В отсутствии света

      Когда Арман приходит к ней в заключении впервые, Гвен уже более-менее пришла в себя, поела, поспала и может говорить спокойно и рассудительно.       Что, конечно же, не мешает ей на него накричать. Благо, — хоть с кулаками не кидается, так что пусть будет ей благодарен.       Арман приносит новости — хорошие, плохие, едкие (на самом кончике языка она буквально чувствует послевкусие его яда). Она в плену на неопределённый срок, большая часть Ордена мертва; о том, что есть другие поселения Гвен благоразумно (или не слишком) пока молчит; её отцу и ещё нескольким видным охотникам удалось сбежать, а Ингер...       В ответ на стук её заходящегося от страха и гнева сердца, в ответ на её отчаянный взгляд Арман... предательски молчит, складывая губы в ядовитую понимающую ухмылку.       Разбить его до неприличия прекрасное лицо после этого хочется ещё сильнее.       Мысль о том, что это она его предала, о том, что она первой причинила ему боль, о том, что задела его за то немногое живое, что в нём ещё осталось, Гвен душит в себе на корню. Она настойчиво напоминает самой себе, что он — первым её подставил, что он — первым готов был разменять её как монету, что он назвал её "чудовищем"...       Мерзкий голосок в голове шепчет злоироничное: "Разве?", услужливо подбрасывая воспоминания о плане охотников и Венце.       Он просто изначально видел тебя насквозь, Гвен.       Гвен не сдаётся, находя с десяток новых аргументов против.       Гадкое удушающее чувство в груди от этого, впрочем, не исчезает.       Возможно всё дело было в глазах Армана — вопреки словам он всё время смотрел на неё... по-особенному. Словно заранее запрещал себе быть добрым, быть хоть капельку снисходительным, быть... ближе. Он язвил, манипулировал, бесконечно недоговаривал, иногда ходил по самой кромке лезвия издевательств и выворачивал любые её принципы наизнанку, но... Тут же сдавался, наперекор самому себе, и, оказываясь рядом с ней, позволял себе ту хрупкую околдовывавшую её нежность.       В его голубых глазах, направленных на неё, в их первую встречу была печаль — о, ему очевидно было знакомо каково это быть разменным товаром, быть жертвой на заклании чьих-то целей или прихотей — а дальше, всё дальше и дальше, там начали появляться огоньки пытливого любопытства и искры неподдельного интереса, пока... они наконец, не переросли в пожар восхищения ею. В минуты покоя и опасности, его взгляд, точно зачарованный на ней, становился мягче и светлее, а в минуты, когда ей удавалось изумить его и пробиться сквозь годами выстроенные стены его крепости — его небесно-голубой хрустальный взор темнел, насыщаясь, точно небо в сумерки, и тогда в нём вспыхивало желание.       Жажда до её внимания, до её интереса, до её секретов, до их колких словесных схваток на метафорических мечах, которые неминуемо превратились у них в совсем неметафорические, а уже настоящие сражения...       Второй раз Арман приходит лишь через несколько дней, с порога небрежно бросая с подчёркнутым недовольством, что Ингер пока жив и находится в застенках катакомб. Его горькое настырное "пока" Гвен благополучно игнорирует и широко, не скрывая радости и облегчения, улыбается. Лишь когда она замечает с каким полыхнувшим диким взглядом Арман цепляется за её улыбку, Гвен поспешно старается согнать счастливое выражение с лица: тёмная бурлящая злость и поджатые розовые губы главного советника лорда Обители не сулят ничего хорошего. И когда Арман после нескольких минут в тревожной тишине, бросив ещё пару незначительных новостей о её положении и распоряжениях Рихарда относительно неё, разворачивается на пятках, чтобы покинуть её, Гвен судорожно останавливает его.       А дальше... Дальше её словно прорывает.       Её исповедь — если это можно так назвать — больше похожа на оправдание, но Гвен усилием воли задвигает свои горечь, боль, потаённый страх и злость на саму себя, как можно дальше в угол. Она рассказывает Арману без утайки те детали своего прошлого, которые не подвергнут опасности других; рассказывает про детство в Ордене, про убитого оленя и первую похвалу Отца, про околорелигиозные культы, про мантры, что вбивались в голову едва ли не с рождения, про то, как один вампирский лорд со своими приятелями поймал её маму и как вернул её назад уже отравленной...       Гвен рассказывает это ровно и отстранённо, и ей даже удаётся какое-то время сдерживать слёзы, однако затем они всё равно сбегают по щекам двумя колкими солёным ручейками.       