икар 2.0

— Вы уверены, что хотите уйти, Екатерина Валерьевна? — Да, Павел Олегович. Уверена. — Не будете жалеть? С вами компания начала, наконец, вставать на ноги. Неужели в вас нет азарта пройти этот путь от начала до конца? — Азарта? Нет. И конца у этого пути тоже нет. Я сделала всё, чтобы исправить свои ошибки. Самое главное, что компания начала выходить из долгов. Думаю, что на этом этапе справится любой компетентный руководитель… и претенденты есть. Они вдвоём сидели в Катином кабинете. Жданов-старший прилетел из Лондона — посмотреть, как обстоят дела в компании, оценить результаты работы всех отделов за прошедшие несколько месяцев. Всё это он, конечно, делал — и мог делать и дальше — на расстоянии, обходясь телефоном, факсом и электронной почтой, но, видимо, решил, что пора почтить родную обитель и личным присутствием. И не зря: если бы он не прилетел в ближайшее время, Катя всё равно бы завела этот разговор. Её время здесь кончалось. Да, при желании можно было сказать: любое дело нужно доводить до логического завершения. Нельзя уходить вот так, в спешке, лишь после первого большого успеха. Ведь показ отгремел совсем недавно. Продажи хоть и радовали, но не являлись железным гарантом окончательного закрепления прежних позиций «Зималетто» на олимпе мира моды. Слишком многое ещё нужно было сделать, слишком много стратегически верных решений принять… Да. Но Катя Пушкарёва и не обещала взять на себя ответственность длиною в жизнь. Не обещала быть на страже каждого взлёта и падения компании. «Зималетто» — не её семейное дело. С каждым днём своего нахождения здесь Катя понимала это всё отчётливее. Всё здесь для нее имело смысл, цвело, зеленело и радовало, пока она любила Андрея. Ещё тогда — до весны, вечность назад. Может, если бы с Андреем сложилось, если бы они оба были умнее и нашли способ принять друг друга, смысл для Кати снова бы появился… Но всё, что она делала сейчас — она делала только потому, что оставалась профессионалом. Несмотря на отсутствие любви и радости. Потому что Павел был прав, и, возможно, в какой-то определённый момент она стала единственной, кто смог бы вывести компанию из кризиса… — Вы хотите сказать, что президентом снова должен стать Андрей? — Вы и сами это знаете, — улыбнулась Катя. — У вас сейчас даже не возникло других вариантов. Теперь она была уверена, что Андрей справится сам. Это его место, по праву. Сейчас, когда все неправильные и поспешные решения остались позади, а ошибки исправлены, можно попробовать ещё раз. Пройти путь, который он так и не прошёл до конца, и, наверняка, где-то в глубине души, жалел об этом. Катя чувствовала это даже на расстоянии. По тому, как он ведёт переговоры, по тому, как предлагает различные идеи на совещаниях, как постоянно что-то делает, видоизменяет, улучшает… Сам, безо всяческого руководства. Он всегда это делал, но теперь, по прошествии времени, в каждом его действии чувствовалась какая-то… успокоенность. Честно, Катя не лукавила перед собой. Это не было отговоркой, чтобы оставить «Зималетто» с якобы спокойной совестью и скинуть хоть на кого-нибудь. Её совесть на самом деле была спокойна. Единственное, что до сих пор Андрея нервировало — это присутствие Кати рядом. Последние пару дней как-то особенно. Видя её, он дёргался так, как будто она всегда несла с собой холодное оружие. Но не подходил, выяснить отношения не пытался. Только работа. Подписываем? Подписываем. Едем? Едем. Одобрить? Конечно, одобрить! Может быть, и вышел бы из них двоих хороший тандем — если вынести все пережитые чувства за скобки и оставить только