рождённый, чтобы спасти

стук. ещё один.

стук.

стук. ещё один.

      подросток смотрит на входную дверь уже полностью собранный. заправляет льняную светлую рубашку в штаны и вышагивает по деревянному коридору, направляясь прямо к входной двери. предчувствие плохое — оно и понятно, на улице раннее утро. слишком раннее. новый день наступил незаметно и ехидна трет сонные глаза, открывая замок.       дëргает за ручку двери и выглядывает на улицу.       в лицо бьёт прохладный ветер, совсем свежий. наклз хмурит свои красные брови, а после его морда в удивлении вытягивается.       — соник? — ехидна торопливо закрывает за собой дверь, попутно застегивая небольшие пуговицы на своём белоснежном жилете.       его товарищ не двигается, наклз останавливается, не решаясь спуститься к тому со ступеней. сжимает свои руки и молча наблюдает за тем, как тот в это раннее утро дрожит. на улице мало-мальски светает, а фонари, что были расположены по улицам их района, автоматически отключаются.       соника бы согреть.       воспоминания поволокой обволакивают глаза и вот наклз, только по-меньше, также стоит на ступенях, а перед ним стоит его новый друг в холодную зиму — босой и будто.. сам не свой.       сейчас соник тоже сам не свой. ехидна напряжённо сглатывает, впиваясь в тёмные изумруды смотрящего напротив и пытается в этой темноте разглядеть хоть что-то. находит своё обеспокоенное отражение. не сдерживается — рывком спускается к парню, а после ладонями того за подрагивающие плечи обхватывает, да улыбается — ласково, как обычно, как улыбался все эти годы. кобальтовый им любуется, потеснив свои руки меж их слипшихся тел, а после шмыгает — то ли от накатывающих слез, то ли от стоящего этим утром мороза. они не разговаривают, им и не нужно. ехидна берёт на себя инициативу, осекаясь и отстраняясь. соник за ним тянется, словно слепой котенок, но останавливается, стоит наклзу быстрым движением руки подхватить сумку. его красный товарищ берёт его за руку — привычно, а после тащит прочь со своего двора.       на улице почти лето и они скоро выйдут на каникулы, но ветер бьёт в лицо так не вовремя и так предательски, ведь именно сегодня подростки одеты по-лëгкому.       кобальтовый без понятия, куда они направляются. наклз, впрочем, тоже. его вытянутая персиковая морда устремлена вдаль — к восходящему солнцу, когда первые лучи ласковой матерью обхватывают их тëмный район, словно поднимая сонное царство. просыпается ëж в тот момент, когда впереди идущий друг спотыкается по неосторожности и неуклюже размахивает руками, тем самым тормоша самого соника, чьи пальцы были крепко накрепко обхвачены его тëплой ладонью.       наклз ругается, алеет щеками и соник отмечает как хорошо смотрится лёгкий румянец на смуглой, здоровой морде. любуется своим другом, словно в первый раз видит, а после натыкается взглядом на чужой — растерянный и настороженный. они так и смотрят друг на друга, останавливаясь на неизвестном переулке, пока кобальтовый внезапно от смеха не фыркает. не прошло и минуты как последовала череда тихих смешков, а после шмыганье носом — то ли от морозного утра, то ли от абсурдности ситуации.       наклз смеётся тоже. его низкий голос мëдом разливается по пустому переулку, подхватывая чужой смех, а после он притягивает друга ближе в свои объятия, что будто медвежьи, и соник в них тонет. цепляется пальцами за белоснежный жилет и жмурит глаза до ярких пятен в полной темноте, медленно успокаиваясь. нестабильное настроение и истерический смех, что последовал после — немного расслабили. настолько обострены были нервы и настолько он был уязвим в моменте, что чувствовал слишком много: громкая тишина их огромного дома и непрекращающийся грохот мебели от переодичных толчков, что будто эхом отдавали ему в уши заевшей пластинкой. это преследовало его до дома наклза, каждый шаг отдавал некой тяжестью в теле, которую он, к сожалению, не может объяснить. да и копаться в этом не хотелось бы.       но это не важно.       сейчас в нос забивается влажный воздух, а ещё запах наклза, который он чувствует лишь в моменты, когда действительно нуждается в поддержке близкого друга. тот пахнет по-особенному тепло и соник чувствует мëд, что сладостью растекается на языке вместе с пряностями, которые мобианцы обычно готовят на праздники. наклз пахнет зимой — не той, что заставляет страдать от шмыгающего носа и головных болей, а морозным утром, что как сейчас, но ещё холоднее и красивыми снежными узорами на окнах. ехидна ассоциируется с выдыхаемым паром и холодными до жути пальцами, а ещё шарфом, тем, что соник купил ему пару лет назад. нежно-салатовый сплетает их дружбу крепкими линиями, что даже под сильным напором не готовы будут разорваться.       в любом случае, наклз пахнет вкусно. и успокаивающе.       потому соник дышит им, словно их разлучат, по-детски цепляется пальцами за чужие — крупные и улыбается на хриплый смех над ухом. сумка давит на плечо и это отрезвляет достаточно, чтобы соник, наконец, отстранился, да сцепил пальцы — те, которыми цеплялся, за спиной — застенчиво.       — ты наконец улыбаешься, — ехидна рассматривает его мучительно долго, складывая собственные руки на груди, а после вновь фыркает, — я уж думал над планом по возвращению своего друга.       — очень смешно, — фырчит из вредности, быстро закатывая глаза, а после дует щеки, перекатываясь с пятки на стопу, — так куда мы держали путь?       — честно? я сам без понятия, — ярко-красный товарищ под не впечатлённый взгляд соника пожимает плечами, начиная шагать в обратном направлении спиной вперёд. он смотрит на соника с долей неуверенности, пока они передвигались по обратному маршруту, чтобы выйти на знакомые переулки, — так.. — подросток мнётся, а после сдержанно выдыхает под вопросительный кивок, — что у тебя произошло?       — о, — ëж тянет небольшую улыбку, почесывая от неловкости свои кобальтовые иглы меж ушей, а после вертит в руках сумку, шагая прямо за наклзом, — кажется, моя семья разрушается.

