, что не сможешь стать хорошей родительницей, что твоему ребенку придется расти несчастным, как пришлось тебе. А еще ты боялась генетических заболеваний и всей ответственности воспитания. Боялась всего. Потому могла неосознанно перестать есть — тело и душа твои пытались отвергнуть зародившуюся в тебе жизнь.        За день до твоей первоапрельской шутки мы просиживали своей заслуженный выходной за просмотром случайного голливудского фильма, и ты неожиданно спросила:        — Как думаешь, из тебя получился бы хороший отец?        — Не знаю, какой из меня отец, но уверен, что ты стала бы прекрасной матерью, — ответил я, не предав тому значения. Ты любила беспричинно задавать рандомные вопросы.        Но, видимо, мои слова оказались решающими: ты успокоилась, приняла нашего ребенка и хотела рассказать о нем. Рассказать первого апреля. И, возможно, этим же собиралась поделиться с Эверест, когда позвонила ей тогда на пешеходном переходе.        Но ты не успела! Ты погибла. Погибла первого апреля!...        Твое появление в моей жизни было словно шутка — спрыгнувшая с дерева средневековая воительница с арбалетом. Твой уход был словно шутка. Но, знаешь... мне никогда не нравился черный юмор.        Но главная шутка в том, что ты не осознала собственной смерти.        Спустя год ты появилась в половине пятого утра, появилась из воздуха в платье принцессы, сотканным словно из лунного света. Появилась и беззаботно улыбнулась, протянув мне крепкий бразильский кофе — прежде мой любимый, но один запах которого теперь вызывал у меня приступ тошнотворного отчаяния.        — Сегодня только ты и я! Помнишь, ты обещал сходить на свидание? Давай проведем этот день вместе!        Я обомлел, огляделся в поисках бутылки. Но нет. Ничего не оказалось — я старался больше не пить. Время немного загнуло боль.        — Чего стоишь, будто призрака увидел! — рассмеялась ты. — Пошли, Чейзи!        Я никогда не забывал о твоей смерти. Воспоминания прокручивались в кошмарах и спустя столько времени... Конечно, я все помнил! Помнил, но тогда, услышав твой нежный голос, заставил себя забыть. Не ради самого себя. Ради тебя. Ведь ты даже смерти своей не осознала. И для тебя это первое апреля наступило впервые. И я захотел сделать его самым счастливым днем в твоей жизни, каким он и должен был стать изначально.        Как сегодня, мы вместе провели целый день. Но стоило последним лучам солнца растаять, ты растаяла вместе с ним со словами:        — У меня такое чувство, будто я хотела сказать что-то важное... Не помню...        Снова беспросветная пелена, снова круговорот моего персонального ада, выкарабкаться из которого стоило мне трех месяцев. Но я был счастлив. Счастлив, что мы смогли провести вместе этот последний день... Последний... Ага.        Твоя шутка не заканчивалась.        Ты появилась и на следующий год. Пришла и сегодня. Появишься и на следующий и дальше, дальше, дальше...        И каждый год, пока смерть не прекратит мои страдания, я продолжу встречать тебя первого апреля, шутить вместе с тобой. Ты снова придешь в смешном костюме, и снова окружающие не будут замечать твоего присутствия. И снова... Я останусь совсем один.        С первым апреля, Скай.        Ты — моя прекрасная шутка.