работоспособность. Но, к счастью или великому сожалению, люди не роботы. Как вынести за скобки себя? Каким бы профессионалом Катя ни была, но и мазохистом она не была тоже. По крайней мере, теперь. Пусть каждый будет на своём месте. Андрей — продолжит поднимать дело всей своей жизни с колен, она — начнёт заново. Для Кати Пушкарёвой заново — никакая не проблема. — Если не секрет, — поинтересовался Павел, — вы уже определились с дальнейшими планами? Кое о чём я уже наслышан… — Да, определилась, — кивнула Катя. — Станислав Георгиевич предложил мне должность директора в одном из клубов. — Интересно, что же он вам такого пообещал, что вы с лёгкостью готовы расстаться с постом президента? — улыбнулся Жданов-старший, и, кажется, в его улыбке промелькнула некоторая печаль. — Даже не могу предположить. Ведь и деньги, и успех, и даже громкая слава у вас уже есть. Просто я его никогда не любила! — так хотелось ответить Кате. Никогда не хотела бросить к его ногам весь мир и всю Москву, только чтобы получить капельку любви в ответ! Но не скажешь же так отцу Андрея, в самом деле. — Ничего особенного, — продолжила говорить она вполне безмятежно. — Просто не всем нужна громкая слава. В данном случае, это скорее издержки профессии. — Слишком редкое суждение в современных реалиях, — сказал Жданов старший то ли с одобрением, то ли с непониманием. — Наверное, поэтому Станислав так крепко держится за вас. Я уже давно это заметил. И его коллаборация с «Зималетто» — это всё тоже только ради вас… Пушкарёва покачала головой. Знал бы он, из-за чего — из-за кого! — на самом деле состоялась эта коллаборация. Катя и теперь не собиралась раскрывать всех подробностей, иначе Павлу, не дай бог, сделалось бы дурно. Хорошо, что и Андрей додумался этого не делать. Главное, что всё теперь в норме. А дружба с Алисой — это уже их с Федей личное дело, которое останется с ними даже после ухода из «Зималетто». — Но я не имею права настаивать, — одёрнул Павел сам себя. — Могу только сказать, что по-хорошему Станиславу завидую. Что ж, впереди оказывается тот, кто более предприимчив. А с Андреем мне нужно поговорить. Не думаю, что он будет против… — Спасибо за понимание, Павел Олегович. Я вам всегда буду благодарна за этот опыт. Банальные слова напоследок, но Катя и в самом деле была благодарна. За всё. За всех. В том числе — за новую себя. …За обедом с Женсоветом она отстранённо молчала, пока те, как и обычно, что-то бурно обсуждали. Например, новое Машино увлечение. Какого-то парня из соседнего офиса, накачанного и упругого, как молодой Шварцнеггер. Жизнь текла своим чередом. Федя ушёл, а Маша совсем, ни капельки не страдала, и даже не попыталась сделать вид… Хотя она и не была обязана. И с Катей у них всё было ровно, как и обычно. Тропинкина и не думала испытывать какие-то обиды по поводу Катиного общения с Федей. Как будто для неё всей этой истории никогда не существовало. Хорошо, наверное, что так всё сложилось. Но за Федю почему-то было слегка обидно. Промелькнул, как комета, и до свидания. Как бы сделать так, чтобы все люди находили идеальную половинку и не мучались? Чтобы любили друг друга одинаково, чтобы никто не чувствовал себя обделённым? Чтобы если ты думаешь о человеке днями и ночами, то это означало бы, что он тоже о тебе думает? А если не думает, то и ты о нём — никогда и ни за что? Как бы сделать так, чтобы больше никто в этом мире не страдал? Ну, Катька, молодец. Посмотри, до чего тебя довела история с Андреем — ты практически постигла суть буддизма: отсутствие страдания! Хорошо бы это было настоящее его отсутствие, а не