Восемь

      Чонин всегда был любителем поспать дольше, так что когда открывает глаза, уже прошло по крайней мере пара часов после обеда. Проверять точное время было немного лень, так что оно определилось по чистым ощущениям. Долго глядит в потолок, пытаясь всё осознать после странного сна. Там он видел самого себя, а из шеи к солнцу тянулись алые бутоны роз, лозами опутывая тело. Это что-то значило?       Или, может, парень слишком устал вчера, а цветы, что появились во сне — отголосок того, что последним он видел наяву. Поднимает голову, чтобы увидеть тумбу у кровати, на которой стояла стеклянная ваза с ярким цветком того же вида, что и по ту сторону реальности.       — Йена, ты снова полночи не спал? — Чан заходит в комнату, улыбаясь по-отцовски мягко, — Уже обедать пора, а ты и не завтракал.       — Прости, хён, засиделся вчера, — ответная улыбка появляется сама собой, когда старший подходит ближе и тёмные волосы треплет, — Что на обед?       — Твой любимый рамён.       — Ты же не любишь острое! — подскакивает с постели, поправляя свою белую пижаму.       Он уже собирается переодеться в другую одежду, когда ловит неодобрительный взгляд Бана. Теряется на секунду, но всё-таки до младшего доходит, в чём дело, и он тут же берётся исправляться — приводит постель в порядок. Ищет одобрение в чужих глазах и, получив его, усаживается за стол.       Перед ним ставят тарелку с лапшой, но почему-то не дают палочек. Чонин удивлённо оглядывается по сторонам — может, Чан просто забыл их дать или они где-то лежат? Но замечает только ложку и вилку рядом со своей тарелкой.       — Ты же знаешь, я не очень хорошо ем палочками. Составишь мне компанию с этим? — указывает пальцами на столовые приборы.       — Конечно, хён!       Говорить с набитым ртом, естественно, не стоит, но Ян не обращал на это никакого внимания, с чувством рассказывая Крису о событиях сериала, который он смотрел всю ночь. Бан в ответ почти всё время молчал: слушал внимательно и потихоньку лапшу доедал. Дневное солнце тёплым жёлтым светом наполняло комнату и дарило нежный уют двум друзьям.       Чонин не задумывается, всегда ли он был таким болтливым с хёном, да и вообще был ли когда-то? Но только с негласным лидером и названным отцом их небольшой компании младшенький чувствовал себя по-настоящему в безопасности, так что мог себе позволить вот так расслабиться.       Рассказ резко прерывается, потому что упрямый кусочек мяса никак не хочет набираться ни ложкой, ни вилкой. Парень в своих попытках его поймать выглядел достаточно комично, старший не может сдержать смех.       — Что ты делаешь, Йенни? — вытирает проступившие от хохота слёзы, — Проткни его.       — Проткнуть? — пару раз моргает удивлённо, а дальше и сам хихикать начинает, — И точно, как это я не додумался.       Пытается вилкой поймать кусочек, но почему-то сразу не даётся. То ли руки не слушаются, то ли совсем уж есть европейским прибором разучился. Может, дело в том, что он делает это слишком медленно? И правда, быстро получается на ура, мясо прокалывается вилкой, вот только голос Кристофера слышен так, будто уши заложило.       — Чонин, стой!       Ян подскакивает с постели неожиданно резко. Электронные часы на тумбе показывают ровно полдень. Голова немного гудит, но в остальном всё в порядке. Оглядывается по сторонам — знакомая комната, всё на своих местах. И никого нет, хотя, кажется, только что он обедал с Чаном. Но, может, ему это приснилось?       Стук в дверь, внутрь заглядывает Минхо. Обычно он не любитель по гостям ходить, если только с собой его не притящат Джисон или Феликс, но сегодня, видимо, случилось одно из немногих исключений. Не встретив сопротивления, Ли заходит в комнату и садится на краю постели.       — Йена, ты какой-то бледный, всё в порядке? — тыльную сторону ладони прикладывает к щеке, а после и до лба дотрагивается, — Температуры, вроде, нет.       — Устал, наверное.       — Чан тебе вечно говорит отдыхать больше, а ты и не слушаешь, — закатывает глаза, но всё же самыми уголками губ показывает, что совершенно не может злиться, и растрёпывает без того лохматые после сна волосы младшего.       — А ты смотришь и осуждаешь, — расплывается в хитрой лисьей улыбке.       — Если кто-то сказал, смысл мне повторяться, я просто молча соглашаюсь, — возвращается в стоячее положение, упирая руки в бока, — Весь день лежать будешь? Сам же просил научить тебя.       Мозг отзывается острой болью, когда из него пытаются вытянуть воспоминания. И всё же с критически непослушными мыслями удаётся справится, и Чонин радостно подскакивает с постели, поправляя сквозь пижамные штаны повязку на бедре и подбегая к столешнице, на которой уже были разложены продукты.       Время проходит незаметно, когда хён медленно и подробно объясняет, что, где, зачем и как нужно делать. Намытые овощи, словно разноцветные детские игрушки, переливаются под светом обеденного солнышка и как будто даже сами хотят попасть в будущий шедевр кулинарии.       Минхо пальцами слегка сжимает помидор, проверяя, не испорчен ли часом. На всякий случай подносит к носу и глубоко вдыхает. Довольно кивает и протягивает Чонину со словами «вот так пахнет спелый овощ». Младший воздух тянет и чувствует летнюю свежесть, будто только что с грядки был сорван этот краснобокий товарищ.       Младшему не терпится уже добавить эту красоту в салат, так что, быть может, немного спешит, но всё-таки прикладывает всё своё усердие, начиная нарезать томат. Тёплый сок брызгает на руки и немного на лицо, но это никак не мешает продолжать готовить.       Кажется, парень немного увлёкся, ведь руки уже действуют на автомате. Приятный звук стука ножа об доску создаёт музыкально-кулинарную симфонию, от прослушивания которой так тяжело оторваться, но сбоку какой-то непонятный звук не вписывается. Перед глазами мутнеет, Ян только и успевает увидеть белое, словно простыня, лицо Минхо.       Звуком, который прервал мелодию кухонной утвари, был будильник, который отпевал ровно десять утра. Точно, Чонин ведь поставил его, чтобы наладить режим. И разбудил себя от такого интересного сна! Или готовка с хёном не была сном? Не могут же руки просто так дрожать, явно ведь после усердной работы устали.       Садится на постели и вдыхает полной грудью цветочный аромат. Три бутона наливались алым, готовясь раскрыть лепестки после пробуждения. Видимо, растения переняли любовь своего хозяина к долгому сну, раз решили распуститься не с восходом солнца, а только сейчас.       Еле-еле золотистое солнце готовилось к дневному пеклу, но сейчас всё ещё было довольно спокойным. В отличие от человека, громко тарабанившего в дверь. Яну не нужно было даже спрашивать, ведь он знал только одного человека, способного вызвать такой громогласный звук у простой деревяшки на петлях.       — Чанбин-хён, открыто!       Со бодро входит в комнату, освещая всё вокруг своей яркой улыбкой. Очевидно, солнце не сможет так же даже после полуденного жара, так что теперь перед младшим было собсвенное ходячее светило. Йена честно хотел по крайней мере попытаться сделать вид, что недоволен таким ранним визитом, однако его старший в прекрасном настроении заражал улыбкой.       — Смотри, у меня наконец-то получилось ровно! — Бин падает рядом, гордо показывая вышивку.       Недавно он увлёкся этим делом, но получалось у него не очень. Остальные то и делали, что советовали не пытаться, всё же это слишком сложно. И один только Нини всегда говорил хёну, как верит в его упорство и гордится, что среди его друзей есть настолько талантливый к новым начинаниям человек.       Конечно же, свой первый значимый успех Чанбин хотел показать именно макнэ их компании. Та поддержка много для него значила, так что теперь, когда труды оправдали себя, он может выразить всю свою безмерную благодарность маленькому лисёнку.       — Хочешь тоже попробовать? Я научу, видишь, как это может быть интересно! — буквально сияет, когда достаёт чистое полотно, нитки и мешочек с иглами.       