Обреченные

Она знала, что не стоило ввязываться в эти отношения. Если их вообще можно было так назвать. Вы целовались, спали вместе, но на следующий день он вёл себя так, будто тебя не существовало. А потом — новые девушки, новые улыбки, чужие губы на его коже. И ты видишь это. Ты стоишь рядом, сжимаешь кулаки в карманах, но молчишь, потому что знаешь: у тебя нет права сказать хоть слово. Стоило ли это того? Этот ад, это бесконечное унижение, эту паническую пустоту внутри? Стоило ли оно пары украденных ночей, нескольких тёплых фраз, взгляда, который иногда, пусть на секунду, делал тебя особенной. Лорен боялась признаться себе, что готова унижаться ради ощущения собственной полезности. Боялась даже думать о нём… Потому что для Джонатана она всегда была свободна, всегда была готова бросить всё и приехать, всегда брала трубку, даже среди ночи. Он пользовался этим до последнего крошечного кусочка. И затем исчезал, оставляя Лорен одну в этой темноте. Телефон завибрировал на тумбочке, вырывая её из этого оцепенения. Она не посмотрела на экран. Ей и не нужно было — уж слишком очевидно. Глухая вибрация разносилась по комнате, будто нарастая, заполняя её изнутри. Она сжала руки в кулаки, стараясь не поддаться соблазну схватить телефон и ответить. Но не отвечать было страшно. Джонатан не любил, когда она его игнорировала. Она знала, что он будет звонить снова и снова, пока она не сдастся. Затем начнёт писать — сначала спокойно, потом настойчиво, а дальше… Ей не хотелось думать об этом. Один раз она уже проверила. Тогда он приехал к ней и ломился в дом. В тот день она не брала трубку, просто уснув, не услышала звонков и многократных, будто спам — сообщений. Когда проснулась, на экране высвечивались десятки сообщений. А потом — глухой удар в дверь. Не просто стучал. Бил кулаком так, что дрожали стены. Лорен помнила этот момент слишком отчётливо. Как медленно подошла к двери, как посмотрела в глазок и встретилась с его серыми глазами, которые были темнее обычного, а губы же плотно сжаты. Ни единой эмоции. Как будто минуту назад не готов был выбить дверь. И по логической цепочке сейчас всё будет так же, если она не возьмёт трубку.  Лорен сглотнула, схватила телефон, разблокировав экран, быстрыми нажатиями по клавиатуре, оправдывалась: «Извини. Я не слышала. Занята была.» Но, кажется, ему было плевать на её оправдания. Он снова хотел видеть её, и нет, он не говорил об этом прямо. Ни резких приказов, ни просьб в лоб по типу: «Приезжай, хочу увидеть тебя».  Вовсе нет. Он просто писал, казалось бы, с заботой. Интересовался, всё ли у неё в порядке. Его сообщения были тёплыми, почти ласковыми, словно они были парочкой и он переживал за неё. И всё же Лорен знала, что стоит за этой теплотой. «Я хочу всё прекратить.» Она написала это, но не отправила. Несколько минут Лорен просто смотрела на экран, перечитывая слова. Её пальцы слегка дрожали, тяжёлый выдох. Джонатан был для неё не просто мужчиной. Не просто очередным ошибочным опытом, который проходит каждая девушка, чтобы стать мудрее или сильнее. Он был для неё всем. Тем, на кого она хотела равняться. Тем, кто затягивал её в свою тьму, но при этом оставался единственным, кто действительно заботился о ней, в своей больной манере. Лорен стиснула зубы, а затем стерла с экрана неотправленное сообщение. Её пальцы быстро забегали по клавиатуре, и прежде чем она успела передумать, новое сообщение уже ушло. «Приеду через двадцать минут.» Экран тут же погас, но в отражении чёрного стекла она увидела своё собственное выражение лица. Пустое. Обречённое. Зачем она снова ввязывалась в его игру? Лорен ненавидела себя за это. За свою слабость, за то, что не могла просто выключить телефон и забыть о нём. Но ведь мистер Уильямс, её психиатр, говорил, что люди совершают ошибки. Что не стоит корить себя за них, что важно учиться и двигаться дальше. Так почему тогда всё внутри неё разрывалось от чувства вины? Значит ли это, что можно ошибиться ещё раз? В последний раз. А затем покаяться в кабинете у мистера Уильямс, получить его сочувствие, его поддержку. Только бы это хоть немного облегчило её тяжесть внутри. И вот снова она стояла перед дверью, разделяющей её и монстра, который ждал по ту сторону. Но разве можно было винить только Джонатана за то, что всё зашло так далеко? Лорен знала, что позволяет ему пользоваться собой. Сознательно, шаг за шагом, снова и снова. Её пальцы сжались на холодной металлической ручке, и она резко дёрнула её вниз. Не заперто. Это значило, что он ждет.  