Костя, понедельник и два болвана

Понедельник — день тяжелый, и не только потому, что это первый рабочий день после выходных. Данзас был бы рад просто выходить на работу, подписывать бумажки, сажать в обезьянник каких-нибудь пьянчуг с улицы, если бы каждый гребаный раз этими пьянчугами не оказывались Пушкин и Пущин. Да, конечно, он не пропускал все веселье по вечерам пятницы, ну или, на крайний случай, в субботу, но воскресенье — нет. Последний день перед работой: надо выспаться, отдохнуть. То ли дело Ваня и Саша. Этим двоим закон никогда не был писан. А если и был, то они знали, что Костя всегда отмажет, прикроет, по попе надает, а там гуляйте дальше сколько влезет. Главное — не убейте никого, ну и дальше по всем заповедям из Библии тоже лучше не проходитесь, иначе ничего хорошего из этого не выйдет. Вот только каждое утро понедельника начиналось с того, что эти двое спят в камере временного содержания и ждут, пока придет их палочка-выручалочка, фея-спасительница и всё в одном лице — майор полиции Константин Данзас. — Опять? Костя вообще не удивлен. Нет, признаться честно, наверное, чуть-чуть удивляет то, что у Пушкина в руке почерневший недоеденный банан. Правда, ведь как обезьяна сидит — еще и кудрявый. Но в остальном — типичная ситуация для этих двоих. Ответа не последовало. Саша и Ваня видят прекрасные сны, наверняка сладко мечтая о том, когда на смену придет Данзас и выпустит их наконец кутить дальше. Он, конечно, всё понимает, но не каждый же день! Хотя кого он обманывает? Была бы возможность, он бы и с ними там присел. Вот только пока что — нет. Точно, отпуск пора брать. — Рота, подъем! — кричит Костя, опираясь о решетку. А эти только глаза протирают и потихоньку встают. Нет бы побыстрее шелохнуться, активизироваться хоть чуть-чуть. Всё-таки вспомнить уже, где они находятся. А лучше — рассказать, что в этот раз такого произошло, что они снова здесь. — Кость, башка болит, давай без вопросов, — медленно вставая и подходя к решетке, шепчет Пушкин. Голос совсем хриплый: видимо, вчера в караоке вдоволь наорались. А может, и не в караоке. Кто их там знает. — Жду объяснений во всех подробностях. Данзас не сдаётся. И так с ними нечасто последнее время видится: дел много в отделении полиции, сами понимаете, всё некогда. Не то чтобы хотелось оказаться с ними за решеткой, но разузнать в деталях об их похождениях — очень даже. — Ну, мы, значит... — начинает Саша, вот только продолжить не успевает, потому что его тут же перебивают. — Это я всё. В мое личное дело так и записывай: поджог мусорного бака. Ну или как там у вас принято, — наконец подает признаки жизни Пущин. Никогда не меняется. С самого малолетства Сашу защищает. А Данзаса это рвение, если честно, только умиляет. Ну какой идиот Ваня! Он им в личное дело максимум запишет, что люди они хорошие. Да, дураки порой те ещё, но свои. А значит, хорошие. — Ага. А ещё что? — Костя тоже сдаваться не собирается. Поджог мусорного бака — маловато, конечно. Обычно ещё что-то покрупнее бывает. — Ну, кричали мы на Дворцовой площади, что цензура ломает фундамент культуры. Тоже запиши, — тут уже и Саша подключается. Так обычно Костя и узнаёт всё: один начнет, другой дополнит, а потом они уже сидят за чашечкой чая, обсуждая всё, что успели натворить за пару ночей. Обычно рассказы очень красочные: сразу жить хочется, зная, как умеют люди кутить. — Неплохо. Этого для отчёта хватит, — серьёзно подхватывает Данзас, будто действительно собирается записать эти показания. Больно уж нужны они кому-то. У них вон что ни день, так грабеж или очередной труп в канале. Питер всё-таки. А эти двое со своим поджогом — ни туда, ни сюда. — Костя, ты на меня всё запиши, и разойдёмся уже. Голова трещит, — кудрявая рыжая мордашка снова защищает своего близкого друга. Ну не может это не умилять. Вот ради такого Данзас даже готов ещё немного поиздеваться над ними. Но выглядят они, правда, паршиво. Просыхать давно пора: таблеточки принять, бульончика куриного выпить — и дело с концом. — Иван Иванович, я на вас уже столько всего записать должен, не боитесь ссылки в Сибирь? — шутит Костя, потому что иначе не может. Иногда так злится на них, но смешно ведь. Каждый понедельник в обезьяннике проводить — это надо уметь. И как они только умудряются каждый раз на полицию напарываться? Нет бы чуть потише быть, а этим хоть бы что. Разбаловал их Данзас, вот и всё. — Да хоть на каторгу, лишь бы уже отсюда выйти поскорее. Холодные у вас скамейки тут, — возмущается Пущин. — Извините, люкс-камеру для вас ещё не выделил. Исправлюсь обязательно, — Костя смеётся. Так просто и как-то даже по-доброму. Какая там злость или обида может