Почти нормально

             С учётом всех её проблем с нестабильной матерью, эмоционально холодным братом и отчаянной, всё ещё кровоточащей тоски за отцом; с учётом её сомнительного согласия, неумения полноценно взаимодействовать со сверстниками, и в частности с Эрвином, который интересует её только как способ отвлечься от Ника; с учётом того, что подобный кризис личности никогда не уходит окончательно, а лишь утихает на время, пульсируя в голове разрушительной самоненавистью, поставленной на паузу; с учётом выпускного класса, экзаменов, будущего поступления в колледж и прощальной вечеринки, на которую она не планирует идти, худшее, что Надин может сделать в этой ситуации — влюбиться.       В своего сорокапятилетнего учителя истории, у которого, на минуточку, маленький сын и совершенно счастливая семья.       Надин — чёртова эгоистка.       Ей хорошо, когда они едут этой бесконечно-длинной ночью в его машине, молча и без музыки, — мистер Брюнер трёт ладонью усталые глаза и трижды просит её пристегнуться, а когда Надин не реагирует, погрязшая в мыслях и попытках удержать слёзы, потому что вот они, вот сейчас, как только до дома останется меньше двадцати минут езды, — он сам тянется к ней рукой, скользит пальцами ловко и быстро у её плеча, а затем размашисто перекидывает ремешок через её тело, защищённое лишь тонкой тканью платья.       Если бы Надин полезла тогда к нему целоваться, странная чудачка, как будто они сверстники в одном из тех мест для влюбленных подростков в парке, — он бы зажал её лицо в своих ладонях крепко, возможно даже слишком крепко, словно она — арбуз, который нужно проверить на спелость, — и вместо всего этого бреда — смотрел бы в глаза.       А потом, может быть, когда она жалко разрыдается, мягко впечатался бы своими сухими губами ей в пылающий лоб — и она променяла бы это на все сахарные объятия с Ником.       Хотя вообще-то она бы променяла воспоминания о Нике на что угодно, даже на рваный ботинок, потому что через несколько дней после того вечера на неё пыльным мешком навалилось страшное осознание, — именно из-за него мистер Брюнер приехал за ней так быстро, разобрал нужное место даже сквозь рыдания в телефонную трубку и искал её глазами у самого входа в круглосуточную пышечную, — если бы Ник был чуть-чуть агрессивнее, настойчивее, подлее, если бы он не остановился, то против неё бы сыграло даже то её собственное сообщение, потому что вот оно — прямое приглашение, письменное согласие, явное соблазнение, — поэтому на следующей день Надин снова обедает в кабинете истории и глаза у неё настолько испуганные, что мистер Брюнер в какой-то момент не выдерживает этого взгляда и прячет Надин у себя на плече.       А она думает, что если бы не вышла тогда из его машины, если бы не послушалась этого мягкого и насмешливого:       — мы оба знаем, что тебе нужно услышать, так что: выметайся, — мистер Брюнер просто отвёз бы её обратно и уложил в своей гостиной, — как щенка, — слишком утомлённый, чтобы сражаться с её демонами.       Он не должен был с ней возиться изначально — и всё же делал это, по-своему, с едкой иронией через слово, которой так легко разрядить обстановку, если дело касается такой же едко-ироничной Надин, и не показывал своё недовольство по-настоящему даже взглядом, вручая свой личный номер телефона и забирая её в свой дом, а Надин видела, что крадёт его время с женой и сыном — и чувствовала себя прекрасно.       Лицо надежды — так мистер Брюнер сам себя шутливо назвал, не веря в это по-настоящему даже на секунду, но он был им, действительно был, когда подмигивал ей и называл леди, отыскав ночью на окраине города, закрывал глаза на забытое домашнее задание и печеньем угощал её, — Надин, разозлившуюся на правду, оскорбившую его минуту назад, — тёплыми пальцами передавая сладкий коржик из рук в руки, которыми они, кстати, только что ели свой ланч, так что это почти поцелуй.       У Макса, — она уже звала его по имени, так что пусть, — усталые глаза — серая сталь и воспалённое веко; Надин думает, что ему стоило бы поспать на прохладном шёлке в тишине с плотными шторами часов двадцать, и чтобы никаких звонков от глупых школьников, и на столе омлет с зеленью, а за окном — сонный и неторопливый февраль ворочает серыми боками.       Надин кажется, что ей вообще-то нужен кто-то, о ком она может вот так заботиться — это уже шаг к выздоровлению, вроде как борьба с эгоизмом и так далее, неплохо, — но дело в том, что заботиться она хочет не о котика или рыбке в аквариуме, а об определенном женатом сорокапятилетнем мужчине: она бы готовила ему завтраки и пекла печенье ещё более вкусное, проверяла с ним домашнее задание своих одноклассников и засыпала бы спиной к его груди, согревая и согреваясь.       Надин просто хочет в его семью — в роли дочери, любовницы или комнатного растения, вообще плевать, только бы снова сидеть в кресле и наблюдать за ним, таким колючим, но нежным одновременно.       Она хочет украсть его себе.       Ещё более плохое, что Надин может сделать в этой ситуации — из-за своей безнадежной влюбленности отказаться от идеи переезда в другой город, а значит, согласиться на местный колледж, продляя эту муку ещё на несколько лет: мать на антидепрессантах с чрезмерной опекой; брат, который тихо ненавидит их обеих и заодно ещё умершего отца, проклиная за рухнувшую ему на плечи ответственность единственного мужчины в доме; и подруга, которая готовится к свадьбе с этим же братом, добавляя ещё один ингредиент для окончательно вскипевшего котла.       И да, они пересекаются с мистером Брюнером постоянно вне школы, просто потому что Надин узнаёт, в какие дни и в каком супермаркете он совершает покупки, где прогуливается на выходных и когда подстерегает газон.       И у неё всё ещё есть его номер.       И когда-нибудь она снова ему позвонит.       Вообще-то это похоже на нездоровую привязанность, Надин в курсе, спасибо, но у неё в жизни ничего нет здорового, её отец умер с жареной картошкой во рту под Билли Джоэла, лучшая подруга утром после вечеринки дрочила её брату у неё же на глазах, а сама Надин влюблена в своего учителя истории, так что насрать.       Всё это — почти нормально.