Гвен знает — ей не жаль себя; ей жаль, что всё, что произошло — вся та боль, ненависть, злоба и месть произошли с ними. Она и в этом признаётся Арману, но подчёркивает — твёрдо, до мурашек решимости под кожей: она знает, что едва Рихард найдёт способ избавиться от проклятья и их связи — она умрёт. И ей не жаль. Она лишь хочет, чтобы они сохранили жизнь Ингеру и не мучили его.       Просьба глупая и наивная, но она должна попытаться — она не простит себе, если хотя бы не попытается его уберечь.       Арман долго молчит и безотрывно смотрит на неё, после её рассказа, и что-то необъяснимое — глубокое и едва ли объятное — разливается в его взгляде. То, что вряд ли возможно выразить словами, будь тебе доступны хоть все языки мира и все в мире слова. У Гвен от интенсивности лазурного взгляда, словно проникающего ей в голову, желающего потрогать каждую мысль, каждую эмоцию, в горле пересыхает и дрожат кончики пальцев и несчастное уже уставшее сжиматься сердце.       Наконец, когда она уже думает, что Арман так и покинет её, не проронив ни слова, вампир вдруг отмирает: он медленно двигается к ней, не спеша, бесшумно, шаг за шагом. Пока не останавливается прямо у её тюремной койки, прямо у её колен, едва сокрытых простецкой белой робой, и расстояние меж ними в этот миг чудится ещё более крохотным, чем в тот памятный ей вечер в оранжерее…       Настолько она раскрыта и беззащитна перед ним сейчас.       Арман ловит её ранимый сверкающий после слёз взгляд, и в его собственных глазах печаль густеет, сочетаясь с раздражением и злостью. Гвен становится иллюзорно сложнее вдыхать — будто она вновь ощущает бесподобное ожерелье гениального мастера из сотни прекраснейших брильянтов, которое холодом окутывает её шею и тяжестью опускается на ключицы. Будто она способна вновь ощутить невесомые касания тонких запредельно осторожных пальцев и то самое желание, что вспыхнуло в ней в ту ночь в оранжерее...       Кажется, Арману тоже приходит на ум это воспоминание — иначе как объяснить, что взор его хрустально-голубых глаз скользит с её лица на шею?       Он едва заметно кривит уголок красивых влажных губ, цветом напоминающих ей лучшие из спелых персиков, сощуривается, взмахнув длинными точно золочёными ресницами, и, кажется, хочет сказать ей нечто, что разорвёт ей сердце, однако вместо этого, он вдруг стискивает челюсти и твёрдо холодным голосом спрашивает:       — Почему он?       Его взор, вернувшийся к её глазам обжигает морозным льдом надвигающейся бури. Гвен сглатывает, не зная, как ей убедить его, что то, что есть между Ингером и нею, — совсем не то, о чём он подумал. Любое оправдание в её голове звучит жалко, неубедительно, сомнительно. Она смотрит ему в глаза ничтожные — будто вечные — три мгновения, и решает, что не отведёт взгляд, что бы ни случилось.       — Ни почему. — резче, чем следует, в итоге выдыхает она, и тут же спешно чеканит следом: — Он мне — названный брат.       Арман, уже было поморщившийся болезненно, застывает, пронзая её немигающим взором. Он замирает изваянием недоверия, готовой разверзнуться магмой обиды и злости. И всё же несмотря на проступающие непринятие и горечь на его лице, Гвен мимолётно, неуместно, думает, что Арман остаётся по-неземному красив.       Точно Луна и Звёзды упали в небо перед самой Зарницей, чтобы породить на свет его.       Рихард в проклятии и гневе становился похожим на лютого безжалостного Зверя, наполненного инфернальными злобой и яростью. Арман же и в самых тенях своих худших эмоций оставался подобен светлоликому ангелу — разбитому, одинокому, но не упавшему в грязь. Даром, что в грязи сплетен, интриг и замковых заговоров Обители он жил не один десяток лет.       — Принесёшь мне холст и краски? — внезапно оглушает Гвен его неожиданной сменой темы и тут же следом робко-невесело улыбается: — Здесь нет книг, нет ничего, что могло бы отвлечь от… грустных мыслей…       "От отчаяния и страха" — вспыхивает у них обоих в головах. Арман первым отводит взгляд, задумчиво оглядывая пустую залу.       — Не знал, что ты увлекаешься живописью… — совсем тихо бормочет он.       — Как-то к слову не приходилось, — Гвен пытается не звучать слишком жалко, но губы в кривой улыбке всё равно дрожат.       Арман вновь смотрит на неё, и Гвен старается не утонуть в его голубых глазах. Одинокая слезинка — последняя после её исповеди — медленно скатывается по щеке, но до подбородка добраться не успевает: Арман протягивает руку, — не спеша, чтобы не напугать её, дать ей возможность отстраниться, однако Гвен не отстраняется, — и аккуратно стирает её самыми кончиками пальцев.       — Я принесу холст, краски и кисти в следующую нашу встречу, — обещает он, прощаясь.