избегание… От буддизма и постижения нирваны Катю отвлёк голос поедающей бренный пирожок с капустой Тани Пончевой: — Нет, ну Кать! Может, ты подумаешь ещё? Ну куда мы без тебя?! — Девочки, — вздохнула Катя с усталой улыбкой, — не переживайте. Я не на Воропаева вас оставляю. — А ты откуда знаешь? — обиженно спросила Шура. — Не ты же будешь нового президента назначать. На совете же решать будут. — Считайте, что я тоже повлияла на решение Павла. Думаю, на этот раз он обойдётся без созыва всех акционеров. — Так-то да, — разумно рассудила Ольга Вячеславовна. — Андрей в самом деле успел повзрослеть за это время. Он не переставал здесь работать. А Александр — где он? По-моему, решение очевидно. — Может, и очевидно, — буркнула Маша. — Но меня-то опять на ресепшен вернут. Или вообще уволят. Андрей Палыч, наверное, опять возьмёт новую секретаршу. — Да кто тебя уволит, у тебя ребёнок маленький! — возразила Амура и погрустнела. — А вот меня могут. Тебя на ресепшен, а с Кирой теперь Вика… Катя подняла руки вверх, призывая остальных замолчать. — Спокойно! Никто никого не уволит. Маш, — строго обратилась она к подруге, — ты уже всему научена. — Впрочем, говорить за Андрея, который ещё даже не был в курсе, что его так активно прочат на старо-новую должность, Катя не могла, поэтому добавила: — Даже если Жданов и решит найти… кого-то нового, без работы не останешься. Я похлопочу. В любом случае. — Точно? — не менее строго спросила Маша. — Даже не сомневайся. — И всё равно! Кать, ну куда ты! Ну что, неужели тебе так плохо с нами?! Меняешь нас на какого-то… — Да это же настоящий дьявол… тот, который носит Прада! Он же тебя и в хвост, и в гриву… А тут ты сама главная! Павел далеко, делай что хочешь. Ну глупость же! Катя запрокинула голову, не зная, как их убеждать — и нужно ли это делать. — Девочки, — в итоге сказала она, — ну вы же всё знаете. Я же сама вам рассказывала. Ну не место нам с Андреем в одной компании. — Да почему не место? — возмутилась Света. — Ты же сама говорила, что всё закончилось. И вообще, вы же не в одном кабинете сидите. Видитесь только на совещаниях. — И Ткачук эта уехала, — напомнила Маша, — не солоно хлебавши. Значит, ничего у неё с Андреем нет. Было бы — осталась бы, как миленькая. И с Кирой у него как-то всё никак. Кать, — вцепилась она в пушкарёвское плечо, — так, может, всё не зря? Может, у вас ещё получится?! — Гадание! — вспомнила Таня, победно подняв над головой остаток пирожка. — Амур, помнишь? Ты говорила, что будет женщина, которая ведёт за руку какого-то мужчину! И ещё, что у этого мужчины как будто два лица. — Да-да, — сообразила Буйо, — помню. Может, женщина это как раз и есть Надежда? — И кого она привела за руку? — простодушно спросила Шура. — Ющенко, что ли? — Кривенцова, — прошипела Амура, — схлопнись! — А мужчина, — вылупила Маша глаза, — это Андрей. Обновлённый. Ольга Вячеславовна, вы же сами заметили, как он повзрослел! Вот, и Ткачук домой проводил. А что? Одно лицо — это он раньше, второе — это он сейчас… Кать, надо делать выводы. — Девочки, — тяжело вздохнула Уютова, — помолчали бы вы уже… Катя молчала — не знала, смеяться, истерить или плакать. Сказать ей было нечего. Всё как всегда. Это нужно было просто пережить. Согласно буддийской философии — отдаться течению жизни. Сейчас девочки, которые ещё неделю назад кричали, что Андрей Жданов — чудовище и бесчувственный бабник, наговорятся, настроят предположений, удовлетворятся собственной проницательностью, и можно будет доработать оставшиеся дни в своей укромной норке, не высовывая из неё нос. Обед заказывать в кабинет. Выходить