Лечение

      Николай Павлович, ещё не переодевшийся после игры в теннис, восседает за столом в собственном кабинете и аккуратным почерком пишет распоряжение, согласно которому отправленный ранее в ссылку знаменитый поэт, Александр Пушкин, может вернуться в Петербург на постоянное проживание. Император осознаёт риски возвращения в столицу того, из-за которого голова несчастного Александра Христофоровича поседела раньше положенного, и чем это может обернуться, однако всё равно принимает решение в пользу писателя, несмотря на возмущения вышеупомянутого генерала, которому, кстати, сегодня совершенно не везёт.       Сперва Бенкендорф услышал про отмену цензуры для одного гения, который некоторое время позже не то по глупой случайности, не то специально направил мяч ракеткой ему в лицо, а после этого, когда император заметил появившеюся гематому и срочно послал за лекарем, оказался прикован к дивану под тяжестью прохладительной примочки на лбу.       Человек, прошедший войну с Наполеоном и спасавший людей от наводнения, лежит, как немощный калека, утративший подвижность всех частей тела, и терпит сие «унижение», поскольку однажды вверил своё сердце тому, кто сейчас подписывает ему смертный приговор из шести букв.       – Вы понимаете, что со второго раза он точно разрушит и разграбит столицу? – хриплый голос с тонкими нотками обреченности доносится до ушей императора, и тот отвлекается, переводя взгляд на его обладателя:       – Александр Христофорович, полно вам! Вы уже придумываете лишнего. Пушкин произвёл на меня приятное впечатление, его ценности мне близки, и я не хочу, чтобы столь молодой и прекрасный талант загнивал в старом имении. Дайте поэту шанс! Я уверен, его слово точно вдохновит и сплотит наш народ.       – Николай Павлович, вы просто не читали его произведений, особенно тех, что с красными отметками. Второе восстание декабристов желаете? – парирует Бенкендорф. – О! Так этот наглец ещё и просил за своего друга-преступника! Давайте, пускайте на волю этих балбесов, пусть они переворачивают всё вверх дном.       Император откладывает перо в сторону и соединяет руки в замок, продолжая нежно смотреть на возмущающегося графа, обессиленного и беспомощного, на определенное время укротившим свои гордость и упрямство. Это поистине редкая картина, настолько исключительная в своём исполнении, что Романов никак не может отвести глаз.       Здесь сочетается абсолютно всё: и привычный чёрный цвет в одежде Бенкендорфа, и жакет вместо мундира, облегающий верхнюю часть тела, тем самым демонстрирующий всю красоту его подтянутости, и сжатые тонкие губы, и, в чём государь точно уверен, нецензурная брань на немецком в мыслях. Последнее является чуть ли не самой любимой чертой у императора в характере генерала, уступая первое место верности.       – А мне показалось это милым, – на губах Николая Павловича сверкает улыбка, – что Александр Сергеевич готов лично поручиться за друга, который, как я помню из ваших следственных отчётов, при обнаружении в его квартире произведений Пушкина, не допущенных к печати, ответил, что это написал он. Ну, разве не романтично, как вы считаете?       Граф вздыхает, прикрывая глаза и потирая переносицу. Юность императора и чистота его мыслей заставляют Бенкендорфа испытывать смешанные чувства. С одной стороны холодный, рассудительный ум твердит о наивности и несерьёзности Николая Павловича, а с другой – влюбленное сердце умиляется тому, сколько прелестных мелочей подмечает император и как искренне им поражается.       Александр Христофорович до близкого – и даже очень – общения с императором был безразличен ко многим вещам, и жизнь его была наполнена лишь служением отечеству и повышением в должностях. Однако молодой Романов принёс с собой свет, что начал пронзать привычную для генеральской души тьму. Бенкендорф и не заметил, как растаяла непреступная ледяная стена, защищавшая его разум от ненужных эмоциональных воздействий. Он стал более приветливым к миру, в следствие чего чаще начал посещать театры и балы и читать художественную литературу, а также освоил теннис. Да, и самое главное, граф, чёрт возьми, научился улыбаться. Просто улыбаться. Без повода. Искренне. По-доброму.       Собственно, это он сейчас и делает, убирая руки от лица и осторожно поворачивая голову, чтобы лучше видеть императора.       – Романтично – это заботиться о подчинённом, не давая ему сталкиваться с проблемами, которых можно легко избежать, попросту их не создавая, - усмехается Бенкендорф. – Николай Павлович, вы знаете, сколько мигреней я перенёс, пока не сослал Пушкина на юг?       Император, тихо смеясь в ответ, поднимается из-за стола и, подойдя к дивану, осторожно присаживается на его краешек, стараясь не зажимать пострадавшего между своим бедром и мягкой спинкой мебели.       – Стало быть, дело только в ваших головных болях? – голос с пониженного тона сходит на шёпот: – Александр Христофорович, в таком случае я обещаю лечить каждую вашу головную боль.       Николай Павлович убирает со лба Бенкендорфа компресс, опускает его в заранее приготовленную миску, стоящую на невысоком столике рядом, и берёт с него полотенце, которым аккуратно устраняет остатки мази. Наблюдая за действиями государя, граф перестаёт дышать. Трепет, вызываемый нежными императорскими руками, нарастает в геометрической прогрессии с каждым их прикосновением, и сердце начинает сильнее биться о рёбра, когда Николай, упираясь ладонями в подушку, по обе стороны от головы Александра, наклоняется к нему и припадает губами к месту ушиба.       