***

      Гвен часами сидит у мольберта, убегая от дурных мыслей в мир пёстрых мазков и возникающих в голове образов. Вначале она действует робко — на небольших полотнах возникают давно знакомые приевшиеся её глазу пейзажи: ровные ряды домиков деревни и пашня, лес за околицей — в зимних, летних, осенних нарядах, — хрустальная гладь небольшого озерца неподалёку, к которому они неоднократно сбегали с Ингером, вид с каменистого поросшего мхом утёса на зеленеющий дол и чёрный изящный силуэт Обители…       Но затем фантазия её становится обширнее: в изобилии инструментов и красок, а также часов в заточении, где заняться больше нечем, Гвен становится смелее. Она напрягает свои навыки и экспериментирует: навыки рисования рек и озёр позволяют ей вполне сносно изобразить каскадный водопад, умение прорисовывать тени и трещины каменных пород — и вот, из-под её кисти выходит каменистое ущелье, в котором она никогда не была. Затем она пробует больше — море с его пенистыми бурунами и обилием всех оттенков зелёного и синего, и величественные горы с заснеженными вершинами, пологи которых обросли чернеющими крошечными соснами…       Рихард заходит к ней лишь раз: просмотреть воспоминания и допросить. На вопрос о судьбе Ингера, он, сквозь гнев и злость, всё же обещает ей сберечь его жизнь. После он прощается, предупредив, что вернётся за ней в положенный срок.       Гвен ощущает себя странно спокойной в тот вечер: переживать о собственной кончине выходит плохо, особенно зная, что она сумела спасти друга.       Камиль навещает её, с трудом вырвав себе возможность на разговор: он отчаянно убеждает её, что всё обойдётся, что Рихард назначил дату её казни лишь для видимости, чтобы успокоить аристократов, обозлённых на шпионку и охотницу Ордена, что проклятие, сковывающее их, — аргумент в пользу её жизни, более весомый, чем всё остальное…       Гвен не верит ему, но мягко улыбается, стараясь успокоить чародея, ставшего ей близким другом за время, проведённое в Обители. Она знает, что всё предрешено, ещё до того, как к ней приходит другой чародей Башни: судя по богатым одеяниям — магистр, не меньше. Он осматривает её, собирает кровь, накладывает несколько печатей, внимательно заносит в записную реакцию или её отсутствие, после чего чопорно распрощавшись уходит.       И, как ни странно, но после про неё словно все забывают — проходят дни и недели заточения Гвен, а никто не приходит к ней. Никто, кроме Армана.       Он приносит новые наборы красок, холсты, забирает сломанные инструменты и отслужившие своё кисти, он говорит с ней: всегда на отвлечённые темы, но никогда — о том, что творится в Обители во время её невольного «затворничества». Несколько раз они даже делят вместе трапезу: Армана, кажется, ни капли не смущает её положение и то, как оно может отразиться на его репутации: а ну как другие вампиры Обители прознают, что советник Лорда регулярно навещает приговорённую к казни охотницу Ордена?       Гвен постепенно привыкает к его компании настолько, что больше не смущается и не нервничает, когда он сидит прямо за её спиной и внимательно наблюдает своими хрустальными голубыми глазами, как она украшает новый холст мазками. Она больше не вздрагивает, когда он расставляя их кубки или подавая ей мастехин, походя, вскользь касается её запястья…       А однажды, он приходит к ней под конец лунной ночи: Гвен как раз начала новую картину, и вынуждена отвернуться к нему от мольберта. Её вопросительный взгляд встречается с его горящим неясным ей лазурным огнём. Арман делает шаг к ней, затем ещё один, а затем совсем тихо просит:       — Я голоден. Дай мне крови, прошу. — сердце Гвен сжимается от волнения и предвкушения. — Пожалуйста, твоей крови, Гвен.       