Поцелуй или Убей

Чону чувствует себя выброшенным, брошенным, как один из тех трупов, от которых близнецы так легко избавлялись. Как кусок гниющего мяса, оставленного разлагаться. Его живот скручивает. В груди ноет. Он один. После всего — шёпота, что терзал его разум, ласковой манипуляции, крови на его руках и бушующего внутри пламени — он отчаянно пытается его погасить. Но оно не умирает. Пальцы нащупывают браслет на запястье, скользят по гладким изгибам зубов — одного, второго. Подарок, которого Чону никогда не хотел, но с которым не может расстаться. Он цепляется за него так же, как Мунджо цепляется за его сознание — призрак, которого он жаждет уничтожить, но не в силах отпустить. Чону знает, что тот жив. Где-то там, в мире, Мунджо существует. И вместо страха, сжимающего грудь, вместо ужаса, превращающего пальцы в сжатые кулаки, Чону чувствует удушающую тяжесть одиночества. Гложущая пустота пожирает его изнутри, и он вздрагивает — не от страха, а от жгучего отсутствия Мунджо. Он хочет кричать. Его тело дрожит, кожа покрывается мурашками, а разум терзает мысль, что он никогда больше не увидит Мунджо. Что, может быть, просто может быть, Мунджо уже нашёл ему замену. Нашёл кого-то лучше. Кого-то нового. Ещё одну пешку в своей извращённой игре. Что, если Чону был всего лишь мимолётным увлечением? Неудачным экспериментом? Дешёвой копией, недостойной поисков? — Лапуля, пойдём домой, — голос прорывает туман в голове. Чону резко оборачивается. Это он. Сердце срывается с места. Это он, это он, это он. Но нет. Никогда не он. Просто чужой, шепчущий нежности своему партнёру, пока они идут рука об руку. Сердце Чону падает камнем вниз. Он продолжает искать. Смотреть. Лихорадочно выискивает длинные тёмные волосы, резкие углы челюсти, эти пронзительные, поглощающие глаза. Он видит Мунджо в каждом прохожем, в каждом силуэте. Тени его мелькают в углах зрения. Но это никогда не он. Одиночество начинает гнить внутри него. Рана, которую он снова и снова разрывает. *** Однажды он ломается. Схватывает незнакомца за руку посреди переполненного ресторана и яростно трясёт его. Голос хриплый, раздираемый эмоциями. — Почему ты не искал меня? — Чону требует ответа. — Почему ты бросил меня? Незнакомец смотрит на него в ужасе. Толпа вокруг начинает шептаться, глаза сужаются, взгляды тяжелеют от осуждения. «Он сошел с ума» —перешёптываются они. Сумасшедший. Огонь внутри вспыхивает сильнее. Искры разгораются в пламя. Шёпот подпитывает его, подозрительные взгляды раздувают. Его кулаки сжимаются, зудя от желания ударить, разнести что-нибудь вдребезги, сделать хоть что-то, что-то, лишь бы заглушить эту боль, разрывающую его изнутри. Огонь всегда был в нём. Маленькая искра, затаившаяся в ожидании. А Мунджо? Мунджо вылил на него бензин. Теперь пламя пожирает его изнутри. Чону пытается подавить его, затушить, задушить мыслями об избавлении. Забыть Эдем. Забыть Мунджо. Забыть ад. Но он не может. Огонь слишком силён. Он растёт, ширится, поглощая остатки его разума. Чону перестаёт искать. Ему надоело видеть тень Мунджо в каждом углу. Надоело трясти незнакомцев, принимая их за него. Он больше не ищет. Он начинает глушить себя. Даже если для этого придётся резать собственную кожу, укрощая огонь. Жалкая попытка остановить его, потушить. Чону надеется, что лезвие превратит пламя в дым — нечто, что наконец рассеется. Но огонь не гаснет. Он выжигает его дотла, пока не останется ничего. Наконец, огонь исчез. Но какой ценой? Теперь остался только пепел. И тогда он слышит