быть, когда они оба выглядят как побитые мартышки, которых надо пригреть и погладить по голове? А в этот момент уже врывается Кюхельбекер. Вот повезло же им всем тут оказаться: один из Лицея, второй, третий, так ещё и четвёртый тут же, да ещё работает с Костей в одном отделе полиции. — Вильгельм Карлович, я тут со страшными преступниками общаюсь. У вас что-то срочное? — спрашивает Данзас, а сам еле сдерживает смех от комичности всей ситуации. — Там… Это… Романов звонит, — обеспокоенное лицо Вильгельма не может не рассмешить. Но если уж даже Николай Павлович решил объявиться, значит, дело серьёзное. Видать, Ваньку совсем потерял. Это как долго же длился загул этих двоих, что даже сам Коля решил позвонить? Того, казалось бы, уже точно ничем не удивишь. Костя кидает только «Ждите», удаляясь в другую комнату с телефоном, чтобы не слышать все эти жалкие крики мольбы от Пущина ничего Романову не рассказывать. Данзас и так всё прекрасно знает. Что-нибудь придумает. Не так уж часто самый богатый человек Петербурга звонит в отделение полиции. — Слушаю вас, Николай Павлович, — прочищая горло, резко и строго говорит Костя. Будто правда тот самый мент из телевизора, который только что поймал самых опасных в России преступников. Хотя на этих двоих без слёз не взглянешь. Там до «опасных», а ещё и «преступников» — как до Китая пешком. — Здравствуйте! Костя… Привет. Ты Ваню выпустишь? — А в трубке Коля совсем не тот миллиардер, плейбой и филантроп, каким его вечно на обложках журналов показывают. Мягкий, слабый. Ждёт своего Пущина дома в кровати, а без него, видимо, совсем туго. И дня спокойно прожить не может. Знает ведь, где его искать. — А вот знаешь, думаю, может оставить его тут на пару дней. В голове что-то появится, — парирует Костя. Конечно, не оставит. Знает, что ничего там не появится. Пусть веселятся, пока молодые. Ну или как там в народе обычно говорят. — Не стоит. Я заплачу, сколько нужно? Этот только деньги и умеет предлагать. Будто Данзаса только это и интересует. Совсем его не знает. Вот что значит, в Лицее не учился. Они там и похуже вещи вытворяли, и ничего — живые, пока что. — Не плачьте, Николай Павлович, вернётся сегодня ваш ненаглядный, — снова отшучивается Костя. А что ещё делать? Надо же себя на работе хоть как-то развлекать, а когда эти двое оказываются тут, сразу как-то веселее становится. А на другом конце провода только тяжёлый вздох. Конечно, денег не возьмёт. Зачем вообще предлагал? Непонятно. Наверное, это единственное, что у него осталось — деньги. Ну вот ещё Пущин. Правда, за решёткой сидит. Ну ничего, скоро вернётся. Так и проходит разговор. Николай всё переживает, спрашивает, как там Ваня, что с ним. А Костя всё отшучивается, да дураком прикидывается, лишь бы хоть чуть-чуть себя развеселить. Потому что быть майором полиции — не самая весёлая в мире работа, знаете ли. Возвращается он обратно через минут пять, может, семь. Пущин уже чуть ли не зубами решётку открыть пытается. Переживает, потому что знает: Коля вряд ли такому раскладу сильно рад будет. Он вроде и не против того, что тот с Пушкиным постоянно кутит, но всему предел есть. Только плоховато он его пока знает: у Вани тормозов порой ещё меньше, чем у Саши. — Ну всё-всё, ты смотри мне, имущество в отделении ещё не порть. Это я точно в твоё дело запишу, — Костя открывает калитку. Пусть выходят. Стоят тут со сложенными руками, как будто дети, отчитывающиеся перед мамой. Ей-богу, без слёз не взглянешь. Выходят медленно. Извиниться хотят, видно сразу, но за что? Данзас их и так спокойно выпустит, что бы они там ни натворили. В пределах разумного, конечно же. А Ваня и правда извиняется. Говорит, что больше так не будет, надоело ему всё это. А потом добавляет, что ему уже убегать пора, иначе пиши — пропало. Там с Колей поговорить надо, и это понятно. Костя отпускает, бросает что-то вроде: — Ты там давай аккуратнее. Пусть идёт уже. На это бедное грустное лицо смотреть невозможно. Так и хочется начать отчитывать их, да лекцию прочитать о том, как вести себя в обществе. Но кому это надо? — Ну, а ты что? — Я здесь ещё посижу, — Пушкин, как всегда. Наделал дел, а теперь долго пытается прощупать почву, понять, изменилось ли у Данзаса к нему отношение. И нет, ничего не изменилось. Костя эти тёмные кудри готов каждый божий раз прощать, лишь бы Саша подольше рядом стоял. Виноват, но не хотел. Всё пьяная голова виновата, да. Костя ненавидит понедельники. Но иногда он готов отдать всё, лишь бы этот день длился подольше. Пусть придётся делать много работы, заполнять рапорты или ещё чего-нибудь. Главное, чтобы Саша рядом был, а там уже не так важно, что придётся делать.