Прогулка

День выдался весёлым – с самого начала и до самого конца. Казалось, сама судьба решила, что всё должно сложиться именно так: и их приглашение на этот званый вечер, и громкий смех, и звон бокалов, и вспыхивающий на щеках румянец от вина. Пущин, как человек доброй души и широкой натуры, радушно принимал все угощения. Да так, что к концу вечера ноги его предательски ослабели, а шаги стали похожи на волны надувного корабля в бурном море. Он пытался сохранить достоинство, но столы, стены и даже плечи добрых приятелей то и дело оказывались его невольной опорой. – Сударь, вам бы свежего воздуха! – заботливо предложили ему. – Мне бы… – пробормотал Пущин, прикрыв глаза, – мне бы устойчивость мира, господа… И, качнувшись, ухватился за первую попавшуюся руку – разумеется, руку Данзаса, который, невозмутимо вздохнув, уже прикидывал, как донесёт этого философа до дома. Константину не оставалось ничего другого, кроме как взять шефство над своим чересчур весёлым товарищем. Пущин, разомлевший от вина и общего ликования, то и дело пытался доказать окружающим свою стойкость, но ноги предательски подводили, а язык заплетался в пьяных речах о дружбе, долге и превратностях судьбы. Данзас вздохнул – глубоко, обречённо, но без тени раздражения. Ему, человеку основательному, не привыкать к неожиданным поручениям. Подхватив приятеля под локоть, он уверенно повёл его сквозь ночной Петербург, твёрдым шагом прокладывая путь среди теней фонарей. – Вот увидишь, – бормотал Пущин, доверчиво опираясь на плечо друга, – когда-нибудь ты будешь мне благодарен за этот вечер! Данзас хмыкнул, поправляя его плащ. Ну что ж, когда-нибудь – так когда-нибудь. А пока следовало доставить этого философа домой, не дав ему утратить последние остатки достоинства где-нибудь на мостовой. — Клянусь, это последний раз, когда я лично подпускаю тебя к алкоголю, — голос Данзаса звучал твёрдо, но в уголках губ пряталась едва заметная усмешка. Он хмурил брови, словно хотел казаться строже, но глаза выдавали – ироничный блеск говорил больше, чем слова. Пущин, покачнувшись, сделал вид, будто глубоко задумался, затем лениво махнул рукой: — Ты говоришь так, будто сможешь меня удержать… — О, уж поверь, смогу, — Константин поправил плащ товарища и вновь подхватил его под локоть, ведя прочь с людной улицы. Он небрежно бросил через плечо: — В следующий раз просто оставлю тебя разбираться с последствиями в одиночку. — Жестокий ты человек, Данзас, — с преувеличенной обидой протянул Пущин, но, заметив, как уголок губ друга всё же дрогнул в улыбке, довольно хмыкнул. Я держу тебя за руку, И все расплывается. Успокой меня заново — Мне ужасно нравится, как ты выглядишь в этой нелепой шапочке… — едва слышно, с ленивой усмешкой выдохнул Пущин, голос его дрожал от усталости и вина. Он провёл рукой по плечам Данзаса, ощутил сквозь ткань плаща напряжённые мышцы – даже теперь тот стоял ровно, как будто держал не только его, но и весь мир на своих плечах. Пущин пошатнулся, готовый вот-вот потерять равновесие, но не спешил отстраняться – напротив, позволял себе медленно наклоняться вперёд, словно нарочно ищя опоры в чужой фигуре. Данзас тихо вздохнул, взгляд его был строг, но в нём не читалось раздражения – только сдержанная забота, привычная и неизменная. Он лишь крепче сжал пальцами предплечье товарища, не давая тому упасть окончательно. Мои колени замерзли, Ты был счастливый и пьяный, И что-то важное между. — Костя… — голос Пущина едва слышен, но этого достаточно, чтобы Данзас напрягся, уловив в этом тихом шёпоте что-то особенное. — М. Что такое? — отзывается он негромко, почти лениво, но в движениях его чувствуется осторожность. Данзас едва заметно склоняется вперёд, позволяя губам коснуться рыжей макушки товарища — легко, словно невесомое прикосновение матери к лбу ребёнка. В этом жесте нет ничего нарочитого, только тёплая привычка, забота, которой не требуется слов — Je t'aime, Kostya… — Пущин шепчет это так тихо, будто боится, что испортит такой момент. Данзас не отвечает. Только крепче сжимает Ваню в объятиях, словно держит в руках что-то бесконечно дорогое, словно тот — его последняя надежда, последний островок уюта среди беспокойного моря жизни. — Moi aussi, Vanya… moi aussi… — наконец, шепчет он в ответ, его голос тёплый и чуть хриплый от сдержанных эмоций. Эта грустная сага Никогда не закончится. Мне не надо и надо Ты мое одиночество. С того глупого, чуть неловкого признания прошло уже какое-то время. Они словно договорились делать вид, что ничего не изменилось. Будто между ними не проскользнуло то тихое, но всепоглощающее чувство, которое грозило разрушить баланс. Но их взгляды, едва уловимые для посторонних, цеплялись друг за друга слишком часто. Их губы— чуть искусанные, будто сдерживали запретные слова или неосознанное желание. Их касания— мимолётные, почти невесомые, но такие ощутимые для них двоих. Я не драматизирую, Я держу тебя за руку. — Костя, нам нужно поговорить. Немедленно. — Голос Вани звучит непривычно твёрдо, без привычной мягкости. Он решителен, сосредоточен — уже несколько ночей напролёт он терзается сомнениями, вновь и вновь возвращаясь к тому вечеру. — Скажи честно, я тогда сказал какую-то глупость? — Нет-нет, с чего ты взял? — Данзас спешит ответить, но его голос выдаёт его. Он прокашливается, отводит взгляд. — Ну как же... Ты словно стал отдаляться, стал избегать меня. — Пущин смотрит на него пристально, с отчаянием в глазах. — Скажи, будь добр, это из-за меня? — Нет... просто... — Костя осекается, губы чуть дрогнули, но он быстро себя одёргивает. — Забудь. Тот разговор ничего не значил. — Как это не значил? — Ваня вскидывает брови, делает шаг вперёд, заставляя его смотреть прямо в глаза. — Тут явно что-то не так. И Данзас не выдерживает. Он делает первый шаг, ловит тёплые Ванины руки в свои, притягивает ближе. А Пущин поддаётся. И когда их губы соприкасаются, когда напряжение наконец спадает, Ваня улыбается — как ребёнок, которому вернули любимую игрушку, как человек, который наконец нашёл ответ. Одно простое движение — и все вопросы больше не имеют смысла.