это. — Ох, милый… Вздох. Чону замирает. Голос низкий, знакомый. До жути реальный. Его тело напрягается, голова медленно поднимается. Он не хочет оборачиваться. Потому что он знает. Это он. Голос снова звучит, мягче, шелковистее: — Ты моё величайшее творение. Не порть себя. Воздух застывает в горле. Чону поворачивает голову, движение кажется замедленным. Мунджо стоит в дверном проёме, небрежно опираясь о косяк. Его губы изгибаются в той самой знакомой улыбке — острой, как нож. Тёмные глаза поблёскивают чем-то неразгаданным. Раздражение? Гнев? Разочарование? — Теперь ты появляешься? — Чону выдавливает сухой смешок, но тот выходит рваным, надломленным. Он представлял этот момент тысячу раз. Как убьёт его. Как прижмёт к себе в отчаянных, душащих объятиях. Как будет целовать, пока не задохнётся. От жестокости к нежности. От ярости к жажде. Но это было раньше. До того, как пламя поглотило его. До того, как лезвие вспороло его кожу. До того, как злость и одиночество превратились во что-то неузнаваемое. А теперь? Теперь Чону не уверен. Он встречается взглядом с Мунджо. — Творение? — его голос срывается на горький шёпот. — Не смеши меня. Я ходячий труп. Улыбка Мунджо чуть меркнет — похоже, его ответ его не устраивает. Он делает шаг вперёд. — Лапуля… — Мунджо мягко произносит, опускаясь перед Чону, который жалко сидит на холодном полу ванной, в крови, растёкшейся вокруг него. Протягивает руку. Его пальцы чешутся от желания коснуться его. Но Чону отшатывается. — Не трогай меня! У тебя нет права меня трогать! — Чону рычит, отдёргиваясь, когда Мунджо поднимает руку, чтобы коснуться его лица. Но тот не останавливается. Его прикосновение — мягкое, нежное, до невыносимости интимное. Большой палец скользит по щеке Чону, оставляя после себя тепло, которого не должно быть. Сколько раз он мечтал об этом? Чтобы тот держал его. Касался его. Любил его. Если это вообще можно было назвать любовью в его сломанном, извращённом разуме. Чону сбился со счёта. Он болен — он знает это. Мунджо сделал его таким, искорёжил до неузнаваемости. И ему не спастись. Не от него. Не от этих безумных чувств, которые он убеждает себя, что мог бы выбросить, если бы действительно захотел. Но он не может. И чёрт его знает, почему. — Посмотри на себя, — шепчет Мунджо почти с благоговением. — Ты идеален. Даже сломанный, ты всё равно принадлежишь мне. Глухой всхлип чуть не срывается с его губ. Чону дрожит от его прикосновения. Его тело предаёт его, жаждет тепла его ладони, этого нежного, почти заботливого касания, которое так мягко, что аж больно. Но… Он не должен этого хотеть. Он не может его иметь. Он никогда не будет с ним. Резким движением он отшвыривает его руку. Удар обжигает ладонь, но это ничто по сравнению с воплем, разрывающим его разум. Воплем, что шепчет ему: Тянись к нему. Позволь Мунджо держать его лицо. Позволь себе рухнуть под тяжестью своей тоски. Нет. Это неправильно. Так невероятно, чудовищно неправильно. — Принадлежу тебе? — голос Чону срывается, дрожит, рвётся на части. — Ты выбросил меня, как один из своих трупов! Грудь вздымается, слова давят, душат, разрывают изнутри. Он не хочет этого говорить. Не хочет признаваться, как искал его. Как смотрел в каждом прохожем. Как сошёл с ума из-за него. Но слова вырываются прежде, чем он успевает их сдержать. — Я искал тебя! — он почти кричит. — Я везде тебя искал! Я… — его голос срывается. — Я думал, ты уже заменил меня… Что он ждал, когда его эксперимент избавится от него. Плечи Чону трясутся, пока слова срываются