из здания, когда уже все разбредутся по домам… И так далее. Жаль, что Федя ушёл раньше неё, а не вместе с ней. С ним можно было бы посидеть в кабинете, выпить чаю с пирожными — молча. И ни о чём не думать. Ни о чём… *** Станислав знал, что всё так и будет. Не думал, конечно, что настолько плохо — но не зря ему из этой компании никто не нравился. Запретить общаться означало настроить Алису против себя. Всё равно бы общалась. А не запретить — вот к чему оно привело. И прожить всё это дерьмо за неё, взять хотя бы часть Алисиной боли на себя Станислав не мог. Она была одна, сама по себе, совсем отдельная от него. Такая уже взрослая и в то же время беззащитная. Как в пять лет. Маленький Икар с маленькими, совсем ещё хрупкими крыльями, трепещущими на ветру, который был хлёстким и безжалостным. Лежала бледная и неподвижная. Не кричала и не плакала, как это обычно бывало, ничего не требовала. Лучше бы кричала. Лучше бы продолжала быть капризным ребёнком — только бы давала знать, что она тут, что она жива! Он сидел рядом с её кроватью, держал дочку за прохладную руку, и его отцовское сердце переполняла такая горькая, невысказанная нежность, какую он до этого момента не чувствовал никогда. Даже в те самые пять лет. Не уберёг, не защитил от злого мира. Знал же, что мир этот — та ещё помойка, и всё равно ничего не смог сделать. Ему даже казалось, что он вот-вот возьмёт да и расплачется, что ему самому как будто пять или даже меньше. Вспомнился эпизод из далёкого детства: как мама сильно и тяжело заболела, лежала с температурой под сорок, мучилась, бредила, а он так же сидел возле её кровати, как сейчас сидел рядом с Алисой, и ничего не мог сделать. Таблетки, которые давали отец и бабушка, помогали слабо, маме не становилось лучше. Он дёргал край горячего одеяла, ревел и просил её не умирать. Даже тогда маленький Станислав понял — как это страшно, когда какая-то ситуация не в твоей власти. Мама выздоровела, всё было хорошо. Но он запомнил. Алиса формально тоже была жива. Но сколько же ещё ей нужно было вынести и преодолеть? Голос и страх маленького мальчика заглушал совсем не детский гнев. А самое главное — наличие возможностей. Он ещё не думал, как расправится с обидчиками, и торопиться не собирался. Одно он знал точно: физическая расправа — слишком легко и просто. Запирать их в подвале и мучить в течение нескольких месяцев голодом и регулярными побоями тоже в планы Меркулова не входило: всё-таки он не маньяк-извращенец (а жаль). Нужно было что-то посерьёзнее и… поизящнее, что ли. Видимо, Алиса почувствовала, о чём он думает — через прикосновение. С усилием подняв веки, она сказала: — Пап. Не надо. — Что не надо, дочь? Она сжала его стареющую руку. Её повреждённая, свёрнутая в клубочек кисть льнула к его ладони, совсем по-детски. Станислав подумал, что готов разгромить весь мир и всё, что за его пределами. Только бы она выздоравливала. Нет, ему уже совсем давно не пять. Он сможет её защитить. — Не притворяйся. Я знаю тебя, когда ты притворяешься. — Понятия не имею, о чём ты. — Вот. У тебя голос такой тихий становится. Как из загробья. Ты думаешь, как их наказать. — Алис, не думай об этом. — Не могу. Пап, не надо. Я хочу… — Алиса посмотрела на отца так, что даже ему стало не по себе, — чтобы они умерли. Но этого же ты не сделаешь. — Ну… Если ты не хочешь остаться без отца… — Поэтому не надо делать вообще ничего. Станислав промолчал. У него на этот счёт были свои соображения. — Пап, я серьёзно. Поклянись. — Каждый должен отвечать за свои поступки. — Они и ответят. Я дождусь… нужного момента и сделаю