Естественно, Ян не откажет. Впрочем, такого варианта, судя по взгляду Со, вообще не было. Получается не так ровно, как у хёна, однако силы прикладываются все, какие есть в наличии. И даже бинт на руке никак не помешает вышиванию.       Стежок за стежком, и Чонин начинает понимать, почему это занятие может так увлекать. Покалыванием в пальцах отдаётся предвкушение от того, каким получится итоговый рисунок. Алые нити складываются в замысловатый узор, пятнами покрывающий белое полотно.       А покалывание ощущается всё острее, весь окружающий мир уходит на самый дальний план, и даже громкий голос Чанбина не заставит потерять эту концентрацию. Парнишка сжимает ткань изо всех сил, будто вот-вот заберут его отраду, но зачем бы это было кому-то нужно?       Взгляд перестаёт фокусироваться на конкретных объектах, только белое с красным стоит перед глазами, так что Ян позволяет себе прикрыть их на секунду, чтобы вернуть зрению ясность. Всего мгновение тишины и покоя, это всё, что ему было нужно.       — Чонини! Мы опаздываем! Встава-ай, ну! — трещоткой раздаётся прямо над ухом голос Хёнджина.       Веки разлипаются с огромным трудом, зрачки сразу бегут к электронным цифрам. Минуту назад спящий болезненно стонет, ведь табло показывало восемь утра. И не лень Хвану в такую рань тащиться куда-то?       Спорить с хёном было бесполезно, это сонный лис знал всегда, так что, как бы сильно он не хотел вернуться в царство Морфея, Хёнджин всё равно поднимает младшего на ноги. Тем не менее это не помешает дремать стоя, пока к телу прикладывают миллион вариантов одежды.       Под галдёжь старшего постепенно возвращается в реальность, начиная всё более осознанно смотреть на аутфиты, которые ему предлагают. Эти двое славились своим отменным вкусом, так что подбор наряда не мог не заинтересовать Яна даже при всём его желании доспать свои законные несколько часов.       — Вот, примерь! — вокруг шеи ласково обвивается шёлковый платок, а Хёнджин смотрит оценивающе, — Недавно купил в том бутике, где мы твой берет месяц назад брали.       Эта вещица была действительно к лицу Чонину. Ему в целом много что было к лицу, такой уж он человек, но этот элемент будто был на самом деле создан специально для этой шеи. Младший вертится вокруг своей оси, чтобы показать вид со всех сторон, но шёлк скользит по плечам, так что его приходится ловить.       — А, плохо закрепил, извини. Затяни по-туже.       И он беспрекословно выполняет просьбу хёна. Сначала завязывает почти так же, как и было до этого, однако, не заметив удовлетворения во взгляде хёна, тянет сильнее. Лёгкая ткань немного прохладная, обвивает изгибы шеи так, будто это было единственно правильное её предназначение.       Парень смотрится в зеркало перед собой. Как же ему идёт! Дыхание прерывается от того, как красиво в холодно-белом утреннем свете переливаются узоры на платке. Чанбин-хён точно смог бы вышить что-то подобное. Жаль, что у самого Йенни не вышло бы, доказательством служили маленькие пластыри на пальцах.       Сердце отстукивает ритм где-то в висках и становится даже немного жарко. В комнате, кажется, душновато, надо будет проветрить, а то дышать совсем нечем. Голова кругом идёт от прекрасного настроения, которое подарил ему Хван с утра пораньше. Мешает только противный писк, похожий на какой-то ультразвук.       Чонин подскакивает на месте, тяжело глотая горлом воздух. Холодный пот градом по лбу и затылку стекает, склеивая тёмные пряди между собой. Дикий взгляд резко проснувшегося цепляет голубой свет экрана, падающий на испуганное лицо Джисона.       — Йена, всё в порядке? Ты так резко подорвался, я тебе помешал? — откладывает ноутбук и двигается ближе, сгребая младшего в охапку, — Прости-прости, я могу уйти к себе готовиться.       Дыхание выравнивается и пальцы тонкие находят опору в чужих руках, сжимающих в успокаивающих объятиях. Хан был тем человеком, что без слов понимал, когда и как привести другого в норму, это была его особенная способность, которой он не скупился пользоваться на всех своих друзьях.       