с губ, разъедающие его изнутри, как яд. Но жгут они не только Мунджо. Чону не вытирает слёзы. Позволяет им капать на пол, смешиваясь с кровью вокруг него. Расплываться по холодной плитке. Как разбавленное признание. Он не хотел плакать. Не должен был. Но в груди всё сжимается, будто ломается внутрь себя. Его глупое, хрупкое сердце грохочет в рёбрах. — Я… — скучал по тебе. Я скучал по тебе так сильно. Чону прикусывает язык. Он не может сказать этого. Потому что кто в здравом уме будет скучать по такому, как Мунджо? Никто. Ни один нормальный человек не стал бы его искать. Тем более скучать по нему. И всё же он стоит перед ним. Дрожащий. Отчаянный. Раздираемый болью в груди. Болью, которую может причинить только он. — Милый… — начинает Мунджо, его рука снова тянется к Чону, голос мягкий, раздражающе спокойный. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Чону не хочет этих прикосновений. Потому что он знает. Чёрт, он знает. Стоит Мунджо дотронуться до него — и весь контроль просочится сквозь пальцы. Он болен. Так болен. Чону знает это. Злость, ярость, беспомощность — всё из-за него. Но он не может избавиться от этих чувств. Даже толком не может оттолкнуть его. — Не трогай меня, — выплёвывает он, голосом полного яда. Слёзы катятся по щекам. Он дрожит перед человеком, который сломал его. Который связал его с собой. — Ты даже не искал меня. Ни разу. Даже не посмотрел в мою сторону. Почему? — его дыхание сбивается, слова разваливаются на куски. — Почему ты меня не искал? Мунджо всегда спокоен. Но в этот миг его лицо дрогнуло. Чуть-чуть. Совсем немного. Что-то мелькнуло в его взгляде — едва заметное, проскользнувшее сквозь трещину на безупречной маске. Чону видит это. Но не понимает. И прежде чем он успевает разгадать это чувство, оно исчезает. Как будто его и не было. Чёрт. Чону никогда не узнает, что у него в голове. Его маска слишком хорошо выточена. Каждая её трещина — лишь часть образа. — Я не заменил тебя, — тихо говорит Мунджо. И в его голосе есть что-то… настоящее. Неуловимое, но режущее сквозь крик Чону. — Ни на секунду. Никто никогда не сможет тебя заменить. Лжец. Лжец. Лжец. Лжец. Лжец. Лжец. Лжец. — ТЫ МЕНЯ БРОСИЛ! — Чону кричит, его голос срывается, оголённый, разорванный. Браслет на его запястье гремит, когда он с силой ударяет кулаком в грудь Мунджо. Раз. Другой. Снова. Зубы на браслете подпрыгивают, смеясь, насмехаясь над ним, как напоминание о том, что его связь с Мунджо никогда не исчезнет. Но Мунджо не вздрагивает. Он не защищается. Он просто смотрит. Безмолвный свидетель его ярости, его боли, его эмоций, вывернутых наизнанку. Но его улыбка… Она остаётся на месте. Холодная. Рассчитанная. И никогда не достигает глаз. Никогда. — Да, милый, — говорит он. Чону замирает.   Чону делает неровный вдох, медленно, неохотно поднимая взгляд. Он не хочет смотреть ему в глаза. Но всё же… смотрит. Паника вспыхивает в его взгляде — паника, которую он не может понять. И уж тем более не может объяснить. И ненавидит себя за это. За то, насколько разоблачённым чувствует себя перед ним. За то, насколько отчаянно хочет, чтобы Мунджо не заметил этого. Мунджо слегка склоняет голову. Его улыбка смягчается — и от этого становится только хуже. Будто он смакует эту панику в глазах Чону. Но… В этот раз в нём есть ещё что-то. Слабое. Едва уловимое. Но неопровержимое. Он тронут. Пусть всего на миг. — Вот оно что, Лапуля? — голос мягкий, почти ласковый. — Ты правда так думаешь? Что я бросил тебя? Его рука поднимается и тянется к лицу