Сквозь века

«Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился, — И шестикрылый серафим На перепутье мне явился. Перстами легкими как сон Моих зениц коснулся он. Отверзлись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы. Моих ушей коснулся он, — И их наполнил шум и звон: И внял я неба содроганье, И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход, И дольней лозы прозябанье. И он к устам моим приник, И вырвал грешный мой язык, И празднословный и лукавый, И жало мудрыя змеи В уста замершие мои Вложил десницею кровавой. И он мне грудь рассек мечом, И сердце трепетное вынул, И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул. Как труп в пустыне я лежал, И бога глас ко мне воззвал: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей».

Николай Павлович, перечитывает эти строки в который раз, со смерти поэта прошло три дня, а его сердце раздробленно на части. Бумага дрожит в его руках, будто и сама оплакивает утрату. Каждое слово, каждая буква — это осколок былой дружбы, безвозвратно ушедшего времени, ярких споров и тихих откровений под звездным небом. Боль сдавливает горло, лишая возможности выдохнуть. В памяти всплывают улыбка поэта, его горящие глаза, полные вдохновения и страсти. Как же так, всего три дня? Три дня, отделившие жизнь от вечности, свет от непроглядной тьмы. В комнате тихо, лишь мерное тиканье часов отсчитывает секунды, неумолимо бегущие вперед, в будущее, где уже не будет его поэта. Николай Павлович закрывает глаза, пытаясь удержать ускользающие образы, сохранить тепло его голоса в памяти. Он знал, что время не лечит, оно лишь притупляет боль, заставляя ее тлеть под пеплом воспоминаний. Но сейчас, в этот час скорби, он готов утонуть в этой боли, лишь бы почувствовать хоть какое-то подобие связи с тем, кого больше нет. Он винит себя страшно винит, он знал о клевещущих слухах, а может и не таких уж клевещущих, знал о бунтарском характере поэта, знал, насколько тот раним, знал, что он вызовет чертово Дантеса на дуэль, все знал! И не смог предотвратить смерть поэта. Сердце обливалось кровью от осознания собственной беспомощности. Мог ли он поступить иначе? Должен ли был? Эти вопросы терзали его душу, не давая покоя. Он знал, что прошлое не изменить, но мысль о том, что мог спасти его, не давала дышать. Он поднялся, чувствуя себя стариком, сломленным горем. Подошел к окну, вглядываясь в серый петербургский пейзаж. Мир казался чужим, опустевшим без его поэта. Он поклялся себе, что сохранит память о нем, что его стихи будут жить, несмотря ни на что. Николай Павлович закрыл глаза, и слеза скатилась по щеке. Это была слеза не только скорби, но и восхищения, преклонения перед гением, перед человеком, чья жизнь, хоть и оборвалась так рано, навсегда оставила неизгладимый след в его сердце. — Я погиб… Отпусти меня Коль… — послышался в голове знакомый голос, перед глазами вновь предстал Александр Сергеевич, мягко касаясь щеки императора. — Зачем… Зачем ты это сделал Саш…? — спрашивал император, задержав дыхания, будто боялся спугнуть, навеянный подсознанием образ. — Я же тебя любил… Тишина комнаты разрывалась лишь хриплым шепотом императора, полным отчаяния и невысказанной нежности. Он протянул руку, словно пытаясь удержать ускользающее видение, но пальцы встретили лишь холод стекла. Внутри разгорался пожар вины и любви, обжигающий душу до пепла. «Любил…» — эхом отдавалось в его сознании. Любил, как друга, как брата, как часть самого себя. Эта любовь была запретной, мучительной, но такой сильной, что затмевала разум. И теперь, потеряв поэта, Николай Павлович потерял и частицу своей души. Он опустился на колени, не в силах больше сдерживать рыдания. Голос сорвался на вой, полный боли и раскаяния. «Прости меня, Саша… Прости…» Слова тонули в тишине комнаты, не находя ответа. Лишь мерное тиканье часов продолжало отсчитывать секунды, унося время, которое уже никогда не вернуть. — Я погиб, отпусти меня Коль…

***

Николай просыпается в холодном поту, которую ночь он видит этот сон? Уже и не сосчитать. За окном, темнота, Петербург еще спит, а он вот никак не может вновь уснуть, задаваясь вопросами: почему поэт, что умер, сто восемьдесят восемь лет назад, приходит в его сны? Что их вообще может связывать? Они ведь даже знакомы быть не могли! Почему в собственных снах он плачет? В чем повинен, в свои девятнадцать? Но сон не отпускал. Он ощущал кожей ледяное прикосновение чужой смерти, тяжесть вины, ему не принадлежащей. Сердце бешено колотилось, словно стремясь вырваться из груди, освободиться от непосильной ноши. Он чувствовал чужую боль, как свою собственную, словно их души были связаны невидимой нитью через время и пространство. Он пытался понять, что значили эти мучительные видения. Неужели он, простой студент, должен нести бремя чужой трагедии? Неужели ему суждено страдать за грехи прошлого, за любовь, что не нашла своего воплощения? Он был молод, полон жизни, но тень чужой смерти нависла над ним, отравляя каждый день. С каждой ночью сон становился все более ярким, реальным. Он видел глаза поэта, полные тоски и прощения. Он слышал его голос, звучащий как тихий укор. И чем сильнее становилась эта связь, тем больше он понимал, что не сможет убежать от своей судьбы. Он должен разгадать эту тайну, найти ответ на вопрос, почему именно он стал хранителем памяти о трагической любви. И тогда, возможно, он сможет освободиться от этого кошмара, обрести покой и позволить душе поэта упокоиться с миром. Но пока он был лишь пленником чужого сна, обреченным вновь и вновь переживать боль утраты и муки неразделенной любви. — Боже правый четыре утра, о чем ты думаешь Коль? — смотря в телефон смеется нервно мужчина, ему вставать в семь утра, готовиться встречать новых студентов, как старшекурснику, а его тяготит сумасшествие. Коля откинул голову на подушку, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. «Как же я устал от этого», — прошептал он в пустоту комнаты, надеясь, что хоть кто-то, пусть даже воображаемый, услышит его мольбу. Взгляд устремился в потолок, где в призрачном свете утренней зари проступали тени, напоминающие ему о лице поэта, полном печали и несбывшихся надежд.