Она молча отворачивается обратно к холсту, однако осторожно перекидывает все прядки распущенных тёмных волос на одно плечо — жест, в красноречивости которого Арман не усомнится. И он не сомневается: Гвен слышит его шаги за своей спиной и звук пододвигаемого стула, когда продолжает водить кистью по полотну перед собой в попытках сосредоточиться на картине.       Сердце ускоряется и всё скорее бьётся в груди, в то время, как прохладная, изящная, но сильная рука перехватывает её занесённое над картиной запястье, а горячее дыхание поселяет разбегающиеся во все стороны мурашки на беззащитной обнажённой коже шеи. Когда длинные острые клыки вонзаются в её горло, Гвен не выдерживая тут же протяжно негромко стонет, поддаваясь назад и буквально падая на грудь Армана: от жадных глотков кружится голова, но по телу ползёт не боль — порочное тёмное удовольствие, и оно растекается в каждой клеточке её мучимого тела.       Искры пересекаются, взрываются, но постепенно стягиваются к одной единственной точке в самом низу живота Гвен — прямо между её ног. Она пытается свести ноги, пока кровопотеря не стала слишком большой, однако её свободная рука вместо того, чтобы оттолкнуть Армана от своей шеи, точно марионетка, подчиняющаяся воле кукловода, зарывается в пряди цвета сверкающей платины и прижимает его голову ближе. И Гвен тут же со вторым более тихим стоном, ощущает, как в отместку длинные ловкие пальцы вампира бесстыдно ныряют под подол её тонкой ночнушки и незамедлительно вжимаются в желанную точку. Гвен достаёт всего пары дразнящих круговых движений, чтобы перед глазами потемнело окончательно...       Приходит в себя она уже на кровати: Арман сидит рядом, задумчивый, но уже спокойный и собранный — как обычно — и ничто не выдаёт в нём того остервенелого желания, которое было минутами ранее. Он смотрит на неё долго и внимательно, и, наконец, его прекрасные губы изгибаются в щемящей её сердце мягкой улыбке.       — В следующий раз, я не возьму так много… — тихо обещает он.

***

      Он лжёт, и в следующий раз забирает не меньше, но и даёт ей гораздо больше.       Арман приносит новости.       Дурные ли, хорошие ли, —  но хоть какие-то.       Пока она лежит в кровати, приходя в себя, он, сидя подле, держит её руку вполголоса рассказывая о судьбе Ингера и о цене, которую тому пришлось за возможность выжить.       Вернее, о том, как Рихард решил поставить охотника на место его жертв. Ингер теперь был обречён на Пепел и Вечность — жизнь в Посмертии. Он стал вампиром.       — Он же останется в Обители? — обеспокоенно спрашивает Гвен; грудь её тяжело вздымается и опадает. — Рихард же не выбросит его…       — Всё зависит от того, принесёт ли он клятву верности на крови нашему Лорду. — размеренно вещает ей Арман, пальцами второй руки смахивая прилипшие ко лбу прядки. — Пока что наши с Камилем усилия по уговорам этого строптивца ни к чему не привели…       Гвен закусывает губу, ощущая, как надежда в груди оказывается проколота хрупкой иглой отчаяния: у неё почти получилось спасти друга — если бы только тот не был бы таким упрямцем!       — Возможно, если бы у меня был шанс увидеть его, поговорить с ним… — шепчет она с придыханием и умоляюще смотрит на советника Лорда.       — Сожалею, моя прелестная леди Гвен. — вкрадчиво проговаривает ей своим завлекающим голосом Арман, не мигая наблюдая за выражением её лица из-под ресниц. — В этом вопросе я не в состоянии повлиять на решения Лорда Обители, особенно если он не прислушался даже к нашему волшебничку… — меж бровей вампира появляется крохотная складка, и он расстроенно кривит губы в подобии недовольной гримасы. — Моё положение лишь едва ли лучше твоего сейчас.       Арман внезапно отводит взгляд, будто раздумывая о чём-то, а затем придвигается ближе к раскрасневшейся уставшей Гвен.       — Неужели Ингеру некуда больше податься? — негромко уточняет он, и проникновенные голубые глаза гипнотизируют её невысказанными тревогами и вопросами. — Должны же быть хоть какие-то знакомые вне Ордена — торговцы, лавочники, кузнецы… — он закусывает губу, точно прикидывая что-то в уме, а потом добавляет: — Мы могли бы одолжить ему деньги и лошадей на первое время…       Кажется, сама идея работать бок о бок с Камилем раздражает его, однако он, видимо, готов пойти на сотрудничество ради неё. И у Гвен от этой мысли сердце заполошно колотиться в груди, израненной птицей устремляясь прямиком к Арману.       — Отец запрещал нам путешествовать дальше, чем за пределы леса и строго очерченного периметра, так что нет. — совсем тихо шепчет она, ощущая, как голова словно наливается свинцом; прохладная ладонь вампира на лбу лишь немного облегчает ситуацию. — Торговлей в Ордене занимались только отдельно отобранные люди…       Взгляд Армана, глядящий в её лицо, вдруг разом становится будто глубже и проницательнее — цепкий, подмечающий любую деталь, неотвратимый. Прохладные пальцы исчезают со лба, мягко скользят по щеке и прижимаются к шее — прямо там, где пульсирует неровно её сонная артерия...       — Твой отец обладал бы такими полномочиями, только возглавляя вашу общину охотников. — медленно хладнокровно точно по слогам произносит Арман. — Он — один из главарей Ордена, верно..?       То, что в теории должно было звучать как вопрос, звучит почти как утверждение, и на миг Гвен непонимающе морщит лоб, силясь сфокусировать плывущее сном зрение.       — Да. — она глядит Арману в глаза растерянно, даже удивлённо. — Разве Амалия не рассказала тебе об этом, едва пришла в себя?       Меж ними обрушивается звенящяя тишина, которая говорит сама за себя. Арман первым отмирает, всё же моргнув и убрав руку от её шеи, и негромко признаётся, глядя куда-то перед собой.       — Амалия погибла в ту же ночь, когда тебя заточили. — в безжизненном голосе советника Лорда не сквозит ни сожаления, ни гнева, когда он доканчивает отповедь. — Она так и не пришла в себя после ранения охотниками…       Гвен закусывает губу, намереваясь попросить прощения, сказать хоть что-нибудь в своё оправдание, но сон уже покоряет её разум, а веки тяжелеют, скрывая выражение лица вампира от глаз. Последнее, что она слышит, погружаясь в блаженную темноту это не предупреждение, не то обещание:       — В любом случае, я сообщу тебе сразу же, как только что-нибудь проясниться.

***

      В следующий раз Арман приходит днём, когда Гвен — привыкшая жить по законам Обители — сопит в постели в счастливом неведении. Не решившись сразу будить пленницу, Арман по-хозяйски проходится по покоям, точно устраивая себе тур по картинной галерее: учитывая сколько холстов успела расписать Гвен, это вполне можно считать за правду. Арман проходит мимо стен, у которых рядами стоят картины: маленькие и большие, аккуратные и размашистые, законченные и нет… Он любуется каждым, стараясь отложить в памяти, потому что не может предугадать судьбу каждой из них в скором будущем. В конце концов внимание Армана привлекает последнее полотно, всё ещё не снятое с мольберта. Советник Лорда подходит ближе вглядываясь в поспешные, но явно с умением нанесённые мазки.       Рисунок на холсте поражает его своей простой красотой: тёмная лесистая громада, сотни деревьев на склонах, нисходящих в долину, бледное лишь едва синеватое небо и золотые расходящиеся от поднимающегося светила лучи.       Гвен изобразила рассвет над горной грядой.       Зрелище оказывается захватывающим и душераздирающим: вопреки ожиданиям, отсутствие ярких цветов и обилия красок лишь подчёркивает размах и величественность открывающегося пейзажа. У Армана что-то плавится в груди при взгляде на картину, но он не признаётся в этом даже сам себе: кончики пальцев неосознанно пробегают по холсту очерчивая солнечный круг.       — Если хочешь — забирай её себе на память.       Арману не нужно оборачиваться, что Гвен уже проснулась и села на постели, свесив ноги: она негромко зевает, наверняка потирая глаза.       — Да… — негромко соглашается вампир, ещё раз окидывая полотно задумчивым взглядом. — Я был бы рад оставить её себе. Поразительно... — невольно выдыхает он через долгую паузу. — Я не видел рассвет долгие два столетия. — Арман оборачивается к Гвен, мягко улыбаясь. — И оказывается, уже успел забыть, как он красив.       — Рада, что тебе понравилось. — она слабо улыбается, повторно зевая и поглядывая в сторону зашторенного плотно окна, из-под щели которого льётся яркий золотой свет. — Но почему сегодня так рано?       — Ты хотела сказать, поздно? — усмехается Арман, силясь хотя бы на миг развеять её сгущающуюся тревогу. — Сейчас около середины ночи по нашим меркам…       Заметив, что его беспечный ласковый тон никак не развеивает её опасения, а лишь заставляет девушку хмурится больше прежнего, Арман сбрасывает маску напускного благодушия: он поднимает с верстака тряпицу и нарочито тщательно принимается заворачивать подаренный Гвен холст.       — Я бы хотел отложить эту встречу, но боюсь, что мой Лорд не оставил мне такой возможности. — уголки его губ опускаются, Арман отводит взгляд и не скрывая лёгкой грусти признаётся: — Он возложил на меня обязанность сообщить тебе, что дата твоей казни назначена на конец этой недели.       Эта новость звучит как гром среди ясного неба — и хотя оба они были готовы к ней, тишина в комнате всё равно наступает зловещая: они оба слишком привыкли к этим постоянным свиданиям, даже если они никогда не были на равных, даже если один из них всегда знал, что умрёт.       — Вот как. — наконец, решается подать голос Гвен, спокойно опуская взгляд и рассматривая пол с выдающимся равнодушием. — Что ж… хорошо.       — Ещё кое-что. — Арман чуть поспешно делает шаг к ней, вынуждая поднять взгляд и чуть улыбается уголками губ, хотя в глазах его по-прежнему наледь печали. — Ингер остаётся в Обители: он поклялся Лорду на крови. Что до проклятья… — вампир прочищает горло, сообщая следующую весть. — Чародей Амадеус знает, как его развеять, — теперь он займёт пустующую магическую лабораторию. Камиль отбыл обратно в Башню. Кажется... — слово повисает в тишине, обрушиваясь на шеи их обоих не хуже гильотины. — … это всё.       Гвен смотрит на него, долго, не моргая, точно силится запечатлеть в памяти его прекрасное лицо, все их встречи и разговоры. В её глазах танцует желание, крохотными искорками обрамляя смирение.       — Спасибо, что сообщил мне это всё. — произносит она, вынужденная запрокинуть голову, чтобы продолжить смотреть ему в глаза, когда Арман делает шаг к её постели. — Не знаю, как бы я сейчас чувствовала себя, будучи в неведении.       Арман застывает у её колен — совсем как тогда, в их первое свидание в темнице, — и протягивает руку к её подбородку.       — Ты сполна заплатила мне за это.       Он наклоняется к ней, делая то, чего никогда не делал сам — первым целует её.             Ресницы Гвен дрожат, щекоча его щёки, сердце стучит набатом в груди, их дыхания смешиваются, но поцелуй остаётся ласковым и нежным, почти целомудренным.       — Спасибо и тебе, Гвен. — произносит Арман, отстраняясь. — Прощай…       Гвен на миг застывает, с горечью хмурится, облизываясь влажные ещё губы и заламывает брови домиком, пытаясь сдержать сиплый вздох.       — Арман… — шёпот выходит не громче дуновения от крыльев мотылька.       Когда вампир уже кладёт руку на ручку двери, собираясь покинуть её комнату, Гвен решается повторить громче — в последний раз:       — Арман!       В её голосе сплетаясь звенят тревога и отчаяние.       Он лишь оборачивается, вскинув изящную бровь, но не говорит ни слова.       — Всего один раз… — просит Гвен, неосознанно кусая и без того изувеченные терзаниями губы. — Позволь мне увидеть тебя ещё хотя бы раз до дня моей казни.       Лицо Армана остаётся непроницаемым, но взгляд — оказывается выразительнее тысячи слов. Так и не сказав более ничего, он молча покидает её мрачную лишённую света надежды обитель.