младшего. Но… останавливается. Замирает. Пальцы слегка сжимаются… и падают обратно. Чону чувствует, как дрожат его губы. Он его оставил. И после всего ещё смеет задавать эти вопросы?! — Не пытайся мной манипулировать. Голос Чону рвётся наружу, надломленный. — Ты оставил меня. — ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ! Гнев вспыхивает в нём, когда Мунджо снова увиливает. Снова уводит разговор, не давая настоящего ответа. Как всегда. Как всегда. Но Чону уже не хватает сил злиться. Он устал. Выгорел. Опустошён. Какой в этом смысл? Мунджо всё равно не ответит. Он всегда остаётся невозмутимым, собранным. Каждое движение рассчитано. Каждое мгновение — лишь часть плана, который понимает только он. Чону хочет перестать плакать. Хочет перестать быть слабым. Хочет перестать ломаться перед этим психом. Чону хочет… Чону хочет вскрыть ему горло. Закончить всё. Смотреть, как тепло уходит из его глаз. Как кровь растекается по полу. Как весь этот кошмар наконец заканчивается. Но… Он не может. Чёрт, он не может. Один раз он уже провалился. И провалится снова. Мунджо делает шаг вперёд. Присаживается рядом. Слишком близко. И от этого прикосновения воздуха между ними у Чону мурашки по коже. Он замечает — как дрожат пальцы Мунджо в его собственных коленях. Будто он сдерживается. Будто его тянет дотронуться. Эта мысль заставляет желудок Чону скрутиться. Но Мунджо тут же прячет это. Скользит обратно в свою привычную улыбку. Холодную. Рассчитанную. Будто ничего не было. — Ты хочешь убить меня? Голос мягкий. Почти нежный. Чону моргает. — Что?.. Кажется, что Мунджо читает его мысли. Видит каждую тёмную мысль. Каждый запрятанный, извращённый секрет в его голове. Именно поэтому он его любит. Именно поэтому он его ненавидит. За всё, что он с ним сделал. Чону ненавидит его. Но, чёрт возьми, не может перестать думать о нём. Сны. Мысли. Одержимость. Мунджо исказил его. Слепил из него безумца. Чону должен бы его ненавидеть за это. Он и ненавидит. — Убей меня, — повторяет Мунджо, наклоняясь чуть ближе. Голос низкий. Голос… соблазняющий. — Если ты этого хочешь. Он делает паузу. Позволяет словам проскользнуть между ними, проникнуть под кожу. — Если я так сильно причинил тебе боль. Если сломал тебя. Он подаётся вперёд. Шёпот почти касается губ. — Тогда убей меня. Чону не может. Он снова провалится и Мунджо знает это. Его улыбка расползается шире. Но становится… мягче. Почти… печальной. — Нет? — он выдыхает. Тихо. Насмешливо. Тогда… Он наклоняется ближе. Так близко. Голос оплетает воздух между ними, проникает под кожу. — Поцелуй меня. Чону замирает. Его дыхание сбивается. «Поцелуй меня» Слова эхом гремят в его голове. Его взгляд непроизвольно падает на губы Мунджо. А затем — на его глаза. Темнота. Всепоглощающая. Он облизывает губы. Не думая. Но… Резко останавливается. Что он делает? Осознание с грохотом обрушивается на него. Внутри него всё скручивается в болезненный узел. Желание и страх. Тяга и сопротивление. Борьба, которую он не может выиграть. Мунджо молчит и наблюдает. Тихий, нетерпеливый, но ждущий. Его лицо остаётся невозмутимым. Но в его глазах есть что-то ещё. Нечто непроизнесённое. Он хочет этого. Чону чувствует это. Но Мунджо не повторяет просьбу. Не требует. Он просто… ждёт. Как будто сам момент — уже достаточная приманка. Как будто Чону и так сделает этот шаг. Как будто… Это неизбежно.   