Император оставляет несколько коротких поцелуев на лице генерала, после чего из-под опущенных ресниц смотрит в глубокие карие глаза, полные благодарности, и в первую очередь за то, что муки лечения, наконец, прекращены. Романов проводит рукой по седеющим волосам, пропуская их сквозь пальцы, массирует кожу головы и довольно улыбается, замечая, как к нему ластится Бенкендорф.       – Вам легче?       – Что-то вы плохо стараетесь, уважаемый лекарь…       Ожидавший положительного ответа император удивлённо вскидывает брови вверх и соответствующе взирает на графа, наглый взгляд которого лишь бросает ему вызов. Николай выдерживает паузу и вновь целует Александра в лоб, очерчивает губами нос, скулы, по линии челюсти спускается к подбородку и, едва дотронувшись до нижней губы, всасывает её и переходит на верхнюю. Он смакует их вкус, словно делает это в первый раз, и, проводя по ним языком, с напором раздвигает, вынуждая Бенкендорфа издать глухой стон.       Углубляя поцелуй, император прижимает графа так, что выдавливает последние остатки воздуха из лёгких, но это не мешает, а наоборот, только подпитывает страсть, что всё больше окутывает их. Руки Александра, сперва поглаживающие бока и спину, теперь сжимают в кулаках красную ткань жакета, и, не будь она такой мягкой и тянущейся, он бы сразу её разорвал.       Поглощенные друг другом они не замечают, как постепенно принимают сидячее положение, поскольку столь тесное ложе не предполагает, что будет использоваться двумя высокими мужчинами для выплеска своих любовных, интимных чувств.       Бенкендорф, теряющий кислород в мозгу, вовсе не обращает внимания, как Николай уже сидит на его коленях, выгибаясь и впечатывая его торсом в спинку дивана. Губы императора опускаются ниже, оставляя за собой влажную дорожку на шее, и заходят за воротник. Романов не расстёгивает его, несмотря на то, что в этот момент проходится ладонями по груди и плечам любовника и охватывает ими шею, а лишь ставит багровые отметки там, куда удаётся дотянуться. Александр наклоняет голову, открывая всё больше участков светлой кожи для чувственных поцелуев императора, чему тот несказанно радуется, впиваясь в сонную артерию как кровопийца.       Николай, ощущая, как Бенкендорф перемещает руки на ягодицы, сжимая их, вздрагивает, и по его телу проходится волна возбуждения, что мгновенно затмевает разум. Он даже не стремится раздеть графа, ему не хочется зацеловывать каждый сантиметр его груди и живота, ему просто, чёрт возьми, хочется уже сразу. Да и времени у них не так много, поэтому медлить ни в коем случае нельзя.       Император опускает руку на затвердевшую плоть любовника, проводя по всей её длине, и ловит губами блаженный хриплый стон.       – А с этой болью… – Николай склоняется над ухом Александра, стискивая его член сквозь ткань брюк, – вам помочь?        – Обязательно.       Властный шепот в ответ будоражит кровь, отчего Романов позволяет себе ещё одну нежность: проводит кончиком носа по носу графа, опаляя его лицо горячим дыханием, и спешно целует в губы, после чего плавно сползает на пол и удобно располагается меж его ног, сильнее раздвигая их. Николая до безумия возбуждает мысль о том, что он, будучи императором, в ноги которого кланяется вся страна, сам может стать на колени и с исступлением взирать на одного из своих подданых, который в прямом смысле берёт верх над монархией.       Вот он – Александр Бенкендорф, единственный человек в империи, имеющий полноценную власть, поскольку обладает самым главным – государем Николаем Первым.       Романов легко справляется с застёжкой брюк и – не без помощи графа – приспускает их с бёдер вместе с нижним бельём, заставляя Бенкендорфа сдвинуться к краю. Император проводит сперва рукой по члену, а затем – языком и, дотрагиваясь до головки губами, чуть ли не полностью берёт его в рот. Сразу это сделать ему всё ещё сложно, всё-таки Александр награждён природой сполна, и равносильно внешней красоте он также прекрасен внутренне, чем не может не восхищаться Николай.       Помогая себе одной рукой, он поглаживает второй бедро графа, пока тот не перехватывает кисть и не сжимает её в своей, немного выворачивая тонкие пальцы императора. А второй рукой Бенкендорф смело направляет Романова, задавая ему нужный темп. Александр прикусывает губу и сладостно стонет, стараясь не быть слишком громким, иначе выйдет конфузная ситуация, когда лекарь, услышав характерные для болевых ощущений звуки, влетит к императору в кабинет и застанет того на коленях, ублажающим генерала.       Только Романова это не волнует. Ему лишь бы услышать, как Бенкендорф, прерывисто выдыхая, произносит его имя и вбивает член до самого основания в его глотку.       – Ах! Коля…       Этот пленительный голос распаляет императора. Он понимает, что остаётся совсем немного, и, сосредоточившись, делает ещё пару поступательных движений. В миг чувствует, как рот наполняется вязкой жидкостью, проглатывает её всю, не позволяя попадать на какую-либо ткань, особенно на чёрные брюки Бенкендорфа.       Отстраняясь, Николай поднимает глаза на Александра, помутненный взгляд и неравномерное дыхание которого свидетельствуют о полученном удовольствии, и улыбается. Граф подмечает остатки собственного семени на губах императора и, вытаскивая белоснежный платок из кармана, вытирает им рот, придерживая государя за подбородок.       – Merci, – мурчит Романов, не торопясь вставать и позволяя себе наслаждаться моментом Бенкендорфом, – Такое лечение будет стоить вам дорого…       Александр, замечая искры во взгляде Николая, тянется к нему, а точнее, к его одеждам, с самыми непристойными мыслями и ухмыляется им, однако уголки губ сползают вниз, когда император останавливает его и еле слышно произносит:       – О, нет, Саша, зачем так пошло? – Романов демонстрирует наигранное удивление и, выдержав паузу, продолжает: – Я хочу, чтобы вы почитали мне Пушкина.