Хотя сейчас он самую малость ошибся в том, где установил руки, потому что в таком положении шея болела сильнее. Давно уже Феликс-хён говорил купить ортопедическую подушку, стоило бы задуматься.       На часах шесть утра, так что понятно, почему всё ещё единственным нормальным источником света был ноутбук. Маленький светильник Чонина, который с ним с самого детства, Джисон всегда выключал, чтобы в глаза не било.       — Хён, у тебя экзамен завтра?       — Точнее уже сегодня! — мельком глянув время, старший вернулся к гаджету, — Как ещё пару вопросов просмотрю, спросишь меня?       — Конечно, мне не сложно, — улыбка расползается на лице, показывая ямочки лисёнка.       Пока Хан повторяет билеты, Ян решил тоже сложа руки не сидеть. Берёт с тумбы вазу с пятью розами и несёт к раковине, чтобы поменять воду. Солнце уже как пару часов медленно поднималось из-за горизонта, но комната была с западной стороны, так что всё ещё было тускло, как будто только-только светало.       Голубоватый оттенок от постепенно светлеющего неба сочился из-за занавесок. Этого было бы недостаточно, но глаза уже привыкли к темноте, так что алые бутоны было прекрасно видно. Они покачивались от струи воды, наполняющей секунду назад опустевшую вазу. Капли на полураскрытых лепестках отблёскивали еле заметно.       Вернувшись к постели, Чонин увидел уже полного решимости хёна. Ласково улыбнулся одними уголками губ, но тут же вернул лицу серьёзность, ведь сейчас он будет экзаментором. Правда, комиссия обычно не сидит на простыне в позе лотоса, но кто будет его судить?       Джисон протягивает младшему лист с вопросами и любимую красную ручку, объясняя, как отмечать ответы правильные и наоборот. Опрос идёт как ножом по тёплому маслу, старший явно старательно готовился. Главное, чтобы сейчас ничего не запорол его проверяющий.       И только он об этом подумал, как, видимо, слишком сильно надавил на ручку, из-за чего часть пасты начала вытекать алой кляксой на бумагу. Стоит заметить, очень эстетичной кляксой. Ян давит ещё, оставляя новые и новые красные пятна на белой бумаге. И не может остановится.       Пока его плеча невесомо не касается маленькая ладонь. Чонин дёргается, фокусируя взгляд на веснушчатом лице, и в попытках сориентироваться в пространстве оглядывается по сторонам. Он укрыт одеялом, точнее был укрыт, пока активными движениями во сне не свёз с себя половину.       — Йенни, ты в норме? Я слышал, как ты кричал, пока спал, — заботливый Феликс, как и всегда, не мог оставить без внимания такое.       Циферблат равнодушной синевой оповещал о том, что сейчас было четыре утра. Солнце только собиралось вставать, так что с западной стороны, в которой они и находились, фактически была ещё ночь.       — Плохо спится, хён, — с трудом выдавливает из себя.       — Такое бывает, я понимаю. Знаешь, что я делаю, когда не могу уснуть? — по-кошачьи осторожным прыжком Ли оказывается сидящим на постели, — Беру свою любимую подушечку... — он держал её в руках, видимо, по обыкновению спал с ней в обнимку, а как услышал младшего, так сразу и побежал, не выпуская предмет из рук, — ...и прижимаюсь к ней ка-а-ак можно крепче. Тогда и сон будет крепким!       Было неловко забирать одну из самых любимых вещей старшего, однако настойчивое впихивание подушки прямо в руки нельзя было игнорировать. Ничего не оставалось, кроме как последовать совету.       Лис укрылся обратно, свернулся калачиком, с трудом уложив ноющую ногу, и обнял подушечку хёна изо всех сил, вдыхая её успокаивающий запах. Становилось на самом деле легче: сердце больше не колотилось бешено и вдохи стали реже в разы.       Липкое чувство непонятного страха медленно отступало и исчезло бы вовсе, если бы только Чонин действительно мог расслабиться. Вот только у него всё не выходило ослабить хватку, которой он вцепился в подушку. Теперь будто не тонущий человек схватился за спасательный круг, а само спасение стало огромным камнем, тянущим на дно.       