Мунджо смотрит на браслет, и на мгновение его ухмылка гаснет. — Я хотел забыть тебя, — Чону выплёвывает слова, его голос дрожит от ярости. — Хотел стереть тебя из памяти, выжечь каждое воспоминание о тебе. Но ты… — он захлёбывается, срывается на резкий вдох, но продолжает. — Я НЕ МОГУ ЗАБЫТЬ ТЕБЯ! О, он снова срывается. Он всегда срывается, когда дело касается Мунджо. Никакого хладнокровия, никакого контроля — не тогда, когда тот продолжает насмехаться, играть, провоцировать, но никогда не говорить правду. Это сводит его с ума. Подливает масло в огонь чувств, которые он ненавидит в себе. Он устал. Устал от этого, устал от Мунджо, устал от себя самого. И всё же… сколько бы он ни боролся, как бы ни пытался вырваться, он не может. Он заперт. И Мунджо знает. Тот смотрит на него — внимательно, цепко, с чем-то неуловимо иным в глазах. — Ох, Лапуля, — Мунджо деланно ахает, а уголки его губ изгибаются в ухмылке. — Ты мне признаёшься? И всё. Всё рушится в один миг. — Что? — Ну же, — голос Мунджо становится ниже, мягче, почти интимным. Он склоняется ближе, размыкая пространство между ними, и шепчет, с усмешкой, с вызовом: — Ты хочешь сказать мне это, не так ли? Что ты скучал? Что ты… любишь меня? — Заткнись! — Чону кричит, потому что… Мунджо прав. Потому что тот знает. Потому что он должен понимать, как отчаянно Чону искал его, как паниковал, думая, что тот исчез, боялся, что его заменят, что больше никогда его не увидит. И его бесит… чертовски бесит, насколько сильно он зависит от Мунджо. Мунджо улыбается шире, но… Чону видит. Что-то в этом выражении не так. Что-то уязвимое. Почти… жалкое. Как будто он ждёт. Как будто надеется. Как будто цепляется за призрачную возможность услышать правду, которую Чону никогда не скажет. — Говори, — голос Мунджо звучит тише, мягче, почти умоляюще. Его улыбка дрожит, взгляд намертво прикован к Чону. — Давай, мой милый. Всего раз. Я знаю, что ты хочешь. Нет. Он не скажет. Чону сглатывает, его грудь тяжелеет, сердце бешено колотится. Мунджо склоняется ближе, следя за движением кадыка, их дыхания перемешиваются. — Я… — его губы размыкаются, но… ни звука. Его взгляд дёргается в сторону, кулаки дрожат. В нём всё клокочет — отчаяние, гнев, боль. Мунджо смеётся. Тихо. Горько. — Не можешь, да? — он шепчет, его голос глухой, а взгляд темнеет. — Ну что, Лапуля? Хочешь убить меня? Предложение в силе. Выбирай. — Поцеловать или убить? Это всё?! — Чону взрывается, его голос дрожит от злости, но в нём звучит что-то ещё — что-то слабое, слишком уязвимое. — Хочешь большего? — Мунджо ухмыляется, но его глаза… В них вспыхивает что-то иначе. Что-то глубокое, надломленное, жадное. Каждое слово, каждая ухмылка, каждый выверенный жест… Всё, что делает Мунджо, — это нож, пронзающий грудь Чону глубже и глубже. — Ты правда думаешь, что это всего лишь игра? — его голос срывается на хрип, на грани слома. Мунджо наклоняет голову, задумчиво улыбаясь: — Может, да. Может, нет. Что-то внутри Чону ломается. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Или убил? — его голос становится низким, почти змеящимся, отравленным ядом, который Мунджо привык использовать сам. — Скажи мне. Что, наконец, заставит тебя перестать играть? На мгновение, едва уловимое, Мунджо теряется. Его улыбка дрожит. Маска даёт трещину. Он открывает рот, чтобы ответить… но слов нет. Жалкий. Чону подаётся вперёд, их лица разделяют считаные миллиметры. Он видит каждую эмоцию, мелькающую в глазах Мунджо, каждую трещину, что появляется в его безупречной маске. — Скажи мне, — его голос дрожит, но он не отступает. — Почему ты ушёл? Почему не вернулся? Я был недостаточно хорош? Он смотрит прямо в глаза