всё сама. Не смотри на меня так, — мрачно усмехнулась она, — ничего противозаконного. Папа, поклянись, что не тронешь их. — Алис… — Папа! Я не переживу, понимаешь? — Алисин взгляд стал таким болезненным и потерянным, что сжалось сердце. — Влад смотрел на меня с такой ненавистью, когда рассказывал… Ну, про то, как ты его… А я ведь знала! Но делала вид, что этого нет. — Ничего, — еле слышно ответил Станислав, — не сдох. Мог бы и промолчать. — Поклянись моим здоровьем, что ничего не будешь делать. Отказать Алисе, когда она говорит таким тоном, он не мог. Пришлось отвечать. — Клянусь. — Моим здоровьем! Иначе не выздоровею! — Клянусь твоим здоровьем, что ничего не сделаю с Владом и Любой. — Спасибо. Конечно, это не значило, что он отказался от своих планов. Подождёт, пока дочь успокоится и забудет. А там… Алиса снова прикрыла глаза. Синяки под ними за несколько дней стали ещё темнее. Но, даже несмотря на это, её губы были плотно сжаты, а углы нижней челюсти стали острыми, как никогда. Признак, выдающий несгибаемую волю — такую же, как и у самого Станислава. Она как будто мысленно кусала свою боль и стискивала зубы — держала за хвост, чтобы та не дала себе волю, не захлестнула с ног до головы. Что-то решительное было в её лице. И ещё исчезла юношеская округлость, хоть Алиса каждый день и жаловалась, что, наверняка, растолстела от ничегонеделания. Дурочка! Какая же дурочка! Такая маленькая и такая повзрослевшая. Что сказать? Какое волшебное слово подобрать, чтобы утешить? Он всё ещё сжимал её поломанную лапу, не решаясь оторваться. — Может, позвонить Катерине и Фёдору? — предложил он, чтобы предложить хоть что-то. — Ты хочешь их видеть? — Не нужно, — ответила Алиса тихо, но вполне решительно. — Я хочу побыть одна. — Уверена? — Да. — И попросила: — Можно? Конечно, дорогая. Тебе можно всё. С трудом выпустив Алисину руку из своей — как будто, в самом деле, покидал ребёнка одного посреди бесконечного голода и холода, — Станислав с тяжёлым сердцем вышел из комнаты. Он, в отличие от дочери, один оставаться не хотел. Удивительно, что Станислав Меркулов находил в последнее время силы это признавать, но перед лицом неконтролируемой стихии приходилось иногда мириться с бессилием. Да, можно было бы начать делать что-то прямо сейчас. Разыскать предателей, назначить им самое строгое наказание, поднять всех на уши, привезти Катю, Фёдора, каких-нибудь родственников, да хоть всю «Фабрику звёзд» на домашний корпоратив выписать — но всё это было бесполезно. Есть такие моменты, когда к больному, кровоточащему нутру не сможет подобраться никто, сколько ни создавай весёлый шум вокруг. Сам знал, и с ним бывало. Бессилие существовало. Как огромный выдрессированный тигр. Станислав за столько лет научился дрессировке. Но стоило помнить, что даже прирученный тигр остаётся представителем дикой фауны и может сожрать тебя в любую минуту, не подавившись. За последние несколько месяцев Станислав понял, что иногда просто стоит оставить этого тигра в покое, а не бить его хлыстом. Что будет, если ударить тигра со всей силы? Вот то-то и оно. Поэтому он снова позвонил Юлиане Виноградовой. Она, несмотря на свою миниатюрность, как-то очень хорошо заслоняла собой эту саблезубую тварь. — Слушай, я уже даже по телефону научилась различать типы твоего дыхания, — вновь ответила Юлиана без приветствия. — Сейчас тип неуловимый. Как будто ты уже умер и вещаешь из потустороннего мира. Что случилось? — Встретимся? — Как я это люблю — сразу к сути. Только сразу предупреждаю: руки и прочие части тела не распускать. — Как пойдёт, — хмыкнул