***

Часов в восемь утра его будет Бенкендорф, обливая холодной водой, кажется все же нашему герою удалось уснуть, но судя по синим кругам под глазами, спал он от силы час, полтора. Бенкендорф, ворвавшись в комнату с ледяным ведром, казался воплощением самой жизни, той самой, что отчаянно ускользала от Коли. Вода, обрушившись на него, вырвала из цепких объятий забытья, но не принесла облегчения. Холод пронзил до костей, лишь на миг заглушив душевную боль. — Подъем, соня! На пары опоздаешь! — кричал Бенкендорф, не подозревая, что Коля опаздывает не только на лекции, но и на собственную жизнь. Он смотрел на друга невидящим взглядом, чувствуя, как ком застревает в горле. Как объяснить, что его терзает не банальная усталость, а мука, которой нет названия? — Какие к черту лекции, мы вообще-то новичков встречать должны. — шикнул на него Николай поправляя мокрую челку. — Сука! — кажется кто-то взглянул на время. — Мы опаздываем Санек! — Успокойся боец, Жуковский, нас страхует, я знал, что ты как обычно будешь полуночничать, поэтому заранее его попросил. — присаживаясь на край кровати успокаивающе говорит Бенкендорф. Коля с трудом поднялся, чувствуя себя выжатым лимоном. Холодная вода немного взбодрила, но тоска в душе никуда не делась. Он смотрел на Сашку, полного энергии и энтузиазма, и завидовал ему черной завистью. Как же ему хотелось хоть на миг почувствовать себя таким же беззаботным и счастливым. — Спасибо, Санек, выручил. — прохрипел Коля, стараясь скрыть дрожь в голосе. Он понимал, что друг искренне пытается помочь, но разве можно залечить душевную рану ведром ледяной воды и подстраховкой Жуковского? Внутри зияла пустота, которую ничем не заполнить. Он чувствовал себя словно сломанная игрушка, которую выбросили за ненадобностью. Каждый вдох давался с трудом, каждый новый день казался бессмысленным повторением вчерашнего. — Да ладно, не парься, — ответил Сашка, хлопая его по плечу. — Сейчас кофе выпьем и помчим встречать первокурсников, зарядимся их позитивом! — Коля слабо улыбнулся, понимая, что позитив первокурсников — это последнее, что ему сейчас нужно. Ему бы хоть немного покоя, хоть немного тишины, чтобы разобраться в этом хаосе, что творился у него в голове и в сердце. — Слушай, ты уже который месяц, ходишь словно в воду опущенный, может расскажешь, че происходит? — Если, я расскажу, ты не поверишь. — с усмешкой отвечает Коля, натягивая на себя форму их лицейского института, он с минуты смотрит на себя в зеркало, черт и почему это в голове вызывает образ, какого-то монарха, а не обычного студента? — Попробуй, — настаивал Сашка, — хуже ведь не станет. Вдруг вместе что-нибудь придумаем. — Давай тогда по дороге, а то свалили на Жуковского, всех спиногрызов, потом не расплатимся. — Да ладно тебе, он мне еще за прошлую сессию торчит, хотя зная его любовь к поэзии, мне мелюзгу жалко, так, что ты прав пошли, но по дороге ты мне все расскажешь! — твердо настаивает Бенкендорф, пропуская друга на выход из комнаты. Выйдя из комнаты, Николай глубоко вздохнул, собираясь с духом. «Ладно, была не была,» — подумал он, начиная свой рассказ. Голос его дрожал, когда он описывал кошмары, преследующие его, видения поэта, тоску в его глазах. Он говорил о чувстве вины, которое его терзало, о незримой связи, которая мучила его душу. Александр слушал внимательно, хмуря брови. Он видел, как страдает его друг, и сердце его сжималось от боли. Он не понимал всего, но чувствовал отчаяние Коли, его стремление вырваться из плена этих кошмаров. — То есть если я правильно тебя понял, тебе снится покойный поэт и император? И ты думаешь, что как-то связан с ними? — уточняет Бенкендорф, когда они добираются до главного корпуса. Николай кивнул, чувствуя себя немного легче от того, что поделился своей ношей. — Это звучит безумно, я знаю. Но я чувствую это, Саш. Будто часть меня застряла в прошлом, в его времени. Я вижу его страдания, слышу его стихи… и боль. Невыносимую боль. Александр обнял друга за плечи, крепко сжав. — Я не знаю, что и сказать, Коль. Но я верю тебе. Я вижу, как тебе плохо. Мы что-нибудь придумаем, слышишь? Вместе разберемся. Нельзя это так оставлять. — Он чувствовал, как дрожит под его рукой плечо Николая, и его сердце разрывалось от сочувствия. Он всегда знал Колю как сильного, целеустремленного парня, а сейчас перед ним стоял сломленный, потерянный человек. — Первым делом, нужно выспаться, — сказал Александр, стараясь говорить уверенно. — Никаких полуночных бдений с томиками стихов. Понял? Николай слабо улыбнулся. — Постараюсь. Но… я не знаю, что будет, когда я засну. — А мы будем рядом, — заверил Александр. — Я, Жуковский… Мы не дадим тебе пропасть, Коль. Да и в конце концов, плюс нашего времени в том, что нет здесь никаких поэтов и императоров, не может же Александр Сергеевич, вселиться в тебя, по крайней мере, не в нашем времени. — смеется Бенкендорф, видя как сам Николай улыбается. И в этот самый момент они, проходя через толпу новоприбывшей головной боли, которая нет, нет, да, свалится на них, сталкиваются с тремя новичками, ну сталкиваются, это сильно сказано, уместнее будет сказать, что чья-то кудрявая макушка врезается в грудь Николая. — Черт, извините. — быстро тараторит юноша, потерев ушибленное место. — Мы тут просто пока плохо ориентируемся. — тут же, не дав и слова произнести, вступается за него рыжий друг. — Ваня! Саша! Валим! Иначе нас прикончат! — задыхаясь от бега тараторит, только прибывший компаньон. А затем, как по накатанной, слышится, голос, «всеми любимого» преподавателя их лицейского института, Карцова Якова Ивановича: — Данзас! Пущин! Пушкин! Это неслыханная дерзость, так оскорбить исторического деятеля! Куда убежали, негодники, я же вас все равно найду! — А теперь нам точно пора! — тут же говорит кудрявый юноша. — Извините красивый мужчина, но меня сейчас могут убить, поэтому придется обойтись вкрадчивом простите. — и троица тут же покидает компанию Николая и Бенкендорфа. — Вселиться, то не может, а вот врезаться в меня в полне горазд. — смеясь подмечает Коля, словно зачарованный, смотря вслед убегающим юношам. Сердце бешено колотилось в груди, предчувствуя нечто невероятное. В голове вихрем проносились строки стихов, обрывки воспоминаний, чужие и вместе с тем до боли знакомые. Он чувствовал, как тонкая нить связывает его с этим кудрявым юношей, с его дерзким взглядом и безрассудной храбростью. — Да это бред, быть того не может. — тут же говорит Александр, до сих пор не веря, в услышанные фамилии. — Может они просто однофамильцы. — пытается оправдать, эту случайность Бенкендорф, хотя и сам малость в это верит. Коля молча смотрел, как исчезают в толпе эти трое, а в его душе разгоралось пламя узнавания. Не просто однофамильцы. Что-то гораздо большее. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Будто пробудился от долгого сна, и мир вокруг заиграл новыми красками, тревожными и волнующими. Боль, терзавшая его, на мгновение отступила, вытесненная сумасшедшим вихрем надежды и страха. Надежды на то, что он не одинок в своем безумии, страха перед тем, что это безумие может оказаться реальностью. — Я конечно не хотел бы прерывать, ваши упоительные взгляды в сторону первокурсников, но нам сейчас может прилететь от Карцова, поэтому предлагаю, как те трое свалить. — подбежав к друзьям говорит Жуковский. — Что они успели натворить, за столь короткое время? — уточняет Николай, все еще переваривая в голове, образ кудрявого паренька. — Да там целая история, короче говоря, новички умудрились разрисовать портрет самого Карцова в образе Цицерона, да так, что он теперь больше похож на клоуна. — сдавленно хихикнул Жуковский. — Так что ноги в руки и бегом, пока нас вместе с ними не записали в вандалы! Николай очнулся от оцепенения, словно от удара током. В голове гудело, смешиваясь тревога за этих юных сорванцов и нарастающее осознание невероятного. Он оглянулся на друзей, в их глазах плескалось смятение и неверие. Но в его сердце уже не было сомнений. — Бежим, — коротко бросил он, внезапно ощутив прилив сил и решимости. Бежать не от Карцова, а навстречу этой новой, пугающей реальности, где прошлое отчаянно прорывалось в настоящее. Он знал, что должен найти их, этих троих, особенно кудрявого юношу, в котором безошибочно узнал душу, родственную, столь долго терзавшую его во снах. Жуковский и Бенкендорф, переглянувшись, без лишних вопросов последовали за ним. Они видели в глазах Николая нечто, что не позволяло спорить, нечто, что говорило о переломном моменте, о решении, которое невозможно отменить. Они бежали, пробираясь сквозь толпу, влекомые нелепой, сумасшедшей надеждой, что кошмар, преследовавший их друга, наконец-то обретет смысл. Сердце Николая бешено колотилось, то ли от страха, то ли от предвкушения встречи, от ощущения приближающейся разгадки, которая изменит их жизни навсегда. Сердце Николая рвалось из груди, каждый удар отдавался эхом в голове. Он бежал, словно одержимый, сквозь толпу, цепляясь взглядом за мелькающие спины. «Пушкин…» — шептал он, словно заклинание, имя, которое преследовало его в снах, терзало душу. И вот, теперь, оно обрело плоть, вырвалось из глубин подсознания, воплотилось в кудрявом юноше с дерзким взглядом. Увидев, как троица скрывается за углом, Николай прибавил шаг, задыхаясь от волнения. Он должен их догнать, должен увидеть его снова, заглянуть в эти глаза, в которых, казалось, плескались отголоски прошлого. — Подождите! Лишь и успел произнести он, а затем Бенкендорф, с тревогой в глазах, прижал руку к губам Николая. — Там Кравцов, — прошептал он, указывая на преподавателя, яростно выкрикивающего проклятия в пустоту. Николай замер, словно громом пораженный. Ярость Карцова обрушивалась на пустоту, но могла в любой момент обернуться на них. Однако страх не мог заглушить безумный зов сердца. Он чувствовал, как ускользает шанс, нить, связывающая его с прошлым, вот-вот оборвется. Боль утраты сдавила грудь. Он украдкой взглянул на Жуковского и Бенкендорфа. В их глазах отражалось его собственное смятение, но и непоколебимая преданность. Они были готовы разделить его безумие, последовать за ним в бездну. И это придало ему сил. — Мы должны помочь им, — прошептал он, сжимая кулаки. — Иначе Карцов их достанет. — Не только из чувства справедливости, но из глубинного, иррационального желания защитить ту искру, что вспыхнула в кудрявом юноше. — Если нам влетит, ты будешь отбывать наказание один. — тут же предупреждает Бенкендорф. — Хорошо, а сейчас пошли. — решительно произносит Николай и через мгновение, трое друзей показывают свой лик Карцову. — Яков Иванович, доброго времени суток, слышал вы ищите, трех новичков, они наверху. — врет нагло Романов. Карцов, словно коршун, метнул на них злобный взгляд. — Романов! Бенкендорф! Жуковский! Какого черта вы здесь забыли? И что значит «наверху»? Не вздумайте покрывать этих вандалов! Но Николай, не обращая внимания на гневные тирады, почувствовал, как внутри крепнет решимость. Он видел в глазах Карцова лишь слепую ярость, не способную понять, что стоит на кону. — Яков Иванович, ну коль нам не верите, сами сходите и проверьте. — беря того баш на баш, предлагает Жуковский. — Вы поплатитесь за это! — прорычал Карцов, бросаясь к лестнице, словно разъяренный бык. Николай облегченно вздохнул, чувствуя, как спадает напряжение. Теперь у них есть немного времени. — Замечательно, просто великолепно. — тут же начинает сетовать Бенкендорф. — Этот червяк вернется, минут через пять, десять от силы, нам явно не хватит этого времени чтобы найти мелюзгу! — А нам никого искать и не надо. — довольно улыбаясь, сообщает Николай, и в ту же секунду нажимает на один из выпирающих камней в стене. Стена с глухим рокотом отъехала в сторону. В полумраке мерцали факелы, освещая пыльный коридор, уходящий вглубь здания. Бенкендорф изумленно присвистнул, Жуковский лишь покачал головой, поражаясь находчивости друга. — Ты знал об этом? — спросил Бенкендорф, не скрывая удивления. — Догадывался, — уклончиво ответил Николай, — Легенды ходят разные. Но не думал, что первый курс, окажется таким усидчивым, выходите, ваши тени видно. Из темноты коридора, словно испуганные зверьки, появились трое первокурсников. Кудрявый юноша, которого Николай безошибочно узнал, смотрел на него с настороженным любопытством. Рыжий парень, тот самый, что заступался за него в начале, с опаской выглядывал из-за его плеча. А третий, молчаливый компаньон, казалось, был готов в любую секунду броситься на старшекурсников, мало ли придется защищать, друзей. — Вы кто такие? — настороженно спросил Пушкин, вглядываясь в лица незнакомцев. — И с какой стати, решили нам помочь? — хмурясь продолжал он, уж очень сильно ему не нравились эти старшекурсники. — Саш, успокойся, они нас спасли. — коснувшись плеча друга попросил Пущин. — Ага, а теперь что-то потребует за это спасение. — тут же встрял Данзас. — Пойдут со своими просьбами куда подальше, их никто не просил нас выручать. — рыкнул Пушкин, казалось он говорил эти слова Данзасу, но Николай отчетливо понимал, что это предупреждение в их адрес. — Вот и помогай потом шпане. — тут же хмыкнул Бенкендорф. — Парни, — обратился он к друзьям. — А вам не кажется, что они уж больно мелкие, для первокурсников? Малышня вам вообще сколько лет? — Шестнадцать. — быстро отвечает Пущин, знает слишком хорошо своего друга поэта, тому в рот булку не клади, да дай с кем-то пособачиться. Николай усмехнулся, глядя на эту перепалку. В юном Пушкине кипела энергия, бушевал огонь, который нужно было направить в правильное русло. Он понимал его подозрения, его нежелание быть обязанным. — Нам ничего от вас не нужно, — спокойно ответил Николай, стараясь говорить как можно мягче. — Просто не хотели, чтобы Карцов вас наказал в первый же день. А так, делайте что хотите. Пушкин скептически изогнул бровь, но в его глазах промелькнула тень сомнения. Он все еще не доверял им, но уже готов был выслушать. — Ладно, допустим, — процедил он сквозь зубы. — И что теперь? Куда нам идти? Карцов все равно нас найдет. Николай улыбнулся уголками губ. — Не найдет, если вы исчезнете. — Он указал на темный коридор. — Здесь есть тайный выход. Он приведет вас за пределы лицея. Но сначала, скажите мне, зачем вы это сделали? Зачем разрисовали портрет? Пушкин сжал кулаки, его взгляд метился между Николаем и темным проемом коридора. Он колебался, словно зверь, загнанный в угол, но все еще готовый к прыжку. — Это был протест, — выпалил он, — против этой затхлой атмосферы, против этой муштры и зубрежки! Против всего, что душит в нас свободу! Николай кивнул, понимая. — Ясно. Что ж, это объясняет многое. Но протест должен быть осмысленным, а не вандальным — Он подошел ближе к Пушкину, глядя ему прямо в глаза. — Я больше чем уверен, что у вас есть дар. Не растрачивайте его на глупости. Направляйте свой огонь на достойные цели. А теперь бегите, пока вас не настиг гнев Карцова. — Больше новички ничего не сказали, лишь быстро скрылись в тени коридора. — Кажется и нам пора драпать, пока гнев Карцева не перекинулся на нас.

***

— Вот мелюзга наглая, да еще и такая юная, они же вообще еще в школе должны учиться, как они могли к нам в институт попасть? — не унимался Бенкендорф, когда они пройдя окольными путями, оказались в садах своего университета. — Да ладно тебе, — отмахнулся Николай, — что ты как старая бабка ворчишь? Зато весело было. И потом, они же не виноваты, что у них талант рано прорезался. А насчет института… ну, видимо, хорошо сдали экзамены. Жуковский молча наблюдал за спором друзей, улыбаясь. — Главное, что мы им помогли, — наконец сказал он. — Молодые ребята, горячие головы. Им еще учиться и учиться. — Эх, молодость, — вздохнул Бенкендорф, — все-таки хорошо, что мы уже не первокурсники. Столько мороки с этими экзаменами, профессорами… Николай рассмеялся. — Ты просто завидуешь, что они еще полны сил и энергии. Ладно, пошли лучше, а то если мы сегодня ни на одну из пар не попадем, нам точно прилетит. Друзья направились к главному корпусу университета, обсуждая произошедшее. Бенкендорф продолжал ворчать о дерзости юных вандалов, а Николай пытался убедить его, что в их поступке была искра протеста, пусть и выраженная в наивной форме. Жуковский лишь улыбался, наслаждаясь их перепалкой. Но стоило им подняться на второй этаж, как из аудитории, младших курсов, послышалась гневная бравада Карцова. Гневный голос Карцова, словно раскат грома, доносился из аудитории. Николай замер, понимая, что их уловка продержалась недолго. Бенкендорф обреченно вздохнул, а Жуковский нахмурился, чувствуя, как нарастает напряжение. — Это возмутительно! — кричал Карцов. — Пушкин, вы зачинщик! Это ваша выходка! Ваша дерзкая попытка выделиться! Вы позорите лицей своими выходками! Да кто вы такой, чтобы марать своим грязным пером лица великих людей?! — Он обрушивал на юного поэта поток оскорблений, не стесняясь в выражениях. — Да вы, сударь, бездарь! Графоман, возомнивший себя гением! Ваше место не здесь, а в свинарнике, где ваши вирши будут по достоинству оценены навозом! — Я бы с радостью, выслушал все ваших домыслы, но все же спрошу, с чего вы взяли, что это был я? Или это связанно, с тем, что я новенький? — спрашивал Пушкин стоя в центре аудитории, в его голосе не было, ни сожалений, ни намека на волнение. — Что ж Александр, вы еще и растяпа, — доставая из кармана красную записную книжку, продолжал Карцов. — Я нашел эту вещицу у портрета, в ней очень интересные стишки, давай-те я вам их зачитаю, пожалуй. — Карцов откашлялся и, воздев палец к потолку, начал декламировать: — Свободе пламенный певец, я здесь восстал против оков. — В аудитории повисла тишина, лишь слышалось шмыганье носом некоторых первокурсников. — Достаточно! — тут же прервал его юный поэт. — Какое право вы имели, читать мои личные записи?! — Не забывайтесь, Александр где находитесь, обращайтесь ко мне как подобает, иначе получите наказание. — тут же осадил его Карцов. А тем времени, стоя за дверью Николай сжимал ручку двери, стиснув зубы, он кажется никогда не был столь зол на Карцова, как сейчас. — Надо что-то делать, — прошептал Николай, не отрывая взгляда от двери. — Он уничтожит его. Бенкендорф покачал головой. — Мы не можем просто ворваться туда. Это только усугубит ситуацию. — Тогда что нам делать? Стоять и слушать, как его унижают? — вскипел Николай. — вы парни как хотите, а я все же вмешаюсь. — он толь скрипнул дверью как послышался голос Пушкина. — А как подобает? Мсье тюремщик? Мсье Надзиратель? Мсье, как бы вас называть ещё поделикатней. — насмехаясь над учителем начал свою речь Пушкин. — Прошу прощения?! — жилы на лице учителя зияли, словно опаленные пламенем. — Прощаю! — Саша, хватит! — тут же вступился Пущин. — Пока вы не считаетесь со мной, я не согласен. — Молодой человек, это наглость. — говорит Кравцов, желая остановить этот непредвиденный бунт. — В самой высшей степени, но хуже было б промолчать о том, как вы наглеете Я понял ваши ценности. Готовы все писать? Говорите о свободе, но суете нос в тетрадь! — Если вы сейчас же не замолчите, я отстраню Вас от занятий. — Вот, что и требовалось доказать. Того, кто говорит правду, заставляете молчать. Нас с детства в лицее учили свободе, И вам не удастся её отобрать. — вспоминая школьные годы продолжает Пушкин. — Вы закончили? — уточняет Кравцов. — Тогда позвольте мне сказать: Сложили пару слов в жалкую рифму и возомнили себя поэтом? Хм, Пушкин, я вас насквозь вижу. Лентяй без таланта, хам, да вам лишь бы Не учиться, кутить и драться на дуэлях. Смотрите, как бы вы сами не пожалели. Ведь я скажу, что вряд ли можно успешным стать. И если так продолжать — врагу и не пожелать такой участи. Мальчик, вот вам мой совет: Слушайтесь меня и прекратите этот бред. Вот только кажется бунтарский дух поэта уже было поздно останавливать: — Благодарю за предложение, но вынужденно откажусь. Да и чему нас может научить какой-то трус? Который очень поздно по ночам устав, Обнимает не жену, а полицейский устав! Да, легко конечно выйти победителем. Когда поддакиваешь что на верхушках сидят в кителях. Заткнуть меня не удивительно, делайте, что хотите. Вы лишайте прав, но от правды не отстраните. Будет так, вот и точка. Скорее, мы в одиночку. Своей свободой и силой. Станем великими точно. Вас, конечно, много, но и я тут не солист. Ведь подтвердит мои слова каждый лицеист. Николай, услышав последние слова Пушкина, не смог сдержать улыбку. В его глазах вспыхнул огонь восхищения и гордости за друга. Он понял, что Пушкин не сломлен, а наоборот, полон решимости и веры в свои идеалы. Ярость, до этого сковывавшая его, уступила место облегчению и уверенности в том, что они на правильном пути. Бенкендорф, напротив, помрачнел. Он прекрасно понимал последствия подобной дерзости и видел, как своими словами Пушкин лишь усугубляет свое положение. Он осознавал, что теперь избежать серьезного наказания будет крайне сложно, и это беспокоило его. Он ценил порядок и дисциплину, и поступок Пушкина казался ему непростительным нарушением. Жуковский же, сохранял невозмутимое выражение лица. В его глазах читалось некое сожаление, но вместе с тем и понимание. Он видел в Пушкине огромный потенциал, но также и осознавал его бунтарский нрав, который рано или поздно должен был проявиться. Он понимал, что сейчас главное — поддержать юного поэта и помочь ему выйти из этой ситуации с наименьшими потерями. В то же время гул одобрения прокатился по аудитории, словно волна, сметая остатки страха и неуверенности. Первокурсники, до этого робко прятавшиеся за спинами старших, теперь смело смотрели в глаза профессору. В их взглядах читалась поддержка и восхищение Пушкиным, который осмелился высказать то, о чем они лишь шепотом переговаривались в коридорах. Карцов, багровея лицом, пытался унять разгорающийся хаос. Его слова тонули в общем шуме, а попытки призвать к порядку лишь подливали масла в огонь. Кравцов, осознав, что ситуация вышла из-под контроля, поспешно покинул аудиторию, надеясь найти подкрепление в лице декана. К тому моменту, наши дрожайшие старшекурсники, уже скрылись из виду все же направившись на свою пару.