Мунджо, отчаянно, яростно, с болью, которая разрывает его грудь на части. Мунджо молчит, но его взгляд изменяется. В нём что-то вспыхивает — что-то настоящее, неуловимое. И затем — улыбка. Лёгкая, мягкая, почти нежная… и от этого ещё более пугающая. — Недостаточно хорош? — его голос мурлычет, обволакивает, проникает в самую суть. — Лапуля, я же говорил. Ты — моё величайшее творение. Чон хочет сказать ему заткнуться. Желает сказать, что это ложь. Хочет кричать. Но каждый раз, когда Мунджо говорит с ним таким голосом, таким… интимным, его сердце стучит так, словно хочет вырваться из груди. Мунджо не останавливается. — Ты — всё, что я когда-либо хотел. Всё, что я создавал, всегда вело ко мне… к тебе, Чону. Он замолкает, но взгляд его прожигает, заставляет Чону сжать кулаки, задержать дыхание, застыть. Он хочет сказать, что это ложь. Он должен сказать, что это ложь. Но вместо этого шепчет: — Если я всё для тебя… почему ты ушёл? Тишина. На этот раз Мунджо не ухмыляется. — Я не уходил, — наконец говорит он, его голос звучит иначе — тише, мягче, почти уязвимо. — Ты ушёл! — Чон резко мотает головой, его голос срывается. — Ты оставил меня. Ты бросил меня одного. Мунджо делает шаг вперёд, стирая оставшееся между ними расстояние. Его пальцы касаются кожи Чону — сначала нерешительно, кончики почти неощутимо скользят по щеке, но затем его рука накрывает подбородок, заставляя Чону смотреть прямо на него. — Я не оставил тебя, — его голос звучит уверенно, угрожающе тихо. — Я наблюдал за тобой. Я никогда не терял тебя из виду. Его пальцы медленно проводят по браслету. — Ты стал моим, как только надел его. Чону задыхается. Моим? Он ослышался? Мунджо сказал… что он его? Нет. Нет-нет-нет. Он врёт. Он всегда врёт. — Ты лжёшь, — шёпот срывается с его губ, полный надлома. Он хочет верить, что это ложь. Он должен верить, что это ложь. Но… этот взгляд. Эти слова. Эта дрожь в голосе Мунджо, которую он пытается скрыть. Ты ему нужен. Он любит тебя. Разве ты не видишь? Чону ненавидит этот голос в своей голове. Ненавидит, потому что… Потому что он тоже это видит. — Нет, — твёрдо говорит Мунджо, его голос звучит почти умоляюще. — Я бы сделал всё, чтобы защитить тебя. До сих пор бы сделал. Ты — всё для меня. Чону чаще дышит, сердце колотится так, что он почти его слышит. Его взгляд на секунду опускается к губам Мунджо, а затем снова встречается с его тёмными, пронзительными глазами. И Мунджо это замечает. Чёрт. — Скажи это, — шепчет он, его голос мягкий, уговаривающий. — Скажи, милый. Всего один раз. Я знаю, ты хочешь. Он хочет. Господи, он бы сказал. Но не может. И Мунджо это тоже знает. Медленная, горькая улыбка трогает губы Мунджо, но в ней прячется что-то раненое, что-то отчаянное. — Ты правда не можешь, да? — его голос звучит почти с нежностью. Он делает шаг вперёд, их тела оказываются практически прижаты друг к другу, его дыхание касается губ Чону. — Тогда поцелуй меня, — говорит он едва слышно, в голосе дрожит что-то болезненно-оголённое. — Что? — Ты слышал меня, — Мунджо улыбается, но это скорее тень улыбки. — Если не можешь сказать, просто поцелуй меня. Этого ведь хватит, верно? Чону дрожит, его пальцы сжимаются в кулаки. Внутренний голос орёт, что нужно отстраниться, оттолкнуть Мунджо, сделать хоть что-то, чтобы не поддаться. Но он не двигается. Мунджо поднимает руку, мягко касаясь его щеки. Его пальцы тёплые, бережные, словно прикосновение к чему-то святому. — Давай, милый, — снова шёпот, нежный, уговаривающий. — Всего один раз. И Чону ломается. Он резко