Он уже и сам начал слышать, как кричит. Надрывно, с использованием всего воздуха, что был в лёгких. Кричит, не жалея глотки. Сначала неразборчиво даже для самого себя, но с каждым новым криком слова приобретают смысл, а отдельные звуки складываются в имя.       — Сынмин! — слышит себя словно со стороны, — Сынмин!       Ким забегает в комнату без стука. Вряд ли вообще нужен стук, когда тебя так отчаянно зовут. Скидывает со своего единственного младшего одеяло, отбрасывает в сторону все подушки, лежащие под тёмной макушкой. Садится рядом, обвивает пальцами шею и давит.       Ян округляет сонные глаза, с животным ужасом глядя в лицо лучшего друга. По щекам катятся слёзы-горошины, капая на лежащего и смешиваясь уже с его слезами. Помутневший от влаги взгляд улавливает в темноте только тусклое синее пятно светильника и цифры 02:00 на часах.       — Нини, что ты делаешь?! — голос Сынмина срывается, отдаваясь мучительной болью в каждой косточке.       Что делает? Пытается остаться в живых, ухватившись руками за предплечья душегуба и отталкивая его от себя. В процессе этой борьбы с тумбы за головой падает ваза, рассыпая семь цветков по полу. Это отвлекает старшего, так что у жертвы появляется возможность освободиться.       Чонин подрывается с места, хватает с пола осколок как можно крупнее и задним ходом движется к окну, протягивая вперёд кусок стекла в качестве защиты. Идёт босиком прямо по разлетевшимся стекляшкам и розам, переламывая хрупкие стебли ногами.       — Нини, остановись, — друг старается подойти ближе, в успокаивающем жесте протягивая вперёд руки, — Послушай братика Минни, прошу. Пожалуйста, опусти это.       Пальцы дрожат. Руки жжёт от пореза об стекло, ведь сжимает он его очень крепко, чтобы в любой момент защищаться от нового нападения. Глаза адаптируются к темноте с трудом, но теперь младший достаточно чётко видит лицо Сынмина. Видит взгляд, полный сожаления, и мокрые щёки.       Они дружат с самого детства. Чонин не верит, что его Минни способен причинить зло. Даже сейчас после того, что было только что, он не верит. Поэтому против всех голосов в голове, призывающих напасть первым, чтобы избежать смерти, опускает осколок.       И видит расширившиеся в ужасе глаза и застывший на лице безмолвный крик. Или он был на самом деле громким? Уши не улавливали ни один звук. Голова опустилась только после определённых усилий, так что теперь и Ян сможет увидеть то, чего так испугался друг. А видит он торчащее из собсвенного тела стекло.       С постели Йена подрывается молниеносно. Прямо в одеяле он забивается в угол комнаты, хватаясь за живот. Кровь не текла, значит это всё-таки был сон? Только какие-то нитки от ткани под пижамой немного щекотались. Смешно однако не было. Четыре нуля с электронных часов слепили глаза.       В противоположном углу чёрная, как смола, тень глядела на него. Ни лица, ни даже глаз, конечно же, нельзя было различить, но чувство чужого взгляда не отпускало. Чонин тихо, насколько мог, сдвинулся из угла под кровать, пытаясь накрыть голову одеялом.       Ла... ла-ла... ла... ла-ла-ла...       Нечто, находящееся с той стороны, начало движение. Медленное насколько, что если бы сейчас Нини вылез и побежал прочь из комнаты, то это что-то не смогло бы даже проследить взглядом. Но все мышцы будто перестали работать разом, он не мог и на сантиметр сдвинуться.       Ла... ла-ла... ла... ла-ла-ла...       Тень напевала ломаную мелодию, такую же медленную, как и её движения. Чонин пытался закрыть уши, чтобы не слышать, но голос будто звучал внутри черепной коробки, отбиваясь там бесконечным эхом. Разобрать, кому принадлежал голос, было тяжело. Знакомый, тягучий, и всё же неопознаваемый.       Раз, два — найдём тебя.       Всё, что мог сейчас делать парень из-под кровати — смотреть во все глаза. И он смотрел. Наблюдал, как из тени появляются руки, которые держали вилку и нож. Нечто протирает приборы друг об друга, заставляя металл скрежетать. И откидывает приборы в стороны, заставляя острыми концами встрять в пол.       Три, четыре — ты в могиле.       