***

В деканате царила атмосфера напряжения. Декан, стараясь сохранить нейтралитет, объявил решение: Жуковский, Бенкендорф и Николай назначались наставниками для Пушкина, Пущина и Данзаса. — Это поможет вам направить их энергию в правильное русло», — заявил он, намекая на необходимость обуздать бунтарский дух юных лицеистов. Вернувшись в комнату, троица обменялась взглядами. Николай усмехнулся: — Ну что, господа наставники, будем перевоспитывать юное поколение? Бенкендорф лишь вздохнул, предчувствуя новые трудности. Жуковский же, с присущей ему мудростью, произнес: — Полагаю, наша задача не сломить их, а помочь им раскрыть свой потенциал. Но прежде давайте все же определимся, кто за кем будет теперь ходить гуськом. — все же вымученный вздох Василию сдержать не удалось, это же надо было так вляпаться в последний год обучения. Разделившись по принципу схожести характеров, Жуковский взял под опеку Пушкина, Бенкендорф — Пущина, а Николаю достался Данзас. Вечер того же дня они провели в обсуждении произошедшего и планов на будущее. Жуковский мягко, но настойчиво пытался донести до Пушкина мысль о необходимости сдерживать свой пыл, напоминая о хрупкости его положения. Бенкендорф, напротив, акцентировал внимание на дисциплине и следовании правилам, стараясь привить Пущину чувство ответственности. Николай же, понимая бунтарский дух Данзаса, решил действовать более тонко, направляя его энергию в созидательное русло. Выходило мягко говоря, не очень, причем у всех наставников. Они никак не могли найти общий язык с этой пронырливой мелюзгой. — Вы уверены, что мы не ошиблись при распределении?! — рыкнул в один вечер Бенкендорф, когда они собрались обсудить свои «успехи», в роли наставников. — Определенно, — поддержал его Николай, — Данзас умудрился за день втянуть меня в три авантюры! — Похоже, мы недооценили их бунтарский дух, — задумчиво произнес Жуковский, — Пушкин хоть и слушает меня, но в глазах его все тот же огонь. Кажется, что его невозможно сломить. — Мой Пущин тоже не отстает, — поддержал Бенкендорф, — Упрям, как осел, и на любую попытку навязать ему правила реагирует с яростным протестом. Может и правда стоит поменяться? После недолгих споров было решено провести перестановку. Теперь Романову достался Пушкин, Жуковскому Пущин, а Бенкендорфу Данзас. Втайне каждый надеялся, что смена наставника поможет найти подход к своим подопечным. Николай, не стал терять ни минуты, ведь если бы он дождался утра, неизвестно, чтобы еще в голову могло прийти, этому кудрявому гению. Зная о наказании, которое получил Саша, за свою дерзость, Романов отправился в библиотеку, где и обнаружил Пушкина, под завалом книг, негодующего, и бурчащего что-то себе под нос. Николай, приблизившись, услышал обрывки фраз: «Цензура…», «Свобода слова…», «Тирания!». Он вздохнул и присел рядом. — Александр, я понимаю твое негодование, но сейчас важнее успокоиться и обдумать дальнейшие действия. Твои слова услышаны, это уже победа. Не стоит усугублять ситуацию необдуманными поступками. — Ты что тут забыл, ежики зеленые?! — испугавшись и обронив пару книг спросил Пушкин. — Что Жуковский, сбежал? Не выдержал, меня, какая жалость. — с напускным разочарованием, поднимая с пола книги, сказал Александр. Николай улыбнулся краешком губ. — Жуковский никуда не сбежал. Просто, теперь твоим наставником буду я. — Только от одного отвязался, как другой тут как тут. — пробурчал Пушкин, вставая со стопкой книг. — И чем ты мне мозги пудрить будешь? Философией? Лирикой? Естественными науками? Или будешь, подлизываться ко мне, и вить веревки? — Почему ты такого мнения обо мне? — А должен быть другого? — вопросом на вопрос поинтересовался Саша. — Я знаю тебя от силы неделю, видел тебя всего пару раз. Кто ты и что представляешь из себя, это вообще дебри лесной тайги. Я тебе не доверяю, и вряд ли смогу поступить иначе, так какого мнения я должен быть о тебе, как там тебя зовут? — щелкая пальцами и пытаясь вспомнить, что говорил Данзас, проговорил Пушкин. — Точно Николай. Николай усмехнулся, услышав такую тираду. — Не ожидал такой прямоты, но это даже к лучшему. Я не собираюсь читать тебе нотации или пытаться изменить тебя. Моя задача — помочь тебе избежать ошибок, которые могут стоить тебе свободы. — Свободы? — переспросил Пушкин, скептически изогнув бровь. — Ты говоришь о свободе в стенах этого заведения? Или о той свободе, которую вы так рьяно пытаетесь задушить? — Я говорю о свободе выбора, — ответил Николай, глядя прямо в глаза Пушкину. — О свободе слова, о свободе творчества. Но свобода не означает вседозволенность. Важно уметь нести ответственность за свои слова и поступки. Пушкин задумался, явно обдумывая слова Николая. — И ты думаешь, что сможешь меня этому научить? — спросил он, в голосе его звучала тень сомнения. — Я могу лишь направить тебя, — ответил Николай. — А выбор всегда остается за тобой. — Почему это звучит так будто я это уже где-то слышал. — больше сам себе задал вопрос юный поэт. В голове отголосками вспыли образы, странного старинного здания, похожего на дворец, он отчетливо видел себя, а рядом с ним те же слова говорил император… Только лицо у него было до жути знакомое, неужели оно было точно таким же как у его нового наставника? — Бред! — попытался отмахнуться Пушкин. Он нахмурился, пытаясь унять внезапную головную боль. Образ императора с лицом Николая не давал ему покоя. Он чувствовал, что за этими словами кроется нечто большее, чем просто наставление. — Хорошо, — сказал он, — допустим, я согласен. Что дальше? Николай улыбнулся, довольный тем, что смог заинтересовать Пушкина. — Дальше мы будем работать над твоим самоконтролем и умением выражать свои мысли так, чтобы они не были восприняты как бунт. Я помогу тебе найти компромисс между твоим бунтарским духом и необходимостью соблюдать правила. Пушкин кивнул, хоть и без особого энтузиазма. Он понимал, что Николай прав, и что ему необходимо научиться контролировать себя. Но он также понимал, что это будет непросто. Его натура противилась любым ограничениям, и ему было трудно сдерживать свои порывы. Оба знали, что это будет тяжелый путь, а еще в воздухе все так же оставался витать вопрос, почему они оба видят во снах, своих предков, почему чувствуют все то, что чувствовать были не должны?