подаётся вперёд, врезаясь в его губы поцелуем, которому далеко до нежности. Он сырой, отчаянный, наполненный всей той злостью, болью и жаждой, которые он так долго сдерживал. Мунджо отвечает мгновенно. Его пальцы впиваются в лицо Чону, притягивая его ближе, глубже в поцелуй. Всё небрежно, хаотично — их зубы сталкиваются, дыхание сбивается, но им плевать. Когда они наконец отстраняются, оба тяжело дышат, их лбы соприкасаются. Глаза Чону широко распахнуты, грудь вздымается, мысли несутся вихрем. Он только что поцеловал Мунджо. И теперь кажется, что он пересёк черту, за которую уже никогда не сможет вернуться. Мунджо же, напротив, улыбается. По-настоящему. Искренне. Улыбка впервые касается его глаз. — Вот так… — тихо шепчет он, голос мягкий, почти нежный. — Именно так. Чону отшатывается, его грудь сдавливает, эмоции рвутся наружу. Но Мунджо не отпускает. — Видишь? — он говорит тише, улыбка всё ещё играет на губах. — Тебе и не нужно было это говорить. Я и так знал. И этого оказывается достаточно, чтобы Чону окончательно сломался. Слёзы свободно стекают по его щекам, дыхание сбивается, он пытается удержаться, не развалиться, но не может. Его взгляд снова находит Мунджо, губы дрожат, а слова срываются прежде, чем он успевает их остановить. — Я скучал, — выдыхает он, голос дрожит, ломается. — Я так скучал по тебе. Мунджо замирает. Впервые уязвимость Чону пробивает брешь в его тщательно выстроенной маске. Его ухмылка меркнет, тёмные глаза слегка расширяются. Он не двигается, не говорит, будто сами эти слова на мгновение лишают его способности действовать. — Что ты сказал? — шёпот срывается с его губ, тихий, почти хрупкий. Никто никогда не говорил ему этого. Не так. Не настолько искренне. Не настолько необратимо. И почему-то, после этого срыва Чону — этого исковерканного признания любви — Мунджо, всегда собранный, всегда контролирующий всё и всех, вдруг кажется потрясённым. Это зрелище выбивает Чону из колеи, его сердце тонет в хаосе несказанного. Чону не отвечает. Он не может. Его пальцы сжимаются в кулаки, вцепляясь в ткань рубашки Мунджо, а его лоб опускается на его грудь, пока его тело сотрясается от рыданий. — Я ненавижу тебя, — хрипло шепчет он, голос надломленный, но в нём больше отчаяния, чем злости. — Ненавижу за то, что ты оставил меня. Мунджо перехватывает дыхание. Он смотрит вниз на дрожащее в его руках тело и впервые в жизни не уверен, что делать. Почти неосознанно он тянет руку, зарываясь пальцами в волосы Чону, его прикосновение нежное, неожиданное даже для него самого. — Лапуля… — шепчет он, и его голос дрожит, теряя привычную уверенность. Чону слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы Мунджо мог увидеть его лицо, залитое слезами. Их покрасневшие глаза встречаются, обнажённые, умоляющие. — Посмотри на меня, — Чону говорит, его голос дрожит, но остаётся твёрдым. — По-настоящему посмотри. Всего раз. Пожалуйста. Мунджо колеблется. Его взгляд ускользает в сторону, затем возвращается, словно он пытается сопротивляться, но не может. Когда их глаза наконец встречаются, что-то в выражении Мунджо что-то меняется. Самодовольная уверенность, которую он носит, как броню, рушится, обнажая нечто сырое, нечто потрясённое до глубины души. — Ты хотел, чтобы я это сказал, — Чонгу выдыхает, слёзы всё ещё текут по его лицу. — Отлично. Я сказал. Ты теперь доволен? Губы Мунджо приоткрываются, будто он хочет ответить, но слов не находится. Его рука зависает в воздухе, нерешительно замирает возле щеки Чону, а затем наконец