Игла в одной руке безжалостно протыкает и рвёт на части платок в другой. Оно уже пересекло половину комнаты, но Чонин так и не смог даже сменить положение тела. От страха сковало всё тело.       Пять, шесть — будем жечь.       Тень обретает человеческие очертания. Опускается на колени, одной рукой придерживает любимую подушку Феликса, а другую заносит высоко над головой. В ночной темноте лунный свет отблёскивает от красной ручки, и этой ручкой безжалостно терзается ткань.       После остервенелого уничтожения подушечки оно резко поднимает свою голову, взглядом пожирая охваченного ужасом Чонина. Лица не было видно чётко, но куда направлены глаза было и без того ясно. Нечто медленно ползло ближе, цепляясь конечностями за осколки и цветы на полу.       Семь, восемь — за всё спросим.       Тень сидела рядом, уставившись безумным взглядом. Теперь Ян точно видел, что это. А точнее кто. Он протягивал вперёд осколок и букет цветов. Это был он сам. Всё это время это был только он. Сам себя терзал, сам себя мучил. Боролся с самим собой.       На следующее утро его самые родные люди — его друзья — узнают, что Чонин эту битву проиграл. Увидят на полу мёртвое тело в белой смирительной рубахе, которую он разрезал спрятанным осколком вазы, с засохшей кровью и бутонами в ранах.       Но сейчас он с упоением делает в себе места для цветов, посвящая каждое кому-то родному. Дырявит осколком правое бедро и вставляет туда розу, вспоминая, как проткул себе ногу вилкой, когда узнал, что его отчим возвращается в город. Чан-хён так долго успокаивал его, перебинтовывая рану. Один.       Цветок в левом предплечье станет воспоминанием о том, как они вместе с Минхо-хёном готовили, но как раз когда старший отошёл, написал отчим. Нож так приятно холодил кожу, разрезая её и оставляя за собой красные дорожки, прямо как осколок сейчас. Два.       В правой ладони останется роза, означающая тот момент, когда Чанбин-хён взял трубку вместо Яна и говорил с его отчимом. А сам Чонин пытался ненавистный голос из телефона заглушить иглой, которой без конца протыкал пальцы и не мог остановиться. Три.       Торчит из шеи стебель в память о том, как Хёнджин-хён звонил с требованием отменить досрочное освобождение отчима в связи с нарушением судебного запрета на приближение. Они в тот день хотели пойти в торговый центр, но кто-то из ребят заметил там этого подонка. Чонин затягивал платок сильнее, лишь бы не вспоминать. Четыре.       В левой ноге цветёт бутон, оставленный с мыслями о том, как Джисон звонил в полицию, когда к младшему, у которого он ночевал перед экзаменом, стал ломиться отчим. Йенни не хотел слышать голос из-за двери, ручка лежала слишком близко, а от боли закладывало уши. Пять.       В щеке цветок за ту ночь, когда отчим сбежал, а маленького лисёнка оставили у Феликса, где его точно не стала бы искать эта грязь. Так думали все, но Чонин знал, что его найдут. И понимал, сколько проблем приносит своим друзьям. Лучше бы его не было. Хотелось спрятаться от всего мира, но спрятать получилось лишь лицо в подушке хёна. Шесть.       Вспоротая рана от того же осколка в больнице, когда Сынмин-хён ночевал у постели Чонина и крепко за руку держал, закрывается очередным соцветием. Он не чувствовал, что заслуживает этого. Если бы не он, то никому не пришлось бы проживать это всё. Это его вина. Семь.       Последний цветок под сердцем для себя самого. Месяц в клинике для душевно больных, где он каждый день слышал голоса своих друзей за дверью. Он слышал, как они страдают из-за него. Если бы его не было в их жизнях, то всем было бы лучше. Они бы не плакали изо дня в день о своём чокнутом друге. Всем стало бы легче без него. Восемь.       Ян Чонин умирал медленно, истекая кровью с головы до ног. Но он не жалел. Так будет лучше для всех. К тому же там его отчим точно не найдёт. Красными разводами по полу еле рабочей рукой он вывел «люблю вас». Эту любовь к самым родным людям он навсегда заберёт с собой, спрячет в сердце, ставшим алой розой.