***

Так прошло около двух, трех месяцев, и если быть откровенным, они были похожи на дурдом. Новые наставники так же не преуспевали в воспитании подопечных. Пушкин продолжал бунтовать, Пущин оставался упрямым, а Данзас втягивал всех в авантюры. Николай пытался найти подход к Пушкину, но все его усилия разбивались о стену упрямства и непокорности. Жуковский пытался смягчить нрав Пущина, но безуспешно. Бенкендорф же просто не знал, что делать с Данзасом, чья энергия казалась неисчерпаемой. — Я больше не могу, это бесполезно! — злился Бенкендорф. Сегодня они собрались в библиотеке, даже единственный выходной, решили потратить на поиск литературы, которая хоть как-то поможет, найти верный подход к юнцам. — Данзас — это ходячая катастрофа! Он только за эти три дня успел: создать подпольный клуб анонимных игроков в карты, умудриться стащить у повара, все запасы сахара, и подговорить младшие курсы, устроить забастовку из-за отмены пирожков в столовой. — Не ной Сань, мне тоже знаешь ли не сладко. Пущин, этот пройдоха, я скоро поседею с ним ей-богу! Знаешь, я ведь так радовался, когда он начал тянуться к науке, математика, физика, химия, думал он в ней погрязнет и забудет о шалостях, а он вместо этого… — Жуковский запнулся, подбирая слова. — В общем, он умудрился изготовить взрывчатку из подручных средств и чуть не взорвал кабинет химии! Хорошо, что я вовремя заметил неладное. А еще он подговорил младшекурсников саботировать занятия по латыни, распустив слух о том, что преподаватель — тайный агент предка Наполеона. И вишенка на торте — он тайно пробрался в кабинет директора и подменил его любимый табак на сушеный укроп! Ну не дурдом ли?! Хотя кажется один из нас преуспел в своих достижениях. — толкнув Бенкендорфа в бок Жуковский указал на Николая. Тот сидел с самозабвенной улыбкой, листая страницы, просто от нечего делать, будто действительно все было идеально. Хотя это было далеко не так. Пушкин! Ох сколько за эти месяцы, раз, он слышал эту фамилию из уст преподавателей, причем в самом, что ни на есть, не хорошем ключе. То он пишет крамольные стихи и распространяет их среди студентов, то устраивает дуэли из-за какой-нибудь дамы, то спорит с преподавателями до хрипоты, доказывая свою правоту. За все это конечно, отдувается Романов, еще в ту пору надеясь исправить, молодого гения, ссылаясь на то, что он пошел характером в своего предка. Но когда становится известно, что Саша умудрился, за какие-то три четыре дня, соблазнить дочь ректора, подговорил студентов устроить пикет против цензуры, переодеться в женское платье и в нем же пробраться в женскую баню! Николай начал понимать, что его методы, далеко, нихренашеньки не работают! Каждый день — это новый вызов, новая головная боль. И любой бы, адекватный человек, на месте Романова, ебнулся, отказался бы от такого масовика затейник, сказал бы, что он не управляем и в жизни больше бы, с ним желал пересекаться. Но, — Николай загадочно улыбался, каждый раз узнавая о новых авантюрах предка великого поэта, ему казалось, что в этом и есть его прелесть. Он непредсказуем, гениален и полон жизни. С ним никогда не бывает скучно. А еще маленьким бонусом, шел и тот факт, что с того момента, как Пушкин ворвался в его жизнь, самого Николая перестали мучать те треклятые кошмары. — Или ебнулся окончательно и бесповоротно. — продолжил за Жуковским Бенкендорф, когда друг не среагировал ни на одну из их реплик. Николай отложил книгу, и улыбка его стала шире. — Вы просто не понимаете, коллеги. Это же… вызов! Где еще найдешь таких талантливых сорванцов? Да, с ними сложно, но разве легко создавать что-то великое? Пушкин — это вулкан страстей, Пущин — гений интриг, Данзас — воплощение энергии. Нужно просто направить их таланты в нужное русло. Бенкендорф скептически хмыкнул. — Направить? Да их только могила исправит! Ты слишком мягок, Николай. С такими нужно действовать жестко, иначе они сядут тебе на шею и свесят ножки. Жуковский вздохнул. — Пожалуй, Сань, ты прав. Но жесткость — это не всегда выход. Иногда нужно просто понять, чего они хотят, что ими движет. — Ох какие философы тут собрались! Все все понимают кроме меня! — бурчал Бенкендорф. — Ну тогда может подскажете, где шатаются ваши подопечные, в первом часу ночи? Потому что если судить, о том, что мне нашептались другие перваши, только что — указывая на сообщение пришедшее на смартфон, продолжает Александр. — Их в общежитии и след простыл. Николай пожал плечами, сохраняя загадочную улыбку. — А разве это не очевидно? Пушкин наверняка читает стихи дамам под луной, Пущин испытывает очередное изобретение на прочность, а Данзас… ну, Данзас наверняка организует подпольный турнир по шахматам с участием говорящего попугая. Бенкендорф застонал, схватившись за голову. — Всё, с меня хватит! Я иду их искать. Если они опять что-нибудь натворили, пеняйте на себя. Я буду действовать по уставу! — Да погоди ты, не пали горячку. — уже ловя на выходе из здания друга за рукав попросил Василий — Нас на первом курсе вспомни, как мы куражили, и что-то тогда ты не особо беспокоился об уставе. Бенкендорф вырвался, сверкнув глазами. — Это было давно и неправда! И вообще, мы никогда не доходили до такого маразма. — Да ладно? — уточнил Николай обперевшись на дверной косяк входа. — А напомнить ли тебе мой давний друг, как мы бухие в стельку в женское общежитие пробрались и сфотографировать их в душевой пытались? Ты помнишь как нам тогда прилетело? «Ваши предки были такими великими людьми! А вы буржуи, позорите их фамилии!» — передразнивая одного из преподавателя напомнил Романов. Бенкендорф остановился, побагровел, но промолчал, понимая, что Николай прав. Их молодость была не менее бурной. Тихо выругавшись, он махнул рукой и вышел в ночь. Жуковский вздохнул и посмотрел на Николая с укоризной. — Ты специально, да? Зачем злить его? — А что, нельзя немного развлечься? — усмехнулся Николай. — Тем более, уверен, что они не натворили ничего страшного. Просто ищут приключений на свои молодые задницы. Погоди, Вась, а там случаем не они топают? — уточнил он тут же заприметив в ночной тишине, три покачивающиеся фигуры, своего кудрявого он в миг узнал. — Вспомнишь солнце, вот и лучик. Бенкендорф, тормози. — сказал Василий, пока друг не свернул за угол, а то еще и пропустит такое веселье. — Вон наши топают. — Вроде живые. — усмехнулся Александр вернувшись к друзьям, все же обдумав слова Николая, решил поубавить праведный гнев. — И похоже дико пьяные. — тут же добавил николай, от прежней улыбки, и след простыл, три фигуры, что шли на пролом к главному корпусу, шатались из стороны в сторону напевая громогласно какую-то песню, кажется это был скриптонит. — Если их сейчас увидит декан, им пизда, и теплые валенки. — добавил он же, озираясь на окно декана, в котором все еще горел свет и черт его побрал, задержаться на работе именно сегодня! Николай сорвался с места, подхватив по пути оказавшийся под рукой пустой цветочный горшок. С криком «Ложись!» он швырнул его в ближайший фонарь, погружая двор в полумрак. Раздавшийся звон разбившегося стекла заставил троицу замолчать и настороженно оглядеться. — Это что сейчас было? — прошептал Пушкин, пытаясь сфокусировать взгляд на силуэтах у входа. — Кажется, началась гроза, — предположил Данзас, пошатнувшись. — Скорее, началась наша последняя ночь в этом заведении, — пробормотал Пущин, осознавая, что их вычислили. Николай, Жуковский и Бенкендорф переглянулись, сдерживая смех. План сработал идеально. Теперь главное — перехватить их до того, как они доберутся до входа в главный корпус. Бенкендорф, ворча себе под нос, двинулся вперед, готовый читать нотации и назначать наказания. Николай же, напротив, предвкушал продолжение вечера, зная, что скучно точно не будет. Бенкендорф, нахмурившись, двинулся навстречу шатающейся троице. — Ну что, герои? — рявкнул он, стараясь придать голосу строгость. — Опять отличились? Пушкин, осоловело улыбаясь, попытался обнять Бенкендорфа. — Саня! Друг! Как я рад тебя видеть! — Не трогай меня, пьянь! — оттолкнул его Бенкендорф. — Где вас носило? И что это за песни вы распеваете? В этот момент подоспели Николай и Василий. Николай, скрестив руки на груди, окинул взглядом незадачливых гуляк. — Неужели нельзя было найти занятие поинтереснее, чем распевать песни под окнами декана? Ну или хотя бы петь их под окнами общежития, может быть и доковыляли бы до комнат. — Мы вообще были в лаборатории химии, изучали состав как его там. — ответил на вопрос Бенкендорфа Пущин. — А общежитие, а точно, Данзас, ключи в пруд от комнат выкинул. — пошатнувшись вспомнил он. Данзас, икнув, развел руками. — Ну, вышло случайно. Птичка красивая летела, я засмотрелся, а ключи — бульк! Не судьба, значит, сегодня спать в тепле. Зато весело! Жуковский покачал головой. — Весело им. А нам потом отвечать за ваши выходки. Ладно, отведем их в общагу, благо у нашей Софьи Рахмановны, есть запасные ключи от всех комнат. Бенкендорф обреченно вздохнул. — Софья Рахмановна нас прибьет, если узнает, что мы снова ее беспокоим. Ну что с вами делать? — Он обвел взглядом троицу, явно не способную самостоятельно передвигаться. Николай усмехнулся. — Не волнуйся, Сань. Разберемся. Главное, чтобы декан ничего не заметил. Вась, помоги дотащить этих героев до общежития. А ты, Александр Христофорович, будь добр, охраняй территорию от любопытных глаз. Кое-ка дотащив пьяную молодежь, до общежития и тысячу раз извинившись и поблагодарив Софью Рахмановну, за запасные ключи, они отволокли своих подопечных по комнатам. Миссия казалось выполненной. Вернувшись в библиотеку, уставшие и измотанные, они рухнули в кресла. Бенкендорф первым нарушил молчание. — Все, я пас. С меня хватит. Пусть с ними нянчатся другие. Я лучше уйду в отставку. Жуковский потрепал его по плечу. — Не горячись, Сань. Мы же команда. Нельзя бросать друг друга в беде. Тем более, вспомни, сколько раз мы сами попадали в переделки. Николай усмехнулся. — Да, было время. Но, признаюсь честно, с этими сорванцами скучать не приходится. Они словно глоток свежего воздуха в этом болоте рутины. — Свежего воздуха? — возмутился Бенкендорф. — Да они скорее ураган, который сметает все на своем пути! Николай пожал плечами. — Может быть. Но разве не в этом их прелесть? Они не боятся быть собой, не боятся идти против течения. А разве это не то, что нужно нашей стране? Свободомыслящие, талантливые и дерзкие личности, готовые менять мир. — Ладно герои, пошлите спать, завтра нам еще их похмельные задницы покрывать, ох чует моя чуйка, завтра головушки болеть у них будут адски. — довольно заключил Бенкендорф. — Да и правда пора бы на боковую. — сказал Николай собираясь достать телефон из кармана брюк, когда понял, что его нет. — Блять. Я кажется телефон обронил, пока Пушкина, заставлял угомониться. — ответил он на немой вопрос, вставший в глазах друзей. — Вы идите, а я догоню вас позднее. — на том и распрощались.

***

Коридоры общежития, были наполнены ночной тишиной, кажется сейчас спали все кроме Николая, что брел по этим самым коридорам. Он тихонько приоткрыл дверь комнаты, где обитал Пушкин. Лунный свет, проникавший сквозь неплотно задернутые шторы, освещал комнату, позволяя видеть очертания предметов. И вот, на стуле, возле стола, лежал его телефон. Николай облегченно вздохнул. Но тут его взгляд упал на спящего Пушкина. Юный поэт был с головой накрыт одеялом, он то ли ворочался, то ли пытался найти более удобную позу для сна. Романов бы и внимание сильно не обратил, если бы не услышал всхлипы и кажется стоны…доносящиеся из-под этого самого одеяла. Он прикрыл дверь, и зачем-то запер ту на замок, предчувствие говорило, что явно сегодняшняя ночь, далеко не окончена. Николай тихо подошел к кровати. Осторожно откинув одеяло, он увидел, что Пушкин в бреду. Лицо его было мокрым от слез, щеки горели, губы шептали какие-то бессвязные слова. Николай коснулся лба младшего, в попытках понять не жар ли у того, как его руку тут же откинули. — Уйди Коль. — почти прорычал Пушкин, стараясь нормализовать дыхание. Николай нахмурился. — Саш, ты чего? Тебе плохо? — Он попытался снова коснуться его лба, но Пушкин отвернулся, утыкаясь лицом в подушку. — Оставь меня, прошу. Просто уйди. — Голос его был приглушенным, полным боли. Николай не мог его оставить. Что-то явно было не так. Присев на край кровати, он аккуратно погладил его по спине. — Что случилось, Саш? Может, кошмар приснился? Расскажи мне. — Просто уйди! И не трогай меня! Эта реакция показалась до жути знакомой Николая, в голове тут же всплыли слова Пущина: «Мы вообще были в лаборатории химии, изучали состав как его там.» — «Они точно что-то намешали» — тут же подумалось Романову. И он пошел наперекор словам своего подопечного, одним рывком усадил того на кровати, пытаясь всмотреться в зрачки, они точно были расширенными даже в темноте, даже не смотря на то, что сам Саша старался увести взгляд и все больше прикрывал нижнюю часть тела, одеялом. — Что вы нахимичили? Саша, отвечай! Пушкин вздрогнул от резкости в голосе Николая. Он попытался вырваться, но Романов крепко держал его за плечи. — Ничего мы не химичили! Просто… просто мне жарко, — пробормотал он, избегая взгляда. Но Николай уже все понял. Они что-то приняли, и сейчас Пушкина накрывало по полной. — Не ври мне, Саш. Я же вижу. Что это было? — Николай говорил спокойно, но твердо. Он знал, что сейчас главное — не паниковать и вытащить из Пушкина правду. — Арфа… Афара… Афира… — язык у пушкина явно заплетался. — Афродизиак…с водкой и джином… Но только я его попробовал, один стакан честно, сказал парня что гадость редкостная, они пить не стали — спустя пару минут от этого пристального взгляда все же признался он. — Доволен?! А сейчас уйди… Иначе я глупостей натворю… Николай выругался сквозь зубы. Вот черт дернул их с этими экспериментами! Теперь расхлебывай. — Ладно, — сказал он, стараясь сохранять спокойствие. — Что ты чувствуешь? Говори, как есть. Пушкин зажмурился, словно от боли. — Жарко… очень жарко… и… и все как будто плывет. И тебя… тебя хочется… — он запнулся, покраснев еще больше. — Забудь. Просто уйди. — Ага, а со стояком, в штанах ты сам справишься. — шикнул Николай, как ни крути сейчас другого варианта он не видел. Афродизиак отпустит дай бог часа через три, а за это время, даже если Пушкин измотает себя дрочкой, это мало поможет, только усилит эффект вещества. — И что? Ты мне отсосешь? — понимая абсурдность предложения рассмеялся Саша, вот только в глазах напротив не было ни смеха, не смущения, ни удивления от сия предложения. Николай усмехнулся, но взгляд оставался серьезным. — Если потребуется, и отсосу. Но лучше давай попробуем обойтись без этого. — Он поднялся с кровати и начал быстро осматривать комнату. Нужно было что-то, что могло бы отвлечь Пушкина, хоть немного притупить эффект афродизиака. Книги. Вот оно. Схватив с полки первый попавшийся томик стихов, он вернулся к кровати и уселся рядом с Пушкиным. — Читай, — приказал он, протягивая книгу. — Вслух. Пушкин посмотрел на него непонимающим взглядом. — Сейчас? Ты серьезно? — Абсолютно. Читай. Громко и выразительно. Если сможешь. Пушкин, с трудом сфокусировав взгляд на строчках, начал читать. Сначала заплетающимся языком, запинаясь на каждом слове. Но постепенно, по мере того, как он вчитывался в стихи, его голос становился более уверенным, более четким. Николай внимательно слушал, стараясь не обращать внимания на то, как дрожит его собственный голос. Эта ночь обещала быть долгой. Пушкин читал, запинаясь, голос его то и дело срывался, но Николай не позволял ему остановиться. Стихи, как ни странно, немного притупляли эффект афродизиака, но похоть никуда не уходила, сквозь строки прорывались стоны и бессвязные шепоты. В какой-то момент Пушкин отбросил книгу, глаза его горели нездоровым блеском. — Не могу больше… — прохрипел он, хватая Николая за руку. — Хочу… Все попытки отвлечь Пушкина оказались тщетными. Николай понимал, что ситуация выходит из-под контроля. Он пытался отстраниться, уговаривать, но все было бесполезно. Пушкин был неумолим, его желание становилось все более настойчивым и требовательным. Николай вздохнул, понимая, что другого выхода нет. Он посмотрел в безумные глаза Пушкина и принял решение. «Черт с ним, лучше так, чем потом корить себя за то, что не помог», — подумал он. Николай опустился на колени, мягко отстраняя одеяло с ног Пушкина. — Коль… Не надо… Это безумство… — желание усилилось в трое стоило старшекурснику коснуться его, вот только последние ноки рациональности так и вопили, требуя Пушкина остановить сие беспредел. — Уйди, я сам справлюсь… — он почти задыхался, хотелось попросить просто дотронуться, просто коснуться, просто позволить сделать то, на, что николай уже кажись решился. — Не справишься, уж поверь горькому опыту, знаю не понаслышке. Только хуже себе сделаешь. — сказал Романов коснувшись ткани брюк. — Можно? — спросил он аккуратно, хотя по кадыку, что ходил ходуном ответ был очевиден. Пушкин лишь слабо кивнул, вцепившись пальцами в плечи Николая. Романов медленно расстегнул пуговицу на его брюках, затем еще одну. Ткань соскользнула вниз, обнажая возбужденный член. Николай нежно обхватил его губами. Мягкое касание губ обожгло Пушкина, словно искра. Он судорожно вздохнул, вжимаясь пальцами в плечи Николая. Тот умело дразнил, то нежно обхватывая головку, то скользя языком по всей длине члена. Пушкин стонал, запрокидывая голову назад, все еще пытаясь бороться с наваждением, но удовольствие накрывало с головой, стирая остатки рассудка. Николай чувствовал, как напрягается тело Пушкина под его руками. Он знал, что сейчас главное — дать ему то, чего он так отчаянно желает, помочь выплеснуть энергию, свести на нет действие афродизиака. Он усилил темп, откликаясь на тихие стоны, что вырывались из горла юного поэта. Пушкин дернулся, силясь вырваться из плена нахлынувших ощущений, но хватка Николая была крепкой и уверенной. Каждый его жест был выверен, каждое касание — словно удар тока. Похоть застилала глаза, лишая разума. Он чувствовал себя марионеткой в руках умелого кукловода, пляшущей под дудку разгорающейся страсти. Тело горело, требуя большего, и Пушкин сдавался, позволяя себе утонуть в этом море наслаждения. Николай чувствовал, как дыхание Пушкина становится все более прерывистым, как напрягаются мышцы его спины. Он знал, что приближается развязка. С каждым толчком, с каждым глотком, он вытягивал из Пушкина остатки воли, оставляя лишь чистую, первобытную похоть. Он видел, как лицо Пушкина искажается от удовольствия, как по щекам текут слезы, смешиваясь с потом. — Коля, прошу… Не останавливайся… — вырвалось из уст поэта, хриплый стон, почти беззвучный, но полный мольбы. Он не мог отрицать, ему до ужаса нравилось, то, что творил Романов. Руки Пушкина, сжавшиеся в кулаки на плечах Николая, почти умоляли продолжить. Взгляд, который раньше был наполнен отчаянным сопротивлением, теперь блестел безумным наслаждением. Николай почувствовал, как пульсирующая жилка на шее Пушкина выбилась из-под кожи, а дыхание стало ещё более прерывистым, рваным. Он ускорил темп, каждое движение становилось более уверенным, более властным. Губы Романова, теперь с наслаждением скользящие по члена Пушкина, улавливали каждое дрожание, каждый вздох, каждый нервный толчок. Пушкин извивался под ним, словно пойманная в сети рыба, его тело напрягалось и расслаблялось с каждым движением Николая. Взгляд Романова, уже не искажаемый похотью, а пронизанный пониманием и состраданием, наблюдал за реакцией Пушкина. Он чувствовал, что Пушкин на гране, на грани полного освобождения от тягостного наваждения. Николай почувствовал, как тело Пушкина содрогается в предвкушении. Он сделал последний, самый сильный толчок, и Пушкин вскрикнул, изливаясь ему прямо в рот. Спазмы пробежали по всему телу, выбивая остатки воздуха из легких. Он обмяк, повиснув на плечах Николая, словно сломанная кукла. Дыхание с хрипом вырывалось из груди, а затем, он почувствовал как отхлынула волна напряжения, оставив после себя приятную истому. Он расслабился в руках Николая, не в силах, ни думать, ни говорить. Романов помог ему одеться, и уложил его, аккуратно накрыв одеялом. — Спокойный ночи, кудрявое нечто. — с улыбкой прошептал он, Пушкин к тому времени уже провалился в царство Морфея, а сам николай забрал телефон и покинул комнату первокурсника, — Ну и ночка. — усмехнулся он, притронувшись в сердцу, что не переставало биться слишком часто, слишком даже для самого Николая.

