Белый вальс

Пол выложен черной и белой плиткой, вторя шахматной доске. Зал неприлично длинный, и, казалось, кончается нигде. Потолки высокие. Насколько точно-понять нелегко, не задирая головы и не рассматривая люстры с сотнями горящих свечей. Они дают мягкий свет, и никогда не догорают. Панорамные окна выходили в темноту, которая проникала в помещение, расстилаясь по полу словно слабый туман. Стены и колонны оформлены в черно-голубых тонах с белыми и золотыми узорами, вьющимися словно тонкие змейки. Ни внутри ни снаружи нет ничего, что издавало бы звук. Тишина казалась оглушительно-липкой, и отчётливо слышались лишь шаги. Они выплыли из тумана небытия, принося с собой творца. Его присутствие вкрадчиво заполняет собой нутро, растекаясь смешанными чувствами. Ванилла поднимает взгляд, что со стороны походит на близорукий прищур. Он ощущает себя неуверенно без посоха под рукой. Без вещи, которая являлась частью древнего, продолжением его тела, его глазами. Шедоу Милк предстает чуть размытым, находясь в белой пелене. Он неподвижно стоит, заведя одну из рук за спину, вкрадчиво улыбается и протягивает ладонь Ванильному. Принимая ее, Пьюр оказывается вытянут на середину зала. Милк ведёт его осторожно, не давая запнуться о длинные подолы светлого одеяния. Их пальцы сплетаются. Шут кладет вторую руку на талию Ваниллы, делая шаг в сторону. Тот отзеркаливает движение. Шаг назад, в сторону, вперёд, сопровождается громким шепотом: ”Раз- два три, раз- два три” - эхо слов теряется в высоких потолках. ”Раз- два три, раз- два три” - голос успокаивает и убаюкивает. Свет в зале слишком ярок. Ваниль закрывает глаза, доверяя движение Шедоу. Милк в свою очередь продолжает считать, незаметно ускоряя темп. Шахматная плитка рябит и кружится перед глазами, но это сейчас не столь важно. От приятного ощущения близости по телу растекается тепло, подобное сладкому меду. Его приторность дурманит. Шут замедляет танец, но лишь для того чтобы по щелчку пальцев приглушить свет, и снова вернуться в прежний темп. Свечи на люстрах в мгновение погасли, но свет не исчез полностью. Он исходил от стен, пола и пространства, отовсюду и ниоткуда одновременно. ”Раз- два три, раз- два три” - казалось что полумрак поглощает голос. Теперь он уходит в никуда, звучит глухо, словно тьма своего рода вата. Внезапно счёт заканчивается. Пол тоже. Ванилла распахивает глаза, ощущая себя в свободном падении. Отовсюду слышим смех, он сочится из темного пространства, которое поглощает не только свет, но и всё сущее. Пьюр не видит своих собственных рук, пытается заткнуть уши, чтобы не слышать противный смех, который окружил его. Как воздух, как самая густая и приставучая субстанция, от которой нельзя очиститься. Смех пробирается под одежду, под кожу, в самый мозг, и поселяется там, подобно паразиту, который норовит сожрать изнутри. Даже когда Ванилла просыпается, ощущение присутствия заполняет собой все вокруг. Пытаясь принять сидячую позу, лекарь подобно слепому котенку тычется носом в подушки и борт кровати, спросонья теряя координацию. — Сегодня ты припозднился, однако. — стул, на котором сидит Шедоу Милк болезненно накреняется, по итогу упираясь в письменный стол. Своей позой шут пытается изобразить явную, хотя скорее излишне наигранную незаинтересованность в происходящем. Он рассматривает то свои руки, то Ваниллу, то качается на стуле. — Тебе ли волноваться о том, когда я просыпаюсь? Милк лишь цокнул языком, отворачиваясь. Это не помогает, и целитель все ещё ощущает на себе взгляд. Подобно вязкому желе это ощущение оседает в голове. Тот хмурится и быстро фыркает, ложась на подмятое одеяло лицом и прикрываясь подушкой. Желания вставать нет. Шедоу никогда не покинет сны Ваниллы, приходя в кошмарах. Он, казалось, всякий раз залезал в голову и перевирал эмоции и память, оставляя после себя неприятный осадок. Осадок липкий и противный. — Спящая красавица~а~а, — Милк звучит над самым ухом, певуче протягивая слова. Его интонация нарочито переиграна, и не вызывает ничего кроме отвращения. Попытка отбиться игнором не была принята. Шедоу стаскивает подушку с головы целителя, откидывая в сторону. Тонкие нити обвивают руки, больно сжимая. Стягивают с места как куклу-марионетку, усаживая на край постели. Милк заключает Ваниллу в объятия. Настолько крепкие, что несколько позвонков неприятно хрустнули. Даже такой добрый жест как объятия возможно извратить, если постараться. В случае шута это даже не требует особых усилий. Одним своим присутствием он вгонял лекаря в апатию, делал воздух тяжёлым, а существование невыносимым, что уж говорить о физическом контакте. Голова Ванили падает на его плечо, прикрытые глаза изучают пол. Светлые ресницы подрагивают, а волосы лезут в лицо. На душе копится осадок и скребутся кошки. — А ты все так-же уверен, что твои друзья спасут тебя? А, Ванилли? — Ехидный комментарий, отпущенный лишь чтобы разбавить слишком уж нейтральную атмосферу. Целитель не отвечает. Он не уверен глобально ни в чем, но не хочет лишний раз радовать Милка. — Иди к черту. — Все-же ты сомневаешься. Ах, пойми, что ты никогда не нужен был этим печенькам. Втайне они эгоистичны, как и каждый из нас. Ваниль молчит. Шедоу вздыхает, отстраняясь и кладя руки на его плечи. Крепко сжимает, причиняя сильный дискомфорт, но не боль. Заглядывает в разноцветные глаза, склоняя свою голову набок. Улыбается хитро, как лис, и лекарю тошно от этого взгляда. Он проникает через лёгкую ткань ночнушки, через кожу, пронизывает душу насквозь. — Не хочешь позавтракать? Уже поздно, но я готов пойти на уступки, — Милк убирает руки, но все ещё старается перехватить взгляд хоть раз. — Я не голоден. Пьюр закрывает глаза демонстративно отворачиваясь от шута, желая закончить диалог. — Тц. Какой ты упрямый, я не могу, — Шедоу поворачивает голову Ваниллы на себя, держа за подбородок. В его движениях нет никакой грубости, но и ласки или аккуратности тоже. Он касается своими губами чужих, и поймав на себе взгляд распахнутых глаз, отстраняется, никак не желая объяснить. Поцелуй не передавал никаких эмоций, не был ни ласковым ни требовательным. Он означал нечто иное, что вязким осадком будет покоиться в душе целителя до конца его дней. А Милк уходит из комнаты так-же незаметно, как и появился. Словно его никогда и не было здесь и сейчас. Ложась обратно, Ванилла сворачивается в комок. С комода на него смотрит плюшевый арлекин, от настоящего отличавшийся глазами-пуговками и размерам. Эффект присутствия сохранялся. Кинув в него подушкой, Пьюр все равно ощущал чей-то взгляд, буравящий спину. Время течет как смола, и хоть нервнопочвенная усталость подкашивает, Ванилла не спешит засыпать. Только не снова.