Carrisimi mey

А у твоего Бога все в порядке с чувством юмора? Говорят, он прощает всех, вот только прощение это нужно вымаливать, стоя на коленях перед ликом Его. Твои глаза, как душа, должны быт невинно детскими, когда ты поднимаешь их в ожидании прощения. Готов ли ты к отказу? Готов ли вновь и вновь являться сюда на исповедь, с покорностью внимать часовые речи и стирать колени о каменный пол? Достоин ли ты этого прощения или твои слова лишь пыль в глаза Господа?

Ты так боишься всеобщего неодобрения, так не хочешь стать изгоем, что предаешь саму свою суть. Стыдишься того, кем являешься, стыдишься отдаваться своему греху. И отдаешься Богу. Вкладываешь свою гнилую душу в его руки и молишь простить, но достоин ли ты того, чтобы просто поднять глаза и узреть его. Но ты слеп до духовного и, подняв глаза, видишь лишь крест. Но может стоит забыть об этом? Уйти домой и навсегда забыть о Боге и прощении? Начать новую жизнь. Ту, где твоя душа все еще чиста и невинна. Там, где горят её серые глаза, не видевшие порока и боли. Ты начнешь жить, начнешь считать недели, и на седьмую не выдержишь. Пойдешь не глядя туда, где тебе больше нет места, где сам воздух отравляет тебя, а запах фимиама и плавящегося воска вызывает удушье. Десятки пар глаз со стен прожигают в тебе дыру, они недовольны, что ты снова пришел в их дом. Святые всегда смотрят с упреком. Они шепчут из позолоченных рам, что ты болен, что тебе нет места в святом месте среди верующих людей. Их мерзкий шепот глушит тебя, даже когда ты стоишь за дверьми храма. Ты снова обещаешь остаться с ними навсегда, подтверждая свои слова шагом через порог. — я знал, что ты вернешься, Сириус. — его голос такой же, как шепот святых, только немного громче. Он отлетает от каждой стены и медленно тонет в голове, находя свое место в одной из пещер разума. Ремус знал. Ремус все всегда знает. Даже сейчас, стоя спиной ко входу и листая страницы своей огромной книги, он знает, кто позади него. А еще он знает, что они одни, ведь иначе он бы не назвал его имя. Сириус был бы рад проклянуть его, вновь начать кричать о том, что ненавидит это имя, но руки святого на его шее душат, сжимая своими костлявыми пальцами трахею, а ногтями вскрывая кожу слишком близко к артерии, чтобы вновь попытаться закричать. Красный ковер под ногой привычно шуршит, когда шаг за шагом он продвигается к алтарю. В голубых глазах нет ничего святого, но в них красиво отражается золото иконостаса и свет свечей, когда грубые пальцы дергают лицо вверх, заставляя распахнуть глаза и приоткрыть нежные губы. Он покорен и тих в этих руках, но стоит им выпустить его, как в сердце тут же вспыхивает буря, а юношеская душа свободно открывает сердце, выпуская их наружу. — я всегда возвращаюсь, mon Dieu.- в разы тише и трепетнее произносит Сириус, ласкаясь бритой щекой о грубые ладони на лице. Именно так, как он его учил. Каким его любят в этих стенах. Холод улицы в эти дни заставил его вспомнить все, чему он учился последние два года, как ушел из дому. Его совесть не позволяла так долго злиться на того, кто дал ему новую жизнь. Рем дал ему крышу, дом и тепло. Святая вера, как звал ее Ремус, дала ему хлеб и воду. А Бог дал ему жизнь, пусть не ту к которой он привык за столько лет, но ту, которая была предназначена для Сириуса всевышним. И не верить Рему нельзя. Его спина и бедра все еще горят от прошлой исповеди, он слишком хорошо запомнил каждого, кто касался его в ту ночь, каждый голос и взгляд. Но лучше всего он помнил взгляд карих очей. С каждой новой ссорой они смотрели на него все с большим холодом и разочарованием. Блэк искренне ненавидел себя за каждое брошенное в порыве истерики слово и за каждый обозленный взгляд. Перед его богом его язык и душа не имели право на такое. Деревянное покрытие пола больно царапает колени, а голубые глаза наливаются слезами.

Он не имеет право на голос.