***

С той ночи прошла неделя. Пушкин избегал Николая. Каждую ночь он просыпался в холодном поту, мучимый воспоминаниями той ночи. Стыд и растерянность переплетались с тайным, запретным желанием повторить. Он не понимал, что с ним происходит, почему его так тянет к Николаю, к человеку, который, по идее, должен вызывать лишь отвращение. Конечно этого не могли не заметить Пущин с Данзасом, что беспокоились о состоянии друга. Они, обеспокоенные мрачным видом Пушкина, пытались разговорить его. Но Александр был непреклонен, отделываясь общими фразами и уклончивыми ответами. Друзья чувствовали, что он что-то скрывает, и их тревога лишь усиливалась. Пушкин корил себя за слабость, за мимолетное наслаждение, которое обернулось таким мучительным похмельем. В глубине души он боялся признаться самому себе в том, что испытал не просто физическое удовлетворение, но и какое-то странное, болезненное влечение к Николаю. Влечение, которое противоречило всем его убеждениям и принципам. Ночи стали для него пыткой. В объятиях Морфея он снова и снова переживал ту ночь, ощущая на себе обжигающие прикосновения, слыша шепот, полный страсти и нежности. Пробуждение не приносило облегчения, лишь усиливало чувство стыда и вины. Он начала писать стихи, в таком количестве, что исписанных листов не сосчитать. Писал день и ночь, не важно был ли это урок, или свободное время, оставался он с друзьями илив полном одиночестве, он писал, писал так, словно больше не кому было излить душу. В один из таких вечеров, когда они втроем, с Пущиным и Данзасом, готовили материал к проекту, перерыскивали всю литературу, на тему данную их команде, Данзас не выдержал: — Все я так больше не могу, нас вроде здесь трое, а по ощущениям, всю работу выполняем мы с Ваней! — взбешенно произнес он захлопывая очередную книгу. — Земля вызывает Пушкина! Але, прием, меня слышно? — маша рукой перед лицом поэта вопрошал он. — Данзас! Прекрати. — тут же одернул его Пущин. — Что прекратить? Он уже которую неделю вот в таком состоянии, и слова не вымолвил, все пишет и пишет, ничего толком не рассказывает. — Тут ты прав. — ответил Ваня смотря с грустью на Пушкина, что строчили с упоением стихи. — Саш, — мягко прикрыв красный блокнот позвал друг. — Мы же не чужие, мы столько лет вместе, что происходит? Расскажи, мы с Данзасом, правда беспокоимся о твоем состоянии. — Ничего не происходит, все в порядке парни. — с улыбкой отмахнулся Пушкин, намереваясь вновь начать писать. — Нет. Так дело не пойдет. — шикнул Данзас, и достав из-за крамов швабру направился к двери, под пристальным взглядом двух товарищей. — Значит так, пока ты не расскажешь, какого хрена происходит, никто отсюда не выйдет, будет хоть три дня и три ночи сидеть, но ты сознаешься! — Кость, ты ведешь себя как ребенок. — усмехнулся Александр. — Нет Саш, это ты ведешь себя как идиот. — вступился Пущин. — Ты в последний раз в таком состоянии был, когда тебе эти дурацкие сны, про предков, начали докучать, но мы уже который месяц здесь, ты сам говорил, что они тебя больше не мучают. А вот с той попойки, ты прибываешь вот в таком состоянии, что, вашу мавашу, происходит? — Мое состояние связано с тем вечером… — все же решил рассказать поэт, как в воду глядел, знал же, что друзья так просто теперь не отстанут. — Помните, мы тогда намешали коктейлей, с разными химикатами. — Конечно, как такое забыть, я после еще три дня дристался. — усмехнулся Костя. — А пущин вообще, прибывал в состоянии эфирном, будто его наркотой накачали. Повезло, что та хрень на тебя не сработала, ты же донжуан, на афродизиак замахнулся. — В этом то как раз и проблема… Афродизиак сработал, с диким опозданием, но сработал. — Пушкин опустил голову, не в силах смотреть в глаза друзьям. Тяжелое молчание повисло в комнате. Он чувствовал, как краска стыда заливает его лицо. — С кем? — тихо спросил Пущин, нарушив тишину. Александр не сразу ответил. Ему было безумно стыдно, но он знал, что должен довериться друзьям. — С Николаем, — прошептал он, почти неслышно. В комнате снова воцарилась тишина. Данзас выронил швабру, а Пущин тяжело вздохнул, прикрыв лицо руками. — Но дело не только в этом, рациональной частью мозга, я понимаю, что он мне как наставник, просто помог, а другой частью, видимо, сука! , Не мозга, я готов выпить еще три литра этого чертового котеля, чтобы повторить, то, что случилось, это звучит пиздец как хуево? — запустив ладонь в кудряшки спросил с усмешкой поэт. Пущин пытался подобрать слова, он хотел успокоить друга, поддержать его, но Данзас пошел на опережения, подойдя к поэту и присев на корточки, он с добродушным смешком заговорил: — Ты так спрашиваешь, словно действительно не понимаешь, что с тобой происходит дружище. — карие галаз тут же посмотрели в ответ с немым вопросом. — Сам посуди, у тебя уже были отношения и с парнями и с девушками, но с каждой все заканчивалось быстро, даже если был шикарный секс, ты уходил первым. А тут появился николай, которого, мало того, что ты быстрее чем нас с Пущиным к себе подпустил, так еще начал с ним нормально общаться и, ставлю сотку, что ты каждый раз специально выдумываешь новые авантюры, чтобы с ним встретится, потому что смелости, просто прийти и сказать, не хватает. — рассуждал Константин, расхаживая по библиотеки. — Саш, по моему тут все очевидно, ты влюбился, а ситуация с афродизиаком лишь укоренила, твои предположения, которые ты так долго старался отрицать. Пушкина словно обухом по голове ударили. Слова Данзаса прозвучали как приговор, как признание в самом сокровенном, в том, чего он боялся больше всего. Влюбился? В Николая? Эта мысль казалась абсурдной, невозможной, но в то же время, до боли правдивой. Он вспомнил свои чувства, когда видел Николая, то странное волнение, которое охватывало его при каждой встрече, то желание быть рядом, говорить, смеяться, спорить… Все это, как пазл, складывалось в одну картину, страшную и прекрасную одновременно. — Мой тебе совет, дружище, пойди и скажи нашему распрекрасному Николаю Павловичу, что ты пиздецки в него втрескался, а дальше импровизируй. — подмигнув завершил Данзас. — А если это не взаимно? Как я ему потом в глаза смотреть буду? — с усмешкой спросил Пушкин. — А если взаимно? — спросил Пущин. — Хорошо, так тому и быть, я ему признаюсь, но позже, может завтра, можете через неделю, сейчас у нас дел свыше по горло. — принимаясь штудировать литературу, для проекта. — Может никогда. — прошептал Ваня подойдя к Данзасу. — С этим надо что-то решать, иначе он до конца семестра вот такой проходит. — И, что ты предлагаешь? — Есть у меня одна идейка. — с ухмылкой ответил Пущин, а затем обратился к поэту: — Саш, мы минут на десять с Костей отскочим, заберем оставшиеся книги из моей комнаты, по моему там как раз есть нужный материал для нашего доклада. — Пушкин лишь квинул. — ну вот и славно, пошли. — сказал он Данзасу и чуть ли не силком вытурнул товарища за дверь.

