Сборник семейных анекдотов

Катя бы никогда не назвала себя настоящей хозяюшкой – культура «кухонного гнёта», уничтоженная ещё в далеком семнадцатом, крепко добитая войной, её не коснулась. Большего желания готовить, тем более убираться, тоже никогда не теплилось в Нечаевой. Уже год и дольше как Нечаевой. И лишь поэтому она вместо любого другого полезного дела она крутится у плиты в выделенной ей с Серёжей квартире, силится вспомнить, как готовила борщ мама. Оказывается, задача ещё более недостижимая, чем танцевать балет или, например, быть напичканной полимерными приборами партизанкой. На одной конфорке бурлит, кажется, говяжий бульон с большими кусками жирного красного мяса. На другой – сковорода с луком. Стучит нож о деревянную доску – Катя готова поклясться, что в борщ идёт морковь, а если не идёт, значит это её авторское решение. Кулинария – не наука, можно и извернуться. Тем более, что готовит она отнюдь не для себя. Тот, для кого она готовит, не побрезгует, кажется, ничем. Муж. Сергей Нечаев, если проще. Для Кати – большая голодная дыра, в которую заходит всё. Пёс, не иначе. Воля Нечаева – он бы ел кастрюли перловки с фаршем и был бы невероятно счастлив. Он целует в щеку мохнатой мордой, бурчит, что голоден, и скрывается где-то в неглубоких недрах квартиры дико довольный. Точнее, поцеловал и скрылся, уже минут десять как. И Катя, облаченная в домашний халат и фартук, словно в верную гимнастерку, сражается с морковью, потому что больше не с кем. Отпуск. Сеченов с Кузнецовым, будь те неладны, сговорились и подло в один день вывалили на Нечаеву две новости – Катя теперь старлей и на неделю в заслуженном по факту службы в отпуске. Конечно, с верным мужем. «Дёрнуть можем в любую минуту, не расслабляться» из растянутых в довольной улыбке уст Кузнецова кажется будто бы ироничным. Не дернет их никто, но дежурная фраза – она и в Африке дежурная. Остается недовольным взглядом ускорять процесс жарки лука с морковью. Откуда в матери было столько сил на готовку – Нечаева не узнает никогда. Ну или не сегодня. Толи шкварчание овощей, толи собственные мысли о предательском отпуске – Катя смеет в собственном доме сбавить обороты бдительности. На минуту, на две – этого хватает, чтобы оказаться в воздухе, вниз головой, явно не по своей воли. — Нечаев! – а кто ещё? Под талией мокрое горячее плечо, перед лицом широкая спина в испарине – стоит выпрямиться, пока кровь к голове не прилила, — на спине да бедрах широкие руки. И всё влажное, пахнет каким-то мылом с берёзой и отвлекает. Каждое движение Кати ловко пресекается единичным движением рук. Вырваться можно, если бы хотелось. – Медведь недорезанный, опусти жену на землю! Кто так делает?! Я тебе суп готовлю, а ты мешаешь. Еще и халат намочил… — Так давай снимем, — Катя не видит лица, но слышит хищную улыбку. Не умеет Серёжа врать и лукавить, не шпион и далеко не партизан, как ни крути и не пытайся. Такой лёгкий, хищный прищур, гадкий собственный план, в котором Катино участие сродни мешку картошки – быть доставленной из пункта А в пункт Б. Пункт А – кухня. Второй угадать несложно, особенно когда лапище мужа лезет под халат, сама по себе горячая, а от испарины холодная. Лезет, пока Нечаева ногами в воздухе дрыгает в протесте. А что поделаешь, когда муж – амбал? Любящий, блин. — Я тебе суп готовлю, голодающий. Или ты новую жертву выбрал? Сразу говорю — невкусная, волче, у меня мясо черствое, — смелое заявление, которое несомненно требует проверки. Волче оттого, что морда пушистая – Катя чувствует на оголенном бедре грубую бороду, влажный язык, и пусть он её совсем не слушается, это приятно. Приятно и смешно до тех пор, пока на нежной коже не смыкаются зубы. Несильно, недолго, но щекотно и под удивленный взвизг жены Серёжа оставляет на чужой коже первый и не последний по плану след. Гогочет довольно, утробно, всем телом – Катю аж трясет поверх широкого плеча. – Скотина! — Не кричи, стрекоза, соседей распугаешь, — Сережа перехватывает Катю удобнее, так, чтобы и той ничего не пережало, и ему только одну руку приходилось задействовать. Второй хозяйничает на конфорках – ложкой зачерпывает бульон, гадко сюрпает, лишь бы жену побесить, крадет недожаренный лук и морковь со сковороды, выключает питание. – Вкусно, ниче не скажешь, не уж-то от матери научилась? Только врать нехорошо – мяско у тебя, Катьк, сладкое, мягонькое. Я просто расставляю приоритеты! — Хреновые приоритеты! Ты десерт перед основным блюдом пробовать собрался? Тебе Дмитрий Сергеевич не рассказывал наверное – сексом не наешься, — Катя чеканит слова из-за спины, словно разозлено, но Нечаев на то и муж, чтобы слышать в голосе игривые нотки. — А борщом не натрахаешься! – Нечаеву его слова кажутся верхом логики, Кате – глупой-глупой шуткой. Такой, что вся напущенная на голос злоба сбивается моментально, когда она начинает заливаться смехом. «Смотря как постараешься!» хочется воскликнуть и возразить, но из груди рвется смех, а горячая рука жмет аккурат в самых нежных местах бёдер. Нечаев никуда не торопится, стоит над кастрюлей и как верный пёс ждёт команды фас. Не обязательно вслух – хватает тонкого острого коготка кати, ведущего линию по позвоночнику, рейс «поясница-лопатки». От него бегут электрические заряды вплоть до самых кончиков пальцев, бьют в диафрагму, Нечаева чует задор мужа в резко сомкнувшихся пальцах и неожиданном вздохе. Или тихом хитром рыке. – Зато тобой очень даже. Когда Катя с гулким ухом падает с плеча на не заправленную с утра кровать, на ней до сих пор висят и халат, и дурацкий фартук. Она выглядит семейной, такой, что Нечаеву не снилось в лучших снах. Он весь путь до спальни болтал ей вслух глупости, и сейчас она, сомкнув колени, продолжает смеяться куда-то в ладонь, лишь бы соседей своими повизгиваниями не напугать. Что может быть привлекательнее смеющейся жены? Только голая смеющаяся жена. Нечаев опирается коленом о кровать, лезет рукой за спину, чтобы развязать халат, и Катя улавливает каждое движение – выгибается, отнимает спину от простыней, в красивый мостик. Завёл себе в жены балерину – пожинай плоды, чувствуй, как пальцы прекращают слушаться, стоит взглянуть на неё дольше момента. Они сдаются, а узел, черт, не торопится развязываться. — Намучаешься когда-нибудь? – она прерывается на приступы смеха и не торопится помогать. Косится хитро, на лицо Нечаева, теперь забавно хмурое, и не собирается помогать. Зато, когда завязки поддаются, вытряхнуть её из фартука остается делом практики. Под ним сдается ремешок халата, съезжает с кожи на кровать и не будет больше мешать. Первые касания губ, языка к шее всегда пускают по коже табуны мурашек. Борода вызывает очередной приступ смеха. – Ууу, колючая морда, щекотно же. — Приходит как-то мужик в магазин, — Нечаев, кажется и не слышит её. Покрывает шею поцелуями, плечи – укусами. Лезет широкой грубой ладонью под домашний халат, гладит осиную талию почти хищно. Пускает слюни, так, что по слегка смуглой коже тянется дорожка влаги, и между этим всем умудряется что-то бормотать. А Катя, прикрывая глаза, слушает вполуха, руки вытягивает над головой, чтобы скользкая ткань призывно спадала дальше, оголяла тело. Не дай бог Нечаев от дела отвлечется. — Говорит: «Знаете, я недоволен своей половой жизнью и действиями правительства», — Катя сама даётся в руки, словно кусок дорогого китайского шёлка или прирученная кошка. Серёжа редко трогает и то, и другое, и невероятно часто касается жены. И всё равно ему её невероятно мало, хочется ближе, теплее. Он нависает над ней, тонкой и хитрой, вытянутой, словно проволочная игрушка, прижимает горячей грудью к кровати, чтобы не вздумала даже дернуться и почувствовала, как у него сердце от её мостиков колотится. Запускает