касается её. Большим пальцем он мягко смахивает слезинку. — Нет, — тихо признаётся он, едва уловимая улыбка мелькает на его губах. — Не доволен. Но довольно близко, чем когда-либо. Он даже не знал, что может быть настолько счастлив. Чону перехватывает дыхание, пальцы сильнее сжимаются на рубашке Мунджо. — Ты всегда так, — выдыхает он, голос надломленный. — Вечно играешь. Говоришь всё, кроме того, что действительно хочешь сказать. Мунджо наклоняет голову, уголки его губ подрагивают, словно он хочет ухмыльнуться, но эта улыбка не достигает глаз. — Я уже сказал всё, что имело значение, — шепчет он. — Ты просто не слушал. Чонгу моргает, его слёзы всё ещё не высохли, на лице мелькает замешательство. — Что? — Браслет, — мягко говорит Мунджо, его пальцы скользят вниз по руке Чону, замирая на потрёпанном браслете, который до сих пор обхватывает его запястье. — Ты — мой шедевр. Его голос становится тише, почти ласковым. — У тебя были все ответы всё это время. Чону яростно трясёт головой, гнев медленно поднимается на поверхность. Он сжимает кулаки. — Ты никогда не говоришь это! — срывается он, голос дрожит от злости. — Никогда не говоришь прямо! Мысли бешено несутся, злость смешивается с отчаянием. Слова Мунджо всегда завуалированы, всегда туманные, и это сводит Чону с ума. Почему он просто не скажет? Почему не признает это вслух, так, как Чону нужно? Но сквозь хаос мыслей закрадывается другое чувство — он знает. Всегда знал. Как бы ни было искажено, какими бы ложными ни казались его слова, как бы ни скрывалась истина за молчанием… Это любовь. Любовь Мунджо. И, чёрт возьми, именно эта любовь была нужна Чону, даже если она прячется за каждым обманом, каждым недосказанным словом. Мунджо выдыхает, его взгляд задерживается на губах Чону на мгновение дольше, чем должен, прежде чем снова подняться к его глазам. Его рука тянется, пальцы обхватывают его челюсть — прикосновение твёрдое, но осторожное, словно он боится, что Чону рассыплется под его руками. — Ты хочешь, чтобы я сказал это, да? — тихо произносит Мунджо, его голос мягкий, дразнящий, но в глубине слов кроется нечто хрупкое. — Тебе нужно, чтобы я сказал это прямо. Чону не отвечает. Он дрожит, его дыхание сбивается, грудь стремительно вздымается и опускается, пока Мунджо делает шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Я люблю тебя, Лапуля, — шёпотом произносит Мунджо, слова выходят с его губ, оставляя за собой след тишины. Но прежде чем Чону успевает это осознать, уголки губ Мунджо поднимаются в едва заметной, лукавой улыбке. — Вот. Это то, что ты хотел услышать? В его голосе скользит насмешка, словно пощёчина, и Чону замирает, его глаза расширяются, дыхание застревает в горле. — Ты… — он с трудом сглатывает, его голос почти теряется в воздухе. — Ты же лжёшь, да? Мунджо наклоняет голову, его взгляд пронзает Чону с пугающим спокойствием. — А ты как думаешь? — слова соскальзывают с его губ, словно шёлк, голос ровный, тщательно контролируемый. Но потом Чону чувствует это. Слабую дрожь в пальцах Мунджо, всё ещё прижимающихся к его коже. А затем, без предупреждения, Мунджо наклоняется вперёд, его губы касаются губ Чонгу — не с привычной хищной уверенностью, а с отчаянием, которое кажется ему неестественным. Это мгновение. Шёпот поцелуя. Но Чону остаётся без дыхания. Когда Мунджо отстраняется, его лоб прижимается к его мальчику, его дыхание тёплым облаком касается губ. — Видишь? — тихо говорит он, его голос теперь мягче. — Тебе не нужно было слышать это. Ты и так уже это знал.