***

      — ты уверен, что эта формула действительно подходит для этой задачи? — шёпот товарища мягко осел тёплым воздухом на персиковой щеке и соник от него отмахивается лёгким взмахом руки, сосредоточенно разглядывая свою тетрадь. та сейчас была похожа на мессиво, учитывая, что почерк у соника весьма аккуратный и цифры вместе с буквами, что небрежно были выведены чёрной пастой скакали по клеткам, убивая маленького перфекциониста внутри.       — я уже ни в чем не уверен, — шепчет убито в ответ, приглаживая свои растрёпанные иглы на лбу. те сейчас походили на одно большое недоразумение как, в принципе, и весь соник, который упрямо откидывает ручку, расплываясь по парте ленивой лужей.       они все-таки нашли выход из незнакомого переулка, а после неспешным шагом направились в лицей и честно говоря соник ощущает себя безумно глупым, находясь на своём любимом предмете.       математика.       задача перед ним — одна из тех, что он решал. по типу тех, что совершенно не занимали лишнего времени сейчас заставляет усомниться и нервничать. соник ненавидит чувствовать себя глупо.       он массирует пальцами пульсирующий висок, желая просто смять раздражающий листок бумаги и выкинуть куда подальше, но он сдерживается, набирая в лёгкие как можно больше воздуха под обеспокоенный взгляд ехидны. тот больше вопросов не задаёт, решает отмолчаться. лишь откидывается на спинку своего стула, да поднимает заскучавший взгляд на доску, ненароком цепляясь за чужой — внимательный. мышь-преподаватель смотрела на них цепко, а ещё неспокойно. и этот взгляд, будто достающий самое сокровенное, заставляет наклза отвернуться. в классе стоит тишина — все решают небольшую контрольную и единственное, что учитель цинь им запрещает, так это списывание. мышь в возрасте вернулась со своего небольшого отдыха также внезапно как и пропала. уроки им проводил преподаватель чужой — не особо заинтересованный, потому многие сейчас с контрольной мучаются, явно позабыв всё то, что им так старательно вбивала их учительница.       — несколько минут и я забираю работы, — её спокойный голос раздаётся по аудитории, а после она стучит ручкой. наклз вновь бросает взгляд на сгорбленную спину соника и сочувствующе поджимает губы. будь возможность – подсказал бы. будь возможность – написал бы всё сам, но не сейчас, когда цепкий взгляд их иностранной мыши направлен прямо на них.       а кобальтовый будто не здесь. его плечи напряжены, а губы досадно поджаты. он смотрит на свою ненаписанную контрольную и перебирает в голове варианты, пока отсчитывает минуты до окончания. постукивание преподавателя больше не напрягает — соник опускает руки, решая не насиловать своё полусонное сознание. в груди растёт лишь разочарование и стыд за себя же, от чего он стискивает в руках края деревянной парты. подросток правда не понимает почему забыл. забыл всё то, что так упорно решал эти месяцы в новом лицее.       от мыслей его отвлекает шелест листов, что медленно собирала учитель цинь. та ходила между рядов размеренно, плывуче и соник не смотрит на неё, когда отдаёт свой полупустой лист. хрупкая фигура мыши замирает, как и рука с контрольной, а после она двигается даже, забирая прорешенное у оставшихся детей. стоило ей дойти до своего места и уложить на письменный стол собранные работы как из полу приоткрытой двери доносится звон колоколов, означающий то, что урок подошёл к концу. цинь джили взмахивает ладонью, поправляя на плечах светлый кардиган и только после её разрешения ученики начинают собирать свои вещи. собирается и соник, заторможенно скидывая пару ручек в свой полупустой портфель, а после они с наклзом медленно тянутся к выходу, у которого так и столпились нетерпеливые мобианцы.       они только хотят переступить за порог, как незаметно подошедшая мышь их останавливает. она обхватывает своими тонкими пальцами, что были скрыты элегантными белыми перчатками, запястье соника, а после заглядывает тому в глаза — проникновенно. наклз рядом не двигается, лишь настороженно смотрит, с неуверенностью сжимая собственный портфель на плече.       — не мог бы ты задержаться, мальчик мой? — её голос ласков, когда она обращается к сонику с лёгкой улыбкой, — я не займу много твоего времени. наклз, милый, ты подождешь своего друга? — после краткого кивка соника ехидна лишь растерянно хлопает глазами, с тяжестью вздыхая и кивает ответно, на улыбку мыши не отвечая. он подкидывает портфель, хватая ручку двери и выходит за пределы аудитории, бросая на соника последний обеспокоенный взгляд и поддерживающе улыбается, с тихим стуком дверь за собой закрывая. стук. ещё один.