руки под резинку трусиков. И дышит, дышит, дышит, пыхтит, как загнанный пёс, уже раскаленный и раззадоренный – ему не нужно много, чтобы завестись. Хватает только Кати и её красоты. Горячее сбитое дыхание поднимается от яремной ямки к самым губам, и когда Катя тянется к ним ближе, за поцелуем, Серёжа шепчет снова. — Дайте мне, говорит, резиновую куклу Молотова. — Идиот! – томный настрой сбивается в секунду. Катина голова падает обратно на простыни, короткие пряди разлетаются по ткани, и она снова глупо смеется над глупым анекдотом. Отодвигает ладошкой бородатое лицо подальше, даже когда меж тонких пальцев просачивается горячий язык мужа. Серёжа не привередливый, не стоит даже задумываться. Он пачкает кожу в своей слюне, обхватывает губами, прикусывает с самой довольной улыбкой – А вдруг нас подслушивают, а? — Ммм.., — Серёжа отвечает не сразу, лишь когда становится уверен, что испачкал руку жены полностью. – А может ещё и подсматривают? Ну, для полноты картины? Три политических анекдота, не считая голых агентов. Комедия в два акта! — В два? Тебе сил-то хватит, Нечаев? – хватит. Катя точно знает, что мужу хватит сил и на два, и на три акта этой дурацкой игры. Но так иногда хочется поддеть мужа за живое ноготком. Задать вопрос, взять на слабо, а самой развести коленки и выгнуться снова. За Серёжей всегда смешно наблюдать в такие моменты – его взгляд стекленеет, отражает предмет внимания. Вот он смотрит на живот, вот поднимается взглядом к аккуратной груди. Катя даже может повторить траекторию взгляда пальцами, и обязательно это делает, и следит, как тяжело муж сглатывает. И дышит на счёт, чтобы не думать о своём возбуждении ради весёлой игры. – Ну, иди сюда, Серёжа. Только слюнями меня не закапай. Серёже нужно время, чтобы выйти из транса. Не знает, что сложнее – оторваться от красивого тела или перестать следить за движениями тонких пальцев. Опускается обратно к шее, кладет руки на осиную талию, чтобы подвинуть Катю ближе, прямо к паху, прорычать утробно от близости чужого влажного тепла к уже требовательному стояку. Всего два слоя ткани. Хочется бурчать, что она зачем-то дома под халатом трусы носит, но язык занят сладкой кожей, а мысли – недвусмысленными картинками. Он не сможет выполнить Катину просьбу, закапает её всю. Везде. Обязательно. Не только слюнями. На каждый укус она отзывается тихим вздохом, закусывает губу, он точно знает, он уже наизусть выучил, как и где ей нравится и хочется. Вместе с губами вниз спускаются ладони, обрамляют тазовые косточки, стягивают наконец-то чертово бесполезное белье куда-нибудь вниз, с бедер, чтоб не мешало, и сверху снова раздаются одобрительные смешки. Женская рука ложится на голову и отрезвляет очень ловко. Когда Серёжа отнимает лицо от напряженного живота – Катя достаёт изо рта блестящие от влаги пальцы. Короткие ноготки. Удобно в ежедневной жизни, ещё удобнее внутри себя. — Иди «норку» возьми, слюнявый ты мой, — ага. Норка. Серёжа грузится секунду и подрывается, чтобы обойти кровать и в тумбочке откопать упаковку презерватива и баночку косметического вазелина. — Блин, Кать, как думаешь, че мы с этой хренью аптечной страдаем? – Нечаев силится открутить железную крышечку. Крышечка не поддаётся. Это не сбивает настроение, уж точно не отменяет узости в трусах, но заставляет тянуть время идиотскими разговорами. – Полимер Сеченова, наверное, хорошо бы зашёл. Он же не яд, вроде? — Прости? – голос жены из-за спины сладко сбит. Сипит. Нечаев не оборачивается только чтобы растянуть себе удовольствие прислушаться к томным вздохам Катюши. Представить каждое аккуратное движение пальцев у неё внутри. А внутри влажно, горячо, узко. Нет, настрой до сих пор на месте. Катя же долго думает над ответом, закатывая лишь иногда глаза, чтобы взглянуть на Серёжу у тумбочки. И хорошо, и к черту этот борщ, так хорошо растягивать