The Addams family

В доме царит тёплая, убаюкивающая тьма. Пламя свечей дрожит в старинных канделябрах, отбрасывая танцующие тени на выцветшие обои. За скрипучими витражными окнами воет ночной ветер, шепча на забытых языках, запутываясь в костлявых ветвях древних деревьев. Где-то внизу, в просторной гостиной, камин сочно потрескивает углями, наполняя особняк терпким ароматом горящего дерева и старых сказок, написанных кровью. В детской царит завораживающий полумрак. Чонхо уже устроился на своей излюбленной гильотине, укрытый тяжёлым чёрным одеялом, расшитым серебряными узорами паутины. Сонхва, в своём неизменно элегантном чёрном платье, опускается на край его спального места, поправляя выбившуюся прядь волос холодными, длинными пальцами, невесомым прикосновением, словно призрак. — Мама, а в этот раз монстры точно пришли ко мне в гости? — сонно бормочет Чонхо, зевая и уютнее кутаясь в темноту. — О, мой милый, конечно, — с ласковой улыбкой отвечает Сонхва, её голос — шелест крыльев ночных мотыльков. — Я уверена, они уже притаились в тени, выжидая момент, чтобы показать тебе свои самые кошмарные обличья. На соседней гильотине Есан неторопливо листает древний фолиант, испещрённый латинскими заклинаниями. Услышав слова брата, он презрительно фыркает: — Монстры? Как банально. Давайте устроим спиритический сеанс и вызовем дух серийного убийцы. Того, что приносил жертвы при лунном свете. В прошлый раз было весьма занимательно. Сонхва одобрительно кивает старшему сыну, её взгляд — гордое восхищение. Хонджун, удобно расположившийся в старинном кресле у камина, с интересом вскидывает брови. В одной руке у него пыльная книга, в другой — бокал густого и алого, как кровь, вина. Услышав предложение сына, он усмехается, в его глазах пляшут отблески свечей. — Ах, ты унаследовал мой безупречный вкус! Он бережно отставляет хрустальный бокал и раскрывает книгу, его голос звучит бархатисто и низко, убаюкивающе и пугающе: — Жил-был человек… весьма необычный. Он коллекционировал сердца своих жертв и складывал их в изящную, но жуткую шкатулку. И каждый раз, когда он открывал её… Чонхо затаивает дыхание. Есан лениво отбрасывает свою книгу, позволив рассказу отца завладеть его вниманием. Сонхва мягко перебирает жёсткие светлые волосы младшего сына, пока его веки не начинают смыкаться. Когда Хонджун завершает историю на наихудшей из возможных нот, Чонхо уже сладко спит, а Есан, потягиваясь, зевает: — Сойдёт. Но в следующий раз хочу что-то с проклятиями. Сонхва склоняется к младшему сыну, оставляя лёгкий поцелуй на его холодном лбу. — Кошмарных снов, мои дорогие. Хонджун с улыбкой поднимается, берёт Сонхва за руку, уводя её прочь из детской. За ними остаётся аромат вина, истории и чего-то ещё… притаившегося в темноте под кроватью. Они ступают по коридору медленно, словно растворяясь в сумраке, и дом погружается в глубокую, жуткую тишину. Лишь ветер за окнами продолжает свой заунывный плач, а скрип половиц кажется шёпотом давно усопших. Ночь — их время. Время страсти, время восхитительного упадка, когда лунный свет кажется особенно бледным, а тени приобретают соблазнительные очертания. Хонджун, не разжимая пальцев, поглаживает тонкие кисти своей возлюбленной, впитывая их мраморную холодность. Он знает, как она любит его прикосновения — неспешные, обещающие, предвкушающие. — Ты невыразимо ужасна сегодня, моя дорогая, — выдыхает он, наклоняясь, чтобы коснуться сухими губами её запястья. — Как темный ангел, что явился, чтобы украсть мою обречённую душу. Сонхва улыбается лениво, её губы — вишнёвый яд, её глаза — очаровательная гибель. — Разве я когда-либо бываю другой? Словно в подтверждение её слов, массивная дверь их спальни распахивается сама собой, завывая на ржавых петлях. Сквозняк играет с пламенем свечей, и они вспыхивают особенно ярко, прежде чем вновь затихнуть, покорные этой ночи. Хонджун проходит внутрь, зажигает несколько свечей в канделябрах, а затем вновь обращает взгляд к жене. Она стоит в ореоле танцующего пламени, её силуэт — воплощение декаданса и смерти. Он подходит ближе, медленно, сдерживая нарастающее волнение. Сонхва позволяет ему небольшие шалости: едва ощутимые поцелуи в шею, восхищённый шёпот на ухо, обжигающие прикосновения сквозь плотную ткань её платья. Она склоняет голову набок, открывая тонкую линию шеи чуть больше обычного, и дрожь пробегает по его спине. — Ты невозможен, — её голос — мягкий шёлк, завораживающий и опасный. — Такой ужасный, невыносимый, когда влюблён. — Я бы продал душу, если бы у меня была такая роскошь, — отвечает он, пальцами распуская сложную шнуровку её наряда, освобождая её от стесняющих пут. У Хонджуна всегда получается сделать это быстрее и легче. Свечи колышутся, пламя вздрагивает, словно чувствует приближение чего-то запретного. Сонхва скользит длинными, чёрными ногтями по его груди, оставляя едва заметные следы — печати своей принадлежности. Хонджун будет ими необычайно горд. — И что бы ты хотел взамен? Её голос — сочащийся по венам яд и им отравленный нектар, зовущий в бездну. Хонджун вздыхает, сжимая её тонкую шею. — Только одного, любовь моя… Чтобы ты никогда не отпускала меня. Убей меня, отсеки голову, сожги и используй мой прах вместо пудры, но не отпускай. Сонхва смотрит на него долгим, пронзающим взглядом. В её глазах отражается вечность, страсть, безумие и ночная бесконечность. — О, mon amour, — её шёпот — заклинание, роковое и всепоглощающее. — Ты безнадёжный романтик. Но знаешь что? Хонджун лишь слабо кивает, едва способный воспринимать что-либо, кроме её. Сонхва приближается, её дыхание касается его сухих губ, и он ощущает холод её тела, пробирающийся в самую глубину несуществующей души. — Прошлой ночью ты превзошёл себя, — её голос затягивает, как омут. — В тебя словно вселился демон. Ты напугал меня. Пауза. Тяжёлое молчание, разбавленное только тяжёлым дыханием Хонджуна. — Сделай это снова… О, конечно, он сделает. Разве есть у него право отказать?