стук.

стук. ещё один.

      цинь джили мелкими шагами направляется к своему столу, пока её небольшого размера каблуки стучали по деревянному полу. её кабинет отличался от остальных, сохраняя в себе что-то более старое и соник уверен, что мышь сама пожелала оставить свою обитель в таком виде. он следует за ней заторможенно, плюхаясь на стул рядом с её рабочим местом и смотрит непонятливо, а ещё чувствует неловкость. огромную неловкость.       бархат перчаток прижимается к его щеке и подросток вздрагивает, поднимая голову. учительница цинь больше не улыбалась, лишь смотрела и гладила его персиковую щеку с особой нежностью. той, которую дарят матери детям.       не сонику.       он пытается отстраниться и его кобальтовые брови хмурятся. взрослая мышь с сожалением вздыхает, напоследок проведя кончиками пальцев по его скуле, опуская руки на свои колени. они сидят рядом, просто смотря друг на друга, пока мышь не накрывает его сцепленные вместе пальцы своей небольшой рукой.       — что же тебя тревожит, мальчик мой? — соник чувствует, что ответа она совершенно не требует. лишь сглатывает, пожимая плечами и чувствует в груди.. тепло? от нежных прикосновений, которые ему так чужды.       ласковые руки, будто материнские, гладят его собственные и даже через ткань неброских перчаток соник чувствует заботу. и ему становится обидно, безумно обидно за то, что он такого не получает. и не получал. его губы поджимаются, а взгляд становится стеклянный — на мышь смотрит спокойно, будто не здесь, будто не с ней.       они сидят в тишине не долго, цинь джили, решившая не докапывать своего ученика, лишь смотрела в огромное окно своего кабинета, выходящее на задний двор, усаженный красивыми и подстриженными цветами. и начинает говорить за них двоих:       — знаешь, соник, — её руки всё ещё находятся на чужих и она крепче сжимает их, так и не смотря на ученика, — ты особенный. для меня, — она причудливо хмыкает, растягивая губы в понимающей улыбке и поворачивается к застывшему парню, что будто и не дышал.       — это смешно, — хриплый голос подростка разносится по пустой аудитории эхом, отскакивая от старой древесины к мышиным ушам, что мелко двигались от интереса, — я не могу быть особенным. не заслуживаю.       слова разбитого школьника ранят и учитель молчит. её грудь размеренно вздымается, пока чужая — практически не двигается. она поднимает его руки на уровень пупка, держа несмело, и смотрит серьёзно в стеклянные изумруды, как соник продолжает:       — я далеко не идеальный, понимаете? не стоит успокаивать меня таким способом, мне это не нужно.       — я не говорила, что ты идеальный, соник, — учительница тяжело вздыхает, расстроенно поджимая губы, а после двигается ближе, вновь укладывая руки на опущенную морду ученика, привлекая его внимание, — но это не мешает тебе быть особенным. не будь так строг к себе, мальчик мой, ведь.. — её небольшая ладонь спускается к чужой груди. туда, где трепещет подростковое сердце и аккуратно в него тыкает, — твоё сердце безумно доброе, оно освещает путь другим. не всем удаётся сохранить это, понимаешь?       