***

Все это время, страдал не один Александр. Николай тоже был сам не свой, сердце заходилось в бешенном вальсе, стоило вспомнить поэта, стоило лишь увидеть его смеющимся, как хотелось прижать к себе и больше никуда не отпускать. Это беспокоило сильно Романова, таких чувств он не испытывал никогда. Он пытался найти этому логичное обьяснения, анализировал, взвешивал все за и против и в итоге, возвращался в исходную точку. Николай метался по своей комнате, словно загнанный зверь. Тревога и смятение боролись в его душе. С одной стороны — страх признаться самому себе в чувствах к Александру, с другой — непреодолимое желание быть рядом, чувствовать его тепло, слышать его смех. Он понимал, что это безумие, крах всего, во что он верил, но сердце не слушало доводов разума. В этот момент в дверь постучали. На пороге стояли Жуковский и Бенкендорф. Лица их были серьезны и обеспокоены. — Коль, мы должны поговорить, — начал Жуковский, стараясь подобрать слова. — В последнее время твое поведение вызывает вопросы. Мы видим, что с тобой что-то происходит. Бенкендорф, обычно суровый и бесстрастный, смотрел на Николая с неприкрытой тревогой. — Проще говоря, мы видим, что ты стал более рассеянным, раздражительным, забываешь о важных делах, хотя такого раньше за тобой не наблюдалось. Что случилось, Коль? Если скажешь, что все в порядке, и нам чудится, я тебе клянусь, я метну в тебя чем потяжелее, и мне будет совершенно до фенхеля, что скажет ректор, и я не посмотрю на твой статус учти. — на одном дыхание с угрозой произнес Александр, он определенно беспокоился за друга. Николай опустил голову, чувствуя, как слова друзей пронзают его броню. Он понимал, что не может больше скрываться за маской безразличия. Тяжело вздохнув, он начал: — Они намешали какой-то херни в кабинете химии и выпили его, Саше достался афродизиак, а я дурень у него телефон забыл в ту ночь, ну и пришел, увидел что с пареньком творится и решил…помочь. — И? — спросил все еще не понимая Бенкендорф. — Напомню тебе мой дрожайший друг, что на первом курсе, нам тоже досталась возможность попробовать эту херомантию, и что-то когда я тебе отсосал, ты от меня не бегал, помощь есть помощь, сам же так говорил, никаких чувств просто взаимовыгодная поддержка. — усмехнулся Александр, все еще не веря, что все это время друг парился вот из-за этого — Что изменилось? Или ты стареешь Коль? Сентиментальность проснулась? — пытаясь приободрить второго продолжал Бенкендорф. Василий остановил тираду товарища коснувшись его плеча: — Тут кажется дело не только в факте минета, с первокурсником, тут кое-что нечто большее. — смотря на то, как краснеет Николай, подметил Жуковский. Николай поднял взгляд, в котором плескалось отчаяние. — Да, дело не только в этом… Когда я увидел его… таким… беспомощным, взволнованным, я почувствовал что-то, чего никогда прежде не испытывал. Это было как удар молнии, как внезапное озарение. Я понимаю, что это звучит глупо, особенно учитывая его положение и мое… Но я не могу это контролировать. Василий и Александр переглянулись, понимая глубину его переживаний. — Коль, это непросто, я понимаю, — мягко произнес Жуковский. — Но ты не один. Мы поддержим тебя, что бы ты ни решил. Бенкендорф кивнул, смягчившись. — Главное, не зацикливайся на этом. Позволь себе чувствовать, но не позволяй чувствам тобой управлять. Помни, кто ты есть, и что для тебя важно. И если тебе нужна помощь, ты знаешь, где нас найти. — он похлопал друга по плечу и улыбнулся, а затем обратился к Жуковскому. — Пошли, с него на сегодня хватит откровений, завтра чтобы был как новенький. — с шуточной угрозой, сказал он Николаю и они покинули комнату друга.

***

— Удивлен, что ты так просто отреагировал. — усмехнулся Жуковский когда они оказались за пределами комнаты. — Другого варианта и не было, ты же знаешь Колю, ему хоть в лоб скажи, что идиоту понятно, что у этих двоих все взаимно, так он отрицать начнет, искать аргументы, только нервы лишние зря тратить. — сказал Бенкендорф и обернувшись произнес в пустоту: — Да и тем более, нас подслушивали. Данзас, Пущин, выходите, я вас заметил еще десять минут назад. — внезапно из тени вылезли две опущенные головушки первокурсников, они подошли к старшим. — Ай, как не красиво молодые люди. Вас, что в детстве не учили, что подслушивать не хорошо? Данзас с Пущиным переглянулись, осознавая, что их хитроумный план по подслушиванию провалился. Ваня, как самый смелый из двоих, робко произнес: — Простите, пожалуйста, мы не хотели… Просто очень переживаем за Сашу… — И поэтому решили прийти к Николаю, в полпервого ночи? — добродушно усмехнувшись спросил жуковский. — Или вы маленькие демонята, задумали их свести? — Будто у вас такой шальной мысли не возникло. — тут же ответил Данзас. — Ладно, ладно, юные купидоны, — вздохнул Бенкендорф, смягчившись под напором их искреннего беспокойства. — Вижу, сердца у вас добрые. Но подслушивание — плохая тактика. Помочь им можно иначе. Жуковский, с его мудрым взглядом, подхватил: — У меня есть идея. Николай допоздна засиживается обычно, а с учетом ситуации, еще и тот инцидент мусолит в своей голове. Насколько мне известно ваш Пушкин, сейчас как раз в библиотеке, вы вроде как к проекту готовитесь? — получив кивок от младших Жуковский продолжил: — Подстроим случайную встречу, место как раз подходящее. — Отличная мысль, Вась! — поддержал Бенкендорф. — Пускай случай решит их судьбу. А мы, как мудрые наблюдатели, будем готовы поддержать, если понадобится. Но вмешиваться не станем. Пусть сердца сами найдут дорогу друг к другу. Данзас и Пущин, воодушевленные этой перспективой, переглянулись. Надежда вновь зажглась в их глазах. Они понимали, что это шанс, пусть и небольшой, помочь своим друзьям обрести счастье. — Мы согласны! — выпалил Ваня. — Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы эта встреча состоялась. Жуковский улыбнулся, видя их решимость. — Тогда вперед, юные свахи! Время не ждет.

***

Николай, не успев толком обдумать произошедшее за вечер, вздрогнул от вибрации телефона. Сообщение от Василия заставило его нахмуриться. «Коль, выручай! Нас с Сашей поймали в библиотеке после закрытия. Ты же знаешь, ректор лютует за нарушение правил. Можешь, пожалуйста, принести мою старую тетрадь по истории, вроде она у тебя осталась? Скажи, что я просил тебя ее передать, и мы просто зашли за ней, чтобы алиби подтвердить. Очень нужно!» Сердце Николая болезненно сжалось. Забыть про свои терзания и помочь друзьям — вот что он должен сделать сейчас. Он представил перепуганного Жуковского и недовольного Бенкендорфа, попавших в нелепую ситуацию. В груди зародилось теплое чувство благодарности за их поддержку и, все поступок был до ужаса глупым! — И преспичело им туда переться на ночь глядя, что они только забыли в библиотеке? Блять, точно. — вспомнив про заначку алкоголя спрятанную пару месяцев назад, понял зачем туда друзья явились. — Ну я им устрою пить и без меня удумали! Бормоча проклятия под нос, Николай накинул первое, что попалось под руку, и вылетел из комнаты. Сердце бешено колотилось, но на этот раз не от собственных переживаний, а от тревоги за друзей. Он знал, как дорожит Василий своим положением, как тщательно Александр избегает любых конфликтов с ректором. Добежав до библиотеки, Николай замер у дверей, переводя дух. Его охватило странное предчувствие, смешанное с волнением. Сглотнув ком в горле, он толкнул дверь и вошел внутрь. В полумраке читального зала виднелась знакомая фигура, склонившаяся над книгами. Александр. Ни Бенкендорфа, ни Жуковского, ни чертового ректора, здесь не было! Зато был он, его поэт. — Ну наконец-то, вы вернулись. — начал причитать поэт. — Хрена ли так долго? Где вы шлялись? Тут ректор с проверкой ходил, мне даже свет пришлось пога…сить. — последнее слово было произнесено пушкиным, когда он обернулся на друзей, вот только вместо Пущина с Данзасом перед ним стоял Николай. — Что ты тут делаешь? — У меня к тебе тот же вопрос. — усмехнулся Коля. -Комендантский час, для вас сударь не устав? — с ухмылкой спросил он. — Да какое тебе дело, что я тут делаю?! — огрызнулся Александр, в его голосе сквозило раздражение. — Не твоего ума дело! — Да пошел ты знаешь куда?!» — взорвался Николай, чувствуя, как предательство обжигает изнутри. — Пришел называется помочь друзьям, идиотам, а тут такое! Прекрасно, просто прекрасно! — Он развернулся, полный решимости уйти, захлопнув за собой дверь в этот фарс. Но стоило его руке коснуться ручки, как он почувствовал, что дверь не поддается. Рывок, другой — заперто! Паника волной окатила его, лишая воздуха. — Браво! Актер, без оскара. — похлопав сказал с иронией Александр. — Что за цирк ты устроил? Али силенок не хватает, на ручку двери нажать? — Раз такой умный так сам подойди открой. Пушкин с присущей ему уверенностью подошел к двери. В полумраке библиотеки его глаза казались особенно яркими, насмешливыми, поэт демонстративно опустил ручку двери, но так не поддалась. Раз, два, три и — ничего. — Какого дьявола? — Саш, не выражайся, не дьявол это, а мы. — произнес Данзас находящийся по ту сторону двери. — Мы просто хотим вам помочь. — более аккуратно сказал Пущин. — Ох, молодежь, все церемонитесь и церемонитесь. — послышался голос Бенкендорфа. — Значит так, молодые любители драмы, мы с Жуковским, ну и мелюзгой, не намерены до конца семестра терпеть ваши постные рожи, поэтому вы выйдете оттуда только в том случаи если поговорите по человечески и во всем разберетесь. — послышался удар в дверь, Николай явно попытался выбить ту плечом. — Коль, мы заперли вас на ключ, хоть головой бейся толку от этого будет ноль. Николай замер, осознав всю комичность и безвыходность ситуации. Ярость постепенно уступала место обреченности. Он медленно повернулся к Александру, который наблюдал за происходящим с нескрываемым любопытством. В его глазах больше не было раздражения, лишь легкая тень беспокойства. — Ну вот, мы в ловушке, — обреченно произнес Николай, чувствуя, как внутри нарастает волна усталости. — И что дальше? Будем смотреть друг на друга, пока нас не выпустит эта шайка купидонов-самоубийц? Александр подошел ближе, его взгляд стал серьезным. — Может, стоит попробовать поговорить? Раз уж нас насильно сосватали, грех не воспользоваться ситуацией. Хотя бы для того, чтобы они от нас отвязались. Николай вздохнул, понимая, что Александр прав. Бежать больше некуда, да и смысла нет. Оставалось лишь взглянуть в лицо своим чувствам и попытаться разобраться, что же между ними происходит. Он кивнул, соглашаясь начать этот непростой разговор, зная, что от него зависит многое. Они вернулись к столу, где находился единственный источник света. Оба молчали, больше десяти минут, пока Николай, не нарушил эту душащую во всех смыслах тишину: — Саш, почему ты меня избегаешь? — А ты будто не знаешь. — с усмешкой ответил поэт. Николай все прекрасно понимал. — Я же еще в ту ночь тебе сказал, что это просто помощь, ты слишком серьезно все воспринял. — Просто помощь и все? — уточнил с ноткой грусти в голове поэт. — А ты хотел, что бы было по другому? — Вот еще! Мало мне, что ли бегать от Карцева, еще и от твоих поклонится, ноги уносить, не не, спасибо обойдусь! — А если я скажу, что это было не только из-за желания помочь, если я скажу, что сам этого хотел, больше чем ты думаешь… Что скажешь, тогда Саш? — спросил Николай, непроизвольно задержав дыхание. Александр вздрогнул, его лицо исказилось от удивления. Он ожидал чего угодно, но только не этих слов. В его глазах промелькнула тень надежды, быстро сменившаяся тревогой. — Не говори так, Коль. Ты не знаешь, что говоришь. Это все игра, ты просто запутался. Завтра ты проснешься и пожалеешь об этих словах. — Я никогда ни о чем не жалею, Саша, — твердо ответил Николай, глядя прямо в глаза поэту. — И сейчас не пожалею. Я долго пытался убедить себя, что это глупость, что это мимолетное увлечение. Но чем больше я тебя избегал, тем сильнее понимал, что это не так. — Он сделал шаг вперед, сокращая между ними расстояние. Александр отступил назад, пока не уперся спиной в книжный шкаф. — Ты мне не веришь? — тихо спросил Николай, наклоняясь к его лицу. — Тогда я докажу. — И, не дожидаясь ответа, он коснулся его губ легким, осторожным поцелуем. Александр замер, словно громом пораженный. Время будто остановилось, и в мире остались только они двое и это невесомое прикосновение. Он не отстранился, не оттолкнул Николая, а лишь завороженно стоял, ощущая, как по телу разливается странная, незнакомая дрожь. Когда Николай отстранился, в глазах Александра читалось полное замешательство. Он молчал, не зная, что сказать, как реагировать на произошедшее. В голове роились противоречивые мысли, смешиваясь в хаотичный вихрь. — Ну что, теперь ты веришь? — прошептал Николай, не отводя взгляда от его лица. В его голосе звучала смесь волнения и надежды. Александр медленно провел рукой по губам, словно пытаясь удержать на них воспоминание о поцелуе. В глубине души он почувствовал робкий отклик, странное влечение, которое он так долго подавлял в себе. — И что все это теперь значит? Что теперь между нами? — спросил он все еще чувствуя привкус горького шоколада на своих устах. Николай улыбнулся, видя смятение в глазах Александра. Он вновь приблизился, на этот раз уверенно и настойчиво. — Это значит, что я больше не хочу прятаться, Саша. Это значит, что я хочу быть с тобой. — Его слова звучали как признание, как обещание. Он притянул Александра ближе, не оставляя пространства для сомнений. Поцелуй был уже не легким прикосновением, а страстным изъявлением чувств. Николай вложил в него всю свою нежность, всю свою тоску, все то, что он так долго скрывал. Его губы нежно, но настойчиво завладели губами Александра, заставляя его забыть обо всем на свете. Александр ответил на поцелуй с неожиданной жадностью. Все его сомнения и страхи словно испарились, оставив лишь голое желание. Он обвился руками вокруг шеи Николая, притягивая его еще ближе, углубляя поцелуй. Это было безумие, это было запретно, но это было так желанно. Они целовались, пока не закончился воздух, пока их сердца не забились в унисон. Отстранившись, они смотрели друг на друга, не в силах оторваться, а затем Александр звонко рассмеялся. — Ты чего? — с улыбкой спросил Николай, проводя рукой по кудрявы волосам. — Вот уж не думал, что мои первые серьезные отношения, да еще и с тобой, начнутся с минета.