Тембр Люпина в маленьком помещении слишком звонкий для чувствительных ушей, десяток женских голосов вторит ему вслед заученную наизусть молитву. Все тело бьет агония, выламывающая кости и проникающая в самую душу. Цепь на шее натягивается сильнее, когда перед носом зажигают ещё одну свечу и тело непроизвольно дергается. Лязг метала наполняет его голову и оседает в груди камнем, накинутым на шею утопленника и утягивающим его на дно. Вот только Сириус уже слишком давно на дне, и как бы Ремус не пытался выбить из его головы эти дурные мысли, сейчас он просто не может подобрать иных слов. Это дно, на которое его утащила любовь и вера. Они идеально переплелись словно розы, обвившиеся своими стеблями вокруг изящной шеи юного тела и привлекающие своей красотой посторонние взгляды, полные восхищения и желания. Вот только ни одни глаза не опускаются ниже, туда, где стебли разрывают горло и прорастают в теплом теле, питаясь чистой, от земных пороков, кровью. Стекая по груди, она заполняет собой все раны, давая почву для новых стеблей, чтобы наконец-то достать до сердца и вонзить в него свои ядовитые шипы. Стоит ли эта картина его страданий и литров выпитой розами крови? Стоит. Ведь только так глаза Рема горят тем самым родным и любимым огнем милования при взгляде на него. Ведь только так Сириус сможет получить прощение. Но янтарь любимых глаз Сириуса все так же холоден и Люпин явно не собирается менять его. Не тогда, когда сердце его давно перестало гореть от взгляда на того, кто сейчас внимает его молитвы, сидя на цепи и стирая голые коленки о старую древесину. Его сердце продолжает остывать с каждой новой ссорой и с каждой новой мольбой о прощении. И сколько бы попыток Блэк не предпринимал, Рем все чаще оставляет его одного на пороге церкви, все чаще позволяет себе поднимать руку и все чаще продает его. И сколько бы Сириус не молил о прощение, он начинает осознавать, что больше не владеет ни его сердцем, ни душой. Ему остались лишь крупицы тела, мимолетные касания, которые продолжает дарить ему Ремус в хорошем настроении, а также взгляды. Это последнее, что осталось Сириусу от былых чувств. Была ли это любовь? Голоса в голове вновь вторят ему, что такой, как он, не достоин этой любви, а шепот с икон лишь сильнее добивает и без того больное сердце, вторя в один голос, что он болен. Настолько калеченное грехом сердце не может любить того, кто свят. Белая пелена застилает глаз и стоит ему прикрыть тяжелые веки, как звуки резко стихают, а голова с глухим стуком падает на пол. Все становится неважно, когда он проваливается в пучину безмятежности и спокойствия. Боли и страха больше нет, он становится тряпичной куклой в руках того, кто поднимает его с этого пола. Но поднимают ли его? — я закрываю храм через пятнадцать минут. Ответ на вопрос, который никто не задавал находится сам собой. Его тяжелое тело все также бессильно лежит на холодном полу, подрагивая от холода и перенапряжения мышц. Месса закончилась больше часа назад, за окнами уже виднеются звезды, а в храме остались последние прихожане, по всей видимости, задержавшиеся на личную беседу с отцом Ремусом. Но ни один человек не смотрит на него. Изнеможденного многими часами службы подростка со стертыми коленями и нездорово бледной кожей. Он словно призрак, поселившийся в темном углу этого храма и пугающий каждого, кто взглянет на него. Шепот с икон сравнил бы его с отродьем ада, но Рем просто расскажет детям байку о том, что этот маленький комок в углу церкви, это падший человек, отрекшийся от религии. И дети ему верят, Сириус сам ему верит, а потому никогда не противоречит рассказам. — тебе действительно пора вставать, Сири, — доносится сверху нежный голос, вынуждающий открыть глаза. Лили. любимая подруга Люпина и милейшая девушка. Её явление в этом храме было сошествием ангела с небес. Она всегда была осторожна и нежна, не смотря на все сложности. Она единственная смотрела на него в моменты его падений, и единственная обрабатывала его раны сразу после ‘исповедей’. она приносила ему воду и убирала от лица свечи и ладан, который так тяжело воспринимался его телом и навевал самыми тяжелыми воспоминаниями его короткой жизни. А ещё она напоминала ему о Реджи. Его милой маленькой сестренке, оставшейся одной в этом месте, которое они всегда звали домом. Её нежный смех и мягкие объятия всегда были теплее, чем все остальные в этом месте. Только в ее руках Блэк расслаблялся и мог спать без кошмаров. Но даже для нее он был никем. Её связь с Ремом была намного сильнее, они были вместе с самого детства, это единственное, что было позволено узнать Сириусу за эти два года. А ещё Сириус смог узнать, что Лили всегда была истиной музой для Люпина. Той, которую он будет защищать ценой собственной жизни и той, которой он простит любой грех. Рем слишком искреннее и божественно любил её, чтобы Блэку было дано понять весь спектр их чувств. Он знал одно — даже её руки могут стать для него смертельными шипами, стоит ей заподозрить его в чем-то. Но вместе с тем она оставалась той, кому Сири доверял все свои чувства, открывая и выворачивая душу. И пусть эти слова этим же вечером вычерчивались на его спине хлесткими ударами розги, он продолжал считать её ангелом не меньше, чем Ремус. Даже шрамы на её теле выглядели словно роспись живописца. Сириус понимал за что её любили.