Воздух в квартире был тяжёлым, наполненным знакомым древесно-пряным ароматом, который уже, казалось, въелся в её сознание. Здесь всё было таким же — приглушённый свет, тени, скользящие по стенам, ощущение чего-то неизбежного, давящего. Она сделала шаг внутрь, закрыла за собой дверь и повернула ключ в замке. И вдруг её охватило что-то новое, странное. Острая, липкая мысль, пробежавшая по позвоночнику ледяным пальцем. Сколько женщин он приводил сюда? Лорен сглотнула, ощущая, как неприятный холод растекается по животу. Девушка глубоко вдохнула, пытаясь стряхнуть эту мысль с головы и заставляла себя двигаться дальше. Тишина нарушалась только приглушённым гулом из его кабинета. Он был там. Как всегда сидел за своим ноутбуком, погружённый в работу, будто её присутствие ничего не значило. Словно он не вырывал её из ночи своими звонками, не вынуждал бросать всё и нестись к нему. — Джонатан, — её голос дрогнул и руки предательски дрожали, но она старалась звучать увереннее. — Не ожидала увидеть тебя работающим в такое время суток. Ложь. Ей нужно было что-то сказать, хоть любую глупость, чтобы заполнить тишину и не чувствовать себя такой жалкой. Джонатан медленно поднял голову и его серые глаза впились в неё, цепкие, холодные, будто пронизывающие насквозь. Девушка почувствовала, как в горле встал ком, не позволяющий ей и пискнуть. — Лорен, — он произнёс её имя медленно и с какой-то странной нежностью, от которой внутри всё сжалось. Он не сводил с неё взгляда, плавно поднимаясь со своего места, не торопясь, двинулся к ней. — Ты так долго не отвечала, — его голос был мягким, но в этом было что-то опасное. — Я даже подумал… что ты хочешь меня оставить. Сердце заколотилось быстрее, но девушка не сделала ни движения. Все было так как и всегда: таким же опьяняющим. — Я бы не хотел, чтобы ты бросала меня, — его голос стал тише, почти интимным. Теперь он стоял вплотную, достаточно близко, чтобы она ощущала его тепло. Лёгкий аромат лекарств и табака смешивался с его парфюмом, кружил голову, окутывал её, впутывая еще больше в эту зависимость. Он поднял руку, едва касаясь её кожи, провёл пальцами по её шее, очертил линию подбородка, спустился ниже, к вырезу её платья. Лорен же затаила дыхание, боясь пошевелиться и нарушить этот интимный момент. Джонатан облизнул губы, изучая её взглядом, в котором теперь читалась тёмная, разгорающаяся жажда. — Ты же знаешь, что я люблю тебя? Голос был глубоким, пропитанным чем-то сладким, ядовитым. Слова растекались по коже жаром, пробирались под рёбра, оставляя после себя ноющий, тягучий след. Отступить? Сказать правду? Но стоило ей раскрыть рот, как он вдруг наклонился ближе, почти касаясь её губ своими, и этот жест был хуже слов, потому что не торопился, а просто наблюдал, впитывал её дыхание, смотря прямо в глаза, не позволяя отстраниться. Лорен не могла дышать. Она чувствовала его — каждой клеткой, каждым дрожащим нервом. Разве любовь должна была ощущаться так? Как медленное удушение. Как что-то неизбежное.  Темнота в комнате сгущалась, поглощая очертания предметов, оставляя только их двоих. Напряжённость висела в воздухе, густая, осязаемая, словно перед грозой. Джонатан был близко. Слишком близко. И наконец его пальцы лениво скользнули по её ключицам, спустились ниже, оставляя за собой огненный след. — Слишком долго ты меня мучила, Лорен, — голос был тихим, но от него по коже пробежали мурашки. Его ладонь обхватила её шею — не сжимая, нет, просто фиксируя. Напоминая, что выбора у неё нет. Губы же коснулись её бледной кожи. Лёгкое, едва ощутимое касание, но она содрогнулась. Лорен знала этот ритуал, он всегда начинал так. Медленно. Растягивая момент, доводя до грани. Его поцелуи были требовательными, но не грубыми. Он не рвал её на части, нет — он ждал. Наслаждался её ломкой, её дрожащими пальцами, которые сами потянулись к его плечам. — Ты же знала, что всё равно вернёшься ко мне, — он выдохнул ей в губы, прежде чем накрыть их своими. И она снова сдалась. Руки запутались в его волосах, её горячее тело прижалось к нему, как будто ей не хватало воздуха. Джонатан знал, как сводить её с ума. Его движения были выверенными, уверенными — он изучил каждую её слабость, каждую точку, от которой у неё перехватывало дыхание. Ткань падала на пол, бесшумно, без сопротивления. Когда он опрокинул её на кровать, она уже не думала ни о чём. Он накрыл её своим телом, теплом, весом, напоминая, кому она принадлежит. Его губы скользили по её шее, оставляя тёплые, влажные следы, а пальцы лениво очерчивали изгибы её тела, неторопливо, но властно. Будто он сам решал, когда именно ей позволено утонуть в этом чувстве. — Ты вся дрожишь, — прошептал он ей в губы, а затем легко прикусил нижнюю, заставляя её вздохнуть глубже. Ладони обжигали, скользя по её коже. Она выгнулась навстречу, не в силах сдерживать свои стоны и томные вздохи, умоляя его. И он послушал: его язык скользнул ниже, по ключице, по груди, медленно, мучительно, заставляя её выгибаться сильнее. — Всегда такая нетерпеливая, — его голос был низким, довольным. Лорен впилась ногтями в его спину, ощущая, как мышцы под пальцами напрягаются. Она не могла больше думать, в ней остались лишь чувства. Она захлебывалась этими ощущениями, погружаясь в них глубже Только здесь, только с ним, она чувствовала себя живой. И мёртвой одновременно.