себя с мыслью, что скоро на неё снова обратят стеклянные влюбленные глазки. Она мычит сдавленно, прежде чем заговорить снова. – Ага, обязательно. Так и спроси его, Серёж: «Дмитрий Сергеевич, сделайте мне смазку, а то жену на вазелине любить неудобно» — Тебя, Катьк, хоть на сухую удобно. Я ж о тебе думаю, — Катино запястье легко обхватить рукой, с влажным хлюпом достать пальцы из лона и положить себе на язык. Солёная слегка, хорошо. Нечаева слегка помутненным взглядом смотрит за чужим старание вылизать её руки и больше не мешает, словно куколка. Не возникает, позволяет Серёже закинуть руку себе на плечо, развести ноги, не зря она шпагату училась. Раскатывая презерватив, он выглядит до забавного серьезно, правда беспокоится о её комфорте. Только входит, как всегда нетерпеливо, резко, одним толчком. И тихий первый стон Кати сливается со сбитым грубым скулежом. Хорошо в ней, каждый раз, как в самый первый. Узко, горячо, влажно и обратно. Серёжа чует мурашки, топающие по хребту, родную тяжесть внизу живота, которую у него вызывает только Катенька. Жар в лице от прилившей крови и одновременно головокружение, потому что всё благополучно вниз утекло. — Кто первый кончает, тот моет посуду, — шепчет она сбитым горячим голосом на ухо, проводит первую острую царапину на только зажившей спине. Под Серёжей почти душно, от всего его тела исходит родной жар, к которому хочется прижаться ближе. И зачем только мылся? Всё равно сейчас оба вспотеют. Слишком много мыслей, Катя успевает зацепиться за них лишь потому, что они привыкают. Серёжа к давлению, Катя – к уже привычному чувству наполненности мужем. Он толстый, требовательный, Нечаева чувствует тремор в мужских ладонях и каждом крупном вдохе. Прислушивается к сердцебиению, пульсации внизу, и чем дольше она ждёт, тем сильнее соблазн выгнуться, спровоцировать, заставить уже двигаться. Как они любят. Но она намного хитрее – ведёт ладошкой по мокрой щетинистой щеке и наконец-то без глупых анекдотов. Целует хищно, за два раза и наигранно стонет разок в поцелуй, лишь бы муженек намёк наконец-то понял. С Серёжей целоваться хорошо. Он такой, аморфный что ли. Одновременно дико напористый и непростительно податливый. Катя зарывается в мокрые незаплетенные волосы фигурными пальцами, сжимает у корней с нежностью, и, сегодня такое настроение, позволяет тому делать, что вздумается. Пускает внутрь язык, мычит призывно, слегка извивается под ним – пускает в ход каждую известную безобидную манипуляцию, знает, что терпение Серёжи держится на последних винтиках. Зубы смыкаются на нижней губе, оттягивают, дают шанс вздохнуть на секунду. Хороший. Хороший мальчик. Катя шепчет это вслух, когда Нечаев отрывается набрать воздуха в легкие, сжимает волосы на затылке, чтоб не смел дергаться. Они держат друг друга в когтях и лапах так, что не смогут никуда деться, даже если очень захочется. Катя смыкает ноги за поясницей, Серёжа ведет руками, одной держит под коленом, открывает жену для себя, другую кладёт по середине груди, вдавливает в кровать, что дышать тяжелее становится. Просит назвать его так ещё раз, когда снова толкается. Катя чувствует каждое движение внутри себя, как невольно напрягаются мышцы живота и вышибает последние мысли, когда движения становятся непрерывными, но рваными. Просит ещё, прежде чем повторить похвалу на ухо. Им обоим до одури много и невозможно мало друг друга, даже если сейчас нет необходимости собираться на задание за два часа. У них есть неделя, но в душе каждый торопиться принести другому удовольствия. Острые колени Катеньки, да, именно Катеньки, красивой, горячей, любимой, впиваются в бока, не позволяют выйти даже наполовину, а к жару и хлюпанью, право, не привыкнуть. Нечаев, словно пёс Павлова, течёт слюнями и предэякулятом с одного звука, а здесь… В ушах забавно звенит, когда Катя чувствует, как ползает от