***

Так прошла еще пара месяцев. За это время Николай и Александр, только укрепили свои чувства, что же касается купидонов-самоубийц, они получили по заслугам, потом еще неделю шугались от Пушкина с Романовым, которые изрядно задолбали их разными специфическими приколами. Остальные же учащиеся не знали об отношениях старшекурсника и поэта, но грех будет сказать, что не догадывались о них, ну серьезно? Вы вообще видели как они друг на друга смотрят? Тут только дурак и не заметит. И вот казалось бы пора заканчивать эту история, с счастливым хэппи эндом, но не тут то было, дорогие друзья. Знаете, в те прекрасные дни проведенные вместе, ни Николай, ни Александр, не подозревали, что обычный родительский день приведет их к катастрофе, а ведь начиналось все так красиво. Студенты собрались у главного корпуса, это был пожалуй единственный день в году, за исключением праздников и каникул, когда они могли пообщаться с семьей. Все было хорошо, Пущин и Пушкин рассказывали, отцу первого о своих достижениях, умалчивая а шалостях, и некоторых подробностях личной жизни, Данзас делился со своими родителями, что вступил в клуб фехтования и занял там даже первое место. И все бы ничего если бы в один момент, одна куда-то сильно спешащая дама не столкнулась с нашим поэтом. — Вот же поколение пошло, дамам уступать дорогу не учили? — дерзко сказала она. — Вообще-то это вы в меня врезались, извиниться не хотите? — ответил в тон ей Пушкин. — Да как ты смеешь щенок?! Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь? Перед тобой невеста, Николая Романова, сына губернатора между прочим, это кто еще перед кем извиняться должен? Александр замер, как громом пораженный. Слова женщины эхом отдавались в его голове, разрушая хрупкий мир, который они с Николаем так бережно строили. Он перевел взгляд на Николая, который стоял неподалеку и о чем-то оживленно беседовал с отцом. В его глазах мелькнула искра сомнения, смешанная с надеждой, что это какая-то чудовищная ошибка. Внезапно Николай заметил его взгляд и, извинившись перед отцом, направился к ним. Его лицо выражало легкое недоумение, но в то же время в нем читалась привычная нежность, адресованная Александру. — Саша, все в порядке? — спросил он, приближаясь. Но Александр не успел ответить. Вмешалась невеста, бросив на него презрительный взгляд: — А, вот и мой дорогой жених! Николай, ты ведь не забыл, что через две недели твой отец обьявит о нашей помолвке? Пора представить меня твоим друзьям. Николай на мгновение застыл, словно не зная, что ответить. Его взгляд метался между Александром и невестой, и в этом колебании Александр увидел правду, которая ранила его острее любого ножа. Мир вокруг него рухнул, оставив лишь пустоту и невыносимую боль. — Извините, изволю откланяться. — сказал пушкин и кротко кивнув направился назад в общежитие.

***

С того момента Николай его не видел, Саша не просто его избегал, он будто исчез, растворился среди многочисленных студентов. Только спустя время он узнал, что Пушкин, вот уже три дня маяться с лихорадкой, к слову узнал он это от Бенкендорфа, который, сначала во всех красках описал, куда и зачем Пущин с Данзасом послали, беспокойство Романова, а потом и саму причину исчезновения юного поэта. Попытки узнать, что за хворь охватила его возлюбленного, не удалось. Пущин на отрез отказывался рассказывать, что либо Романову о Саше, что же касается Данзаса, он охранял комнату поэта, насколько это было возможно, не подпуская и близко Николая к его покоям. Оставалось только пробраться в ночь, что собственно и сделал наш герой. Вот только открыв дверь, представшая перед глазами картина, знатно удивила Романова. Пушкин, под светом одной лампы сидел за столом и строчил что-то в своей тетрадке. Стоило Коли только подойти, как он увидел дрожащие руки, огромные мешки под глазами и до ужаса красные глаза. — Саша, что с тобой? — прошептал Николай, коснувшись его плеча. — Он тебе не ответит, он никому сейчас не ответит. — послышался разочарованный и усталый голос Пущина, что пришел проведать друга. — И так уже третий день… — Что с ним? — спросил обеспокоенный Николай. — Не здесь, пошли, поговорим в другом месте. — ответил Ваня выходя из комнаты друга. Они поднялись на этаж выше, где был балкон, около которого стояли Жуковский с Бенкендорфом и Данзасом, кажется последний, рассказал, что-то ужасное, из-за чего друзья смотрели с настроженостью и крайним беспокойством что-то шепотом обсуждая. — Они действительно связаны. — последнее, что услышал из уст Бенкендорфа Николай, прежде чем проследовал за Пущиным на балкон. Ваня не спешил рассказывать, ему было крайне сложно, говорить о таком, да и все это было слишком личным для самого Пушкина. — Прежде чем я решу стоит рассказывать или нет, ответь мне на вопрос Николай: Зачем было пудрить парню мозги, если у тебя уже была невеста, решил поиграть с юным влюбленным сердцем? Или просто повеселиться? Николай побледнел. — Невеста? Это устроенный брак, политическая игра отца! Я никогда не любил ее и не собираюсь жениться! Я люблю Сашу, и только его! Пущин усмехнулся. — Любишь? А почему тогда не сказал ему правду? Почему позволил этой женщине унизить его перед всеми? Три дня Саша не спит, не ест, только пишет стихи, полные боли и отчаяния. А все из-за тебя! Хотя, нет не только ты в этом виноват. — тут же одернул себя Ваня. — Это началось гораздо раньше, чем ты появился в его жизни… — задумчиво произнес н подбирая слова. — Ты не задавался вопросом, почему в родительский день Сашиных родителей не было? — Я хотел у него спросить, но посчитал это не самой этичной темой для разговора, мало ли, что. — Сашины родители, прекрасные люди, талантливее их я никогда людей не встречал, ну не считая самого Пушкина. — усмехнулся Ваня. — Он мог бы быть самым счастливым ребенком на этом свете, но десять лет назад, случилась трагедия, их дом подожгли… Мама, папа, и младшая сестра Саши, погибли в том пожаре… Его нашли только спустя два дня, в погребе с диким жаром, не знаю, что он там делал, но он чудом выжил. Мой отец взял над ним опеку, поскольку был лучшему другому Сашиного отца. Мы первое время с ним не сдружились, он мне странным казался… Утром писал стихи, не реагируя ни на кого, а ночью вскакивал каждые полчаса, уходил и плакал, там где его никто не видел. Я думал, он переживает так горе, они и понятно, я бы и сам вряд ли такое, смог пережить. Он замолкает на долю секунды, смотря за реакцией Николая. Тот нервно сглатывает вцепившись руками в перила, нервничает сильно, на лице отражается боль, но молчит, не смея перебивать. Ваня видит, он действительно его любит, поэтому собравшись с духом продолжает рассказ: — Но со временем, я понял, что это связанно не только с горем. Когда мы начали общаться и он более менее пришел в себя… Саша…он рассказал, что его мучают кошмары. Я знаю, как глупо это прозвучит, но он рассказал, что его мучает предок из прошлого… Знаю, что сложно в это поверить, я и сам первое время не верил, что покойный Александр Сергеевич, приходит Саше во сне, он говорил, что чувствует боль, агонию и много другое, мы даже к специалистам обращались, но все как на убой говорили, что он здоров как бык, и нет тут никаких эмоциональных отклонений. Но они продолжали его преследовать, даже когда мы стали старше, единственное, что могло радовать, тот факт, что эти сны стали посещать его реже, всего раз в месяц, а затем мы поступили сюда, он встретил тебя и они внезапно прекратились… А после произошедшего, вновь случился рецидив, он уже три дня в таком состоянии… Ваня ждет, что Николай скажет, оклевещет ли друга психом или сделает вид, что понимает? Но ни того, ни другого не происходит. Романов лишь успевает произнести: — Идиот, и почему раньше не догадался. — и срывается с места, ему срочно нужно к Саше, он не знает как они решат эту проблему, но они обязательно ее решат, он точно что-то придумает. — Куда он понесся? — вылетев с балкона спрашивает перепуганный Пущин. — К Пушкину, куда же еще. — говорит Бенкендорф, сжимая плечо младшего. — У них похожий случай, его тоже мучали кошмары, пока не появился ваш Пушкин.

***

Романов заходит в комнату младшего почти бесшумно, закрывает дверь на ключ, о греха подальше и подойдя к све так же строчащему, что-то в тетради Александру, присаживается на корточки. — Сашенька, любовь моя, посмотри на меня. — просит он нежко кладя ладонь поверх неустанно пишущей руки. — Александр вздрагивает, но не поднимает глаз. Чернила продолжают ложиться на бумагу, словно у него нет выбора, словно кто-то другой управляет его рукой. Николай осторожно перехватывает его пальцы, останавливая бешеный танец пера. — Саша, это я. Николай. Пожалуйста, посмотри на меня, — повторяет он, заглядывая в воспаленные глаза. В них плещется боль, страх и какая-то запредельная усталость. Но постепенно, сквозь пелену отчаяния, проступает узнавание. — Коля? — шепчет Александр, и голос его дрожит, словно осенний лист на ветру. Николай бережно обнимает его, прижимая к себе. — Я знаю, что произошло, Саша. Я знаю про кошмары, про предка… И я знаю, что это моя вина, что они вернулись. Но я обещаю, мы справимся. Вместе. Я люблю тебя, слышишь? — Врешь… У тебя есть невеста… Врешь… Все врешь… — словно мантра шепчет Пушкин. — Нет, Саша, нет. Невеста — это не мой выбор, это воля отца. Я люблю только тебя, твою душу, твой талант, твою нежность. Пожалуйста, поверь мне, — горячо шепчет Николай, целуя его дрожащие пальцы. — Я расторгну помолвку, я сделаю все, чтобы доказать тебе мою любовь. Только не уходи в себя, не дай этому прошлому поглотить тебя. Александр медленно поднимает на него взгляд, в котором начинает теплиться надежда. Он протягивает руку и касается щеки Николая, словно убеждаясь, что он реален. — Если ты врешь… Мне больше незачем жить, — тихо произносит он. — Я никогда не лгу тебе, моя любовь, — отвечает Николай, прижимая его руку к своей щеке. — Я буду рядом, всегда. Мы вместе пройдем через это. Я буду твоим щитом от кошмаров, твоим якорем в бушующем море. Просто доверься мне родной… — шепчет Романов, смотря в карие глаза, Пушкин лишь кивает, не в силах больше произнести и слова. — А сейчас пойдем спать я буду рядом, обещаю. — Не хочу… — отвечает юный поэт, но видит в глазах напротив понимание. — Там страшно, там снова будет он, снова его боль, я больше так не могу Коль… — Я буду рядом, Саша. Я не позволю ему прикоснуться к тебе. Я буду держать тебя за руку всю ночь, и если он явится, я разгоню его. Поверь мне, моя любовь, я сильнее любого кошмара, если ты рядом. Идем, просто попробуем, хорошо? — Николай бережно поднимает Александра на руки, словно тот невесомая кукла, и несет к кровати. Укладывает его на подушку, стараясь не причинить боли, и укрывает одеялом. Сам устраивается рядом, крепко обнимая его и прижимая к себе. — Спи, моя радость. Я здесь. Я люблю тебя, — шепчет он, целуя его в лоб. Александр закрывает глаза, пытаясь расслабиться, но тело его все еще дрожит от пережитого ужаса. Он чувствует тепло Николая рядом, его сильные руки, и это немного успокаивает. Но страх никуда не уходит, он затаился где-то глубоко внутри, готовый в любой момент вырваться наружу.