соник молчит. он пытается отстраниться, хочется, на самом деле, просто сбежать. его треугольные уши прижимаются к голове и ёж скрипит зубами, чувствуя что ещё немного и просто сорвётся.       — ты напоминаешь мне моего сына, — проникновенный шёпот учителя цинь заставляет вздрогнуть. он поднимает на взрослую мышь растерянный взгляд, встречаясь с разбитой улыбкой. воспоминания о предполагаемом сыне даются той не легко, она больше не смотрит на него, кажется, уходя глубоко в себя, — успешный мальчик, который сломался под гнётом нечестной системы нашего мира, соник. не бывает идеальных, но бывают особенные.       — и.. где он сейчас? — он сглатывает, не готовый узнать такие подробности от любимого преподавателя. немного переживает, хмуря кобальтовые брови, пока мышь не поднимает на него взгляд с ласковой улыбкой:       — он мёртв, — она замолкает, соник не тревожит её, давая прийти к мысли, — уже как семь лет. мой далеко не идеальный сын покоится в другой стране.. и я люблю его всë той же любовью, не смотря на то, что он, бывает, оступался.       их разговор.. странный. соник назвал бы его именно так. цинь джили не плачет, её глаза ясные, осознанные, когда она говорит об ушедшем, но в голосе слышится та боль, которую не сыграть. эту утрату надо прожить, и поплывшее сознание соника начинает предполагать, куда во время своей пропажи так внезапно отправилась учительница. он завидует той завистью, которую может испытать нелюбимый. нежеланный.       на глаза наворачиваются слезы обиды на своих же родителей и его нижняя губа начинает подрагивать, когда он издаёт тихий всхлип. учитель-мышь практически не реагирует, лишь приглаживая его небрежные кобальтовые иглы. она медленно встаёт, подходя к нему ближе и обнимает, будто закрывая от всех остальных проблем, а после шепчет ласково, почти с любовью:       — все ошибаются, соник, и часто от этих ошибок страдают те, кто этого не заслуживает, — она утирает с его лица горькие слезы, пока соник сжимает в ладонях вязанный кардиган. он чувствует как тяжелеет у него в груди, а сердце бьётся волнительно, беспокоясь за своего обладателя. когда его плач переходит в что-то похожее на истерику, то он дëргается, отстраняясь от женщины.       его руки сжимают собственный рот, не давая вырваться горькому рыданию, а глаза жжёт от острых слез, которые не хотят заканчиваться. учитель цинь рядом — она стоит прямо перед ним, опускаясь на стул и склоняет соника к своей груди, чтобы вновь обнять.       — но ты не должен ломаться из-за чужих ошибок, мальчик мой, которых совершенно не заслуживаешь, — её шёпот раздаётся прямо над ухом и мышь, такая хрупкая на вид, лишь сильнее стискивает подростка в своих руках, — не стыдись своих эмоций, если тебе надо прожить это.       и соник проживает.       проживает горько, сломленно, с обидой и страхом. проживает с ненавистью и тревогой за ту, что его детство разбила. и продолжает разбивать словно незамысловатую посудину. и после каждого треска он ломается, после каждого вскрика и грубого слога ломается на мелкие осколки, которые впиваются с болью и кровоточат, марая жгучей кровью холодный кафель.       он устал. он так чертовски устал.