размашистых толчков. Слышит, словно со стороны, свои стоны – надрывные, сбивчивые, смешанные с бредовой похвалой. Ладони на коже обжигают, точно оставляют широкие отметины, и она не отстает. Рисует на чужой спине ногтями размашистые красные линии, щурится от удовольствия и, наверное, не простит, если Нечаев посмеет остановиться, когда ей так хорошо. И внизу тянет всё слаще и слаще, когда ноги пробивает легкая судорога, пальцы, наверное, слегка болезненно смыкаются на затылке. «Вот так» — почти надрывно, без дыхания она лепечет. А Нечаев всё равно сбивается с темпа. — Катьк, а ты знаешь, что такое нюанс? – хватка под коленом становится слабее, толчки, выбивающие лишние мысли, замедляются, и Нечаева воет с недовольства. Всё её естество недовольно театральной паузой, она царапает спину требовательно, смаргивает слёзы удовольствия, чтобы взглянуть ему в лицо. Шальной осоловелый взгляд. Румянец. Капли пота на лбу. Пряди темных волос. Красивый, диковатый, сексуальный. Идиот. – У меня хуй, где не надо, и у тебя хуй, где не надо. Но есть один нюанс! Не смешно. Нет, ни капли, просто это любимый Катин анекдот. Просто у Серёжи невероятно гордое лицо. Просто от любви к нему распирает так сильно, что снова начинаешь смеяться, даже если тебе только что сорвали оргазм. Громко и заливисто. Что подумают соседи, из-за стен которых сначала слышались стоны, а потом глупый гогот? А когда он прекращается неожиданно, перебитый утробным мужским? Серёжа с рыком побежденного зверя утыкается лбом в взмокшее острое плечо, зажмуривается так, что перед глазами бегут цветные кружочки, вслушивается в монотонный звон в ушах. И грубо, монотонно и с рыком говорит с позорным запозданием. — Не смейся, я… Я сейчас..., — он задыхается ей в плечо, одурело глотает горячий воздух между ними, слизывает соленый пот самозабвенно. Уже. И понятно, кто в этом доме будет мыть посуду. Он отнимается лишь через секунд тридцать, когда кровь возвращается к голове. Когда ладонь с чужой груди ползет вниз, прижимается к половым губам. – Скончаюсь со смеху. Скончался. Катя бы и на эту шутку придумала бы ответ, но воздух перехватывает, выбивает из груди. Его становится одновременно слишком много и слишком мало. Серёжа не торопится выходить, наполняет своим теплом, когда пальцами водит вокруг чувствительной горошины. Очухался, прозрел, нависает словно победитель над слегка ошалелой женой. На Нечаеву снова волнами жара накатывает возбуждение, снова сдавливает грудь стонами, завязывается узелок, когда горячий шепот с довольными усмешками доказывает ей, что она у Серёжи самая-самая красивая, горячая, желанная во всей стране советов. Нечаев не шепчет пошлостей, говорит в лоб то, что думает, что каждый должен ему завидовать, раз у него жена такая шикарная. Мешает прямолинейность с табунами мурашек от влажного шепота и касаниями к самым чувствительным местам. Ей богу, если бы не глупый анекдот, Катя бы кончила первой. Всхлипнула бы звонко, как сейчас, сжала бы его изнутри. Каждую мышцу словно прошибает ударом тока, выгибает, отпускает. Остается только пустой шум в голове и сладкий жар по всему телу. Легкая пустота внутри, когда Серёжа выходит из неё. А когда возвращается – видит жену уже готовой. Да, на нетвердых точеных ногах, голую и блестящую от пота, словно новый дорогой сплав, с влажными волосами и ярким единичным пятном укуса на бедре. Ещё с кухни. Следит за каждым грациозным движением, как та выцепляет из комода новое белье, проходит мимо, как кошка, поддевает коготком за подбородок и звенит заговорщески. — Проверим, есть ли камеры в ванной? Ты обещал КГБшникам комедию в два акта, а я пока что только один увидела, — в её глазах скачут дьявольские хитрые огоньки, он тянется за ней, словно на поводке. Готовый ко второму, третьему акту. И даже сам борщ приготовить. Лишь бы она оставалась голой, хитрой и полностью его.