***

Александр открывает глаза, вновь оказываясь в этом странном и пугающем его сне. Он не сразу решается обернуться, страшась вновь оказать на поле битвы, почувствовать боль смерти, или чего хуже вновь утонуть в печали в последнюю ночь его предка, мысли которого были о императоре. Но собравшись Саша все же оборачивается, удивление не заставляет себя долго ждать, его не парализует боль, он не начинает мучаться, вместо этого он чувствует спокойствие, умиротворение, и какую-то не присущую воспоминаниям его предка легкость. Пушкин осматривается по сторонам, понимая, что он находится в просторном кабинете, за окном слышится пение птиц, не иначе как март на дворе, а в центре зала стоит огромный письменный стол, за которым сидит его покойны предок, поэт Александр Сергеевич Пушкин. Александр Сергеевич был одет в домашний халат, на голове красовалась его знаменитая прическа, а в руках он держал гусиное перо, которым старательно выводил буквы на листе бумаги. Младший Пушкин завороженно наблюдал за ним, не смея пошевелиться, боясь нарушить эту идиллию. Внезапно старший Пушкин поднял голову и посмотрел прямо на него. В его глазах не было ни укора, ни печали, лишь спокойствие и мудрость. — Здравствуй, Саша, — произнес он тихим, но отчетливым голосом. — Я долго ждал этой встречи. — Что… Что происходит? Где я? — пролепетал Александр, все еще не веря в происходящее. — Ты там, где должен быть, — ответил старший Пушкин с легкой улыбкой. — В месте, где прошлое и настоящее встречаются, чтобы дать начало будущему. Присаживайся Саш, нам о многом стоит поговорить. — с улыбкой говорит великий поэтом наливая во вторую чашку ароматный чай, точно ждал гостя. Александр, словно зачарованный, подошел к столу и опустился на предложенный стул. Он чувствовал себя одновременно и испуганным, и заинтригованным. — О чем поговорить? О кошмарах? О боли, которую я чувствую? — выпалил он, не в силах сдержать накопившиеся вопросы. Старший Пушкин отпил глоток чая и поставил чашку на стол. — Обо всем этом, и о многом другом, — ответил он. — Я знаю, что ты переживаешь, Саша. Я чувствую твою боль, как свою собственную, ка ки ты мою. Но знай, все это не напрасно. Ты не просто носитель моей памяти, ты продолжатель моего дела. — Но я не хочу страдать! Я хочу быть счастливым! — воскликнул Александр, и слезы навернулись на его глаза. — Дерзкий мальчишка. — с улыбкой и легким смехом говорит предок. — Прям как я в свои юные годы. Саш, ты знаешь почему тебя мучают кошмары? — спрашивает мужчина делая первый глоток, в ответ следует лишь отрицательное качание головы. — Все просто юное дарование, мои страдания не связаны с моей смертью, с моей Наталью, нет, вовсе нет, я не о чем не жалею, все, что я успел сделать в свой жизни, было для меня отдушенной. Но есть, то, что я не смог совершить. Я так и не признался даже сам себе, в своей, как мне когда-то казалось, глупой, наивной, влюбленности, которая преследовала меня до конца дней. — старший тяжело вздыхает и все же продолжает говорить. — Я знаю, что в ваше время ходит много споров, о нашей связи с императором. И не все они лживы, я действительно его любил… — Любил, как друга, как брата, как отца… Как императора, в конце концов! Но была в этом чувстве и тайна, Саша, та искра, которую я боялся признать. Я боялся осуждения, непонимания, боялся потерять всё, что имел. И эта невысказанная любовь, это непрожитое чувство, терзает меня до сих пор, даже после смерти. Это моя незавершенная симфония, моя несбывшаяся мечта. Александр молчал, потрясенный услышанным. Он всегда считал своего предка великим поэтом, но никогда не задумывался о его личной жизни, о его скрытых страданиях. — И что мне теперь делать? Как мне помочь тебе? — спросил он, чувствуя, как в его сердце зарождается сострадание. — Ты уже помогаешь, Саша, просто слушая меня. Но самое главное — не повтори мою ошибку. Не бойся своих чувств, не прячь их от себя и от тех, кого любишь. Будь смелым, будь искренним, будь собой. И тогда ты сможешь прожить свою жизнь полно и счастливо, без сожалений и кошмаров. Я знаю, что в тебе есть зерно сомнения, а чувствует ли тоже самое твой Николай, хочешь в этом убедиться? — Хочу. — не думая не секунды говорит Саша, вызывая улыбку предка. — Тогда пойдем, только тихо, они не должны нас заметить.

***

Николай оказывается знакомом месте, зимний дворец, он столько раз видел его в том кошмаре, что определяет это с точностью в милисекунды. Он находится в тронном зале, где на своем излюбленном месте восседает Николай Павлович, читая «Онегина», впервые он читает не те стихи, впервые Коля видит своего предка, не в печальной тоске после смерти его поэта. — Долго ты будешь там стоять Николай? — спрашивает император не отрываясь от чтения. Николай, собравшись с духом, делает шаг вперед. — Я здесь, Ваше Величество. Император откладывает книгу, и в его взгляде плещется ледяное спокойствие. — Ты знаешь, зачем я призвал тебя сюда. — Голос его звучит ровно и властно, словно удары молота по наковальне. — Твой долг — превыше твоих прихотей. Романовы не пляшут под дудку поэтов. Ты — наследник, а не любовник. Коля лишь усмехается, а затем пододвину стул, садится прямо напротив императора всея руси. — Ваша светлость, хоть во мне и течет ваша кровь, пускай я и Романов, пускай мы похожи с вами до нельзя, от внешности до характера, мы все же с вами разные люди, из разных времен и с разными принципами. Вы великий государь, но никогда бы не смогли отказаться от престола, если бы встал выбор между вашей властью, и любовью. Я же Николай Павлович, готов потерять все, достоинство, честь, славу, признание семьи и других людей, но я не готов потерять своего поэта, свою любовь. Император вскидывает бровь, удивленный дерзостью потомка. — Ты смеешь перечить мне? Ты забываешь, с кем говоришь! — Нет, Ваше Величество. Я лишь пытаюсь объяснить, что времена меняются. И долг, навязанный силой, не стоит и ломаного гроша. Любовь — вот истинная сила, та, что способна созидать и вдохновлять. И я выбираю ее. Николай Павлович встает с трона и подходит к Николаю, пристально глядя ему в глаза. — Ты пожалеешь об этом, Николай. Ты потеряешь всё. Твоя жизнь превратится в прах. — Возможно. Но я предпочту сгореть в огне любви, чем прожить жизнь в ледяном безразличии. Я знаю, что Александр — моя судьба, моя муза, моя душа. И я не откажусь от него, даже если весь мир будет против. Внезапно раздаются аплодисменты, скрипит дверь с другого входа в тронный зал, и лику Романовых, открывается, вид на двух таких любимых сердцу, талантливых поэтов. — А я вам говорил Николай Павлович, что наши потомки, будут гораздо смелее нас самих. — усмехается старший Пушкин. — Александр Сергеевич, вы как всегда, появляетесь из неоткуда. — с улыбкой подмечает император, от былой, и кажется теперь понятно, напускной злости, нету и следа. — Я вижу, вы многое унаследовал от нас обоих, — говорит Александр Сергеевич, подходя ближе и кладя руку на плечо потомка, а следом подзывает зайти в зал и своего потомка. — Смелость Пушкина и решительность Романова — гремучая смесь, скажу я вам. Николай Павлович, будь у нас с этими юными дораваниями дуэль, мы бы с треском проиграли. — Говорите за себя Александр Сергеевич. — тут же отвечает император. — Ах да, мой юный друг. — обращается старший Пушкин к младшему. — Еще одна ужасающая черта Романовых, в том, что они не умеют признавать очевидного, правда Колюшка? — Сомкните свои уста Александр Сергеевич. — более строго добавляет император, а затем чуть понизив тон шепчет на ухо поэту. — Не при детях же нам выяснять отношения? — и вновь на его лице зияет улыбка. Александр, осмелев, подходит ближе к предкам, ощущая небывалую легкость и тепло. Он смотрит на Николая, видя в его глазах ту же любовь и решимость, что и секунду назад. Он чувствует, как страх отступает, уступая место надежде и уверенности в будущем. — Вы оба были правы, — говорит Николай Павлович, обращаясь к младшему поколению. — Любовь — это великая сила. И если она настоящая, она способна преодолеть любые препятствия. Мы вот не смогли, признаться в этом, и очень сильно пожалели. Николай, я рад, что ты сделал выбор, который не смог сделать я. Не повторяй моих ошибок, живи своей любовью, не оглядываясь на предрассудки. Поэтому мы и являлись вам во снах, мы с Александром Сергеевичем были глупцами, подвластными общественному мнению и их признанию, вы же наши потомки, стали сильнее и гораздо величественнее чем мы сами. Александр с благодарностью смотрит на предков, чувствуя, как бремя кошмаров спадает с его плеч. Он понимает, что прошлое не должно быть обузой, а может стать источником мудрости и силы. Он берет Николая за руку, ощущая тепло и поддержку. — Мы не повторим ваших ошибок, — говорит он твердо. — Мы будем жить своей любовью, не пряча ее от мира. Николай сжимает руку Александра в ответ, и в его глазах горит огонь решимости. — Мы докажем, что любовь сильнее предрассудков, сильнее страха, сильнее всего, что пытается нас разделить. Мы будем счастливы, вопреки всему. Александр Сергеевич и Николай Павлович обмениваются понимающими взглядами. Они видят в своих потомках силу и смелость, которых не хватило им самим. Они чувствуют, что их страдания были не напрасны, что они дали жизнь новому поколению, способному на настоящую любовь и счастье. — Идите, — говорит Александр Сергеевич, улыбаясь. — Живите своей жизнью. Будьте счастливы. И помните, что мы всегда будем рядом, в ваших сердцах, в вашей памяти, в вашей любви.

***

Эта ночь подходит к концу, на дворе уже стоит полдень, Николай с Александром открывают глаза оказываясь в обьятиях друг друга. Они не говорят, не обещают, они просто любят и так будет всегда, это единственное, что они знают наверняка. Спустя неделю Николай расторгает помолвку и перед всеми студентами признается Пушкину в любви, еще через полгода Бенкендорф, Жуковский и Романов, выпускаются получив свои дипломы, вот только кажется это место их еще долго не отпустит, с учетом того, что их юнцам еще учиться и учиться. Спустя год, в тот самый родительский день, трое бывших старшекурсников, прибывают в любимы лицейский институт, уже в качестве гостей, к своим птенцам. Что же изменилось за этот год жизни? Спросите вы, а я вам отвечу, многое, и с тем одновременно ничего. Бенкендорф пошел по стопам его предка, став главным прокурором, да он взобрался гораздо выше, чем его предок. Но думаю, что Александр Христофорович, гордился бы им, если бы знал, каких высот добился его потомок. Жуковский, вопреки ожиданиям, не стал видным литератором или придворным поэтом. Его всегда тянуло к науке, к неизведанному. Потому он выбрал путь исследователя, отправившись в экспедиции по самым отдаленным уголкам России, изучая фольклор, обычаи и языки народов. Он нашел свое призвание в сохранении и популяризации культурного наследия страны, став признанным этнографом и лингвистом. Романов, самый непредсказуемый из троицы, выбрал путь дипломатии, к удивлению многих. Его природная харизма, острый ум и умение находить общий язык с любым человеком сделали его незаменимым в решении самых сложных международных вопросов. Он объездил полмира, представляя интересы России на самых высоких уровнях. Казалось бы их развела жизнь, каждый пошел своей дорогой, но вот, что их всегда обьединяло, обьединяет и будет обьединять. Это их братство, их любимый лицей, или ненаглядные сорванцы, к слову о них… — Пушкин! Пущин! Данзас! Да как вы смеете второй год подряд одно и тоже! — кричит Карцев, пока трое второкурсников выбегают из здания главного корпуса уже видя своих мужчин. — Вы, что опять разрисовали портрет Карцева? — прокричал на весь двор с улыбкой Жуковский — Ну он же хотел быть величественным Цицероном, вот мы и исполнили его мечту. — успел прокричать Саша, а затем запрыгнул на руки Николая. — Знаешь как я соскучился? — Даже представить не могу. — Ну в второй раз мог бы так и не удивляться. — усмехнулся Бенкендорф, обнимая влетевшего в него на всех парах Данзаса. — Да он бы и не удивился, если бы мы на стене главного корпуса графите его портрет не нарисовали — ответил Пущин, повиснув на Жуковском. — Он сам сказал, картину не трогать, вот мы ее и перенесли, кстати вышло почти точь в точь — прыснул от смеха Данзас. — Ну ничего, еще годок, и Пушкин станет Романовым, вот тогда Карцова точно инфаркт хватит, да Коля? — спросил Жуковский. Николай лишь усмехнулся, прижимая к себе Сашу крепче. Время, казалось, замерло в этот момент. Они стояли, четверо юношей и трое мужчин, связанных невидимыми нитями дружбы, любви и общих воспоминаний. Лицей, ставший для них домом, продолжал жить своей жизнью, но теперь в этой жизни были и они, выпускники, вернувшиеся к своим птенцам. Знаете сны — это загадочный мир, где переплетаются реальность и фантазия, прошлое и будущее. Они могут быть зеркалом наших страхов и желаний, указывать на нерешенные проблемы или дарить вдохновение. В них мы можем встретиться с теми, кого уже нет рядом, пережить моменты счастья или ужаса, совершить невозможное, а иногда позволяют исправить ошибки, далекого прошлого, обрести покой и счастье. — Ага, а вдруг он меня за этот год разлюбит? — насмешливо надув губы бурчит Пушкин. — Никогда. — Обещаешь? — Сегодня, завтра в прошлом, в настоящему и будущем. В веках, буду любить только тебя. — обещает Николай. — Ой как слащаво, я не могу! — смеется Бенкендорф. — Парни, помните как мы познакомились? — спрашивает Жуковский у всех, указывая на выходящего из дверей, в гневе Карцева. — Кажется пора бежать. — Валим!

Годы идут, а они не меняются.