***

Всё это осталось горьким воспоминанием в голове Сириуса, дотлевающим вместе с сигаретой и разносящимся по ветру осеннего Лондона. Прошел ровно год с момента, как церковь Рема перестала быть ему родной. Словно вчера он оказался в притоне с явной передозировкой, после последней ссоры с бывшим возлюбленным. Он все ещё четко помнил каждое слово Люпина в тот вечер. Как он скинул его на какого-то странного паренька с зелеными волосами, и как ушел, в этот раз навсегда. С того момента он почти не видел его, лишь в отражении зеркала и ночных кошмарах не перестает мелькать высокая фигура с растрепанными волосами и крестом. Но теперь его не видать даже в рабочее время. Сириус научился спокойно принимать реальность рядом с Ремусом, бордель не стал для него точкой преткновения судьбы. Он смог найти себя и здесь. В ярком клубе с броским макияжем и в короткой юбке, в доме у какого-то странного подобия бизнесмена в рубашке и галстуке, а также в своей маленькой комнатке в полуподвальном помещении одной из многоэтажек их района. Он полюбил эти улицы и странных типов, шлюх, которых можно развести на одежду, и к которым он сам относился, но себя полюбить он не смог. Ему семнадцать, но вместо свечи в руках горит сигарета, а вместо торта перед ним лежит пакетик с таблетками. В родном доме в семнадцать его жизнь бы только началась, но сейчас в его голове лишь одна мечта. ….Пусть эта жизнь скорее закончится… На его коленях трется черный кот, похожий на того, которого притащил в десять лет Реджи, и они вместе прятали его под кроватью. Сириус перекладывает маленькую копию Регулуса к себе на коленки и нежно гладит вдоль шерсти. Так же нежно он гладил по волосам свою маленькую сестричку, а потом Ремуса и Лили. резко встряхнув головой Сириус переводит взгляд на бутылку вина рядом с собой. Подарок от Эдварда, последнего оставшегося друга в этом проклятом мире. Странный рыжий шотландский бармен из их бара стал для него смесью самого родного и ненавистного. Но самое главное, что с ним не приходилось объясняться. Хватало просто прийти и опустить голову на барную стойку, чтобы тебя поняли и дали выговориться. Вот только говорить было уже не о чем, изо дня в день все было одинаковым. Мужчины, алкоголь, секс, деньги. Ему не было больно, вся боль затухла вместе с любовью ко всему живому, в первую очередь — к себе. Он не был нормальным и никогда не будет, именно в этом его шарм. Нормальные люди не глотают дорогое вино с горла, не разбирая этикетки, нормальные люди не танцуют на крыше, а потом не плачут взахлеб в старую подушку. А ещё нормальные люди не ищут денег и забвения в сексе, Сириус пролетел по всем аспектам, а значит бояться нечего. Он засыпает в свой день рождение и просыпается в обычный осенний день, который не чем не отличится от другого, но разве в этом есть его вина? Жизнь началась и закончится так, как того захочет Бог, но Бог умер слишком давно, чтобы обращаться к нему. Он запомнит этот день таким и с головой окунется в завтрашний, с мнимой надеждой на изменение и на то, что все произошедшее окажется лишь грезами от удушья.