Меркулов. — Безнадёжно, — вздохнула Юлиана. — Как же у тебя получается всё вокруг подмять под себя, и почему я до сих пор не побила тебя за это зонтом? — Всё просто — ты знаешь, что сопротивление бесполезно. Виноградова рассмеялась — легко и без напряга. О, она бы могла избить его зонтом не раз. И послать могла. Что-что, а мужчин посылать и прекрасно обходиться без них она умела, как не умела ни одна другая женщина. Но его, Станислава Меркулова, не посылала. Значит, на самом деле не хотела сопротивляться? Это было… здорово. *** Ранним воскресным вечером Катин мобильный был непривычно горячим. Как будто посылал какой-то неведомый сигнал, но из-за того, что расшифровать его не получалось, перегревался от напряжения. Федя должен был вернуться сегодня. Завтра понедельник, и у него первый день учёбы. На этой неделе они созванивались пару раз — на пять минут, просто поболтать, но почему-то эти изначально планируемые пять минут превращались в целый час. Они болтали обо всём и ни о чём, и время текло совсем незаметно, внезапно превращая вечер в ночь. Он обещал позвонить, когда приедет. Но, в самом деле, не значит же это, что он позвонит, как только спрыгнет с автобуса? Ему надо собраться, выспаться… Может быть, завтра? Или даже послезавтра? А если позвонить самой? Просто поинтересоваться, как добрался? Катя, привычно сидя у окна и слушая мерное чавканье Зорькина, с усилием потёрла разгорячённые щёки. Боже, она ИО президента солидной компании, а до сих пор как из дикого леса вышла! Оказывается, она понятия не имела, как происходит нормальное, обычное общение между людьми. Что делают обычные друзья, когда их не связывает универ, работа или другие друзья? Колька не в счёт — он был с ней чуть ли не с рождения. Как брат, как член семьи, который рядом всегда, и к которому привык настолько, что не контролируешь себя ни в чём. С девочками из Женсовета дружба хоть и была, но она — если уж совсем честно, — существовала, пока существовала Катина работа в «Зималетто». Где-то глубоко внутри Катя знала, что уйдёт и не позвонит никому из них. А они, хоть и переживают сейчас, не позвонят ей. Из этих рабочих рамок никто выходить не собирался. С Юлианой, которую Катя могла назвать настоящим другом, они тоже общались только в формальной обстановке. Как две невообразимо занятые бизнес-вумен, которые нашли время в обеденный перерыв, уселись в каком-нибудь ресторане и за чашкой кофе перемыли косточки всем знакомым. Но у Пушкарёвой и мысли не было пригласить Виноградову к себе домой или на прогулку по городу на каком-нибудь речном трамвайчике. Таких людей, как Юлиана, на речной трамвайчик не приглашают. Катя понимала, что какая-то часть её юности чудовищным образом упущена. Слишком они с Колей были поглощены учёбой, слишком страшно ей было выходить куда-то из уютного дома в свои восемнадцать лет. После университета сразу наступила работа, ответственность и взрослая жизнь, а что-то… чего-то, о чём неведомо болела теперь душа, у неё так и не случилось. Даже во времена кратковременного романа со Ждановым они не ходили никуда, кроме парочки крайне странных заведений. Или квартиры Малиновского. Или налоговой. Куда можно позвать человека помимо налоговой и квартиры Малиновского? И как это сказать? Я хочу провести с тобой время, поэтому давай увидимся? Вот прямо сегодня, прямо сейчас, давай куда-нибудь сходим. Она никогда, никогда и никому такого не говорила! Господи, Катя, ну ты и инвалид-калека! В переносном смысле, но от этого не легче. Руководить научилась, а просто жить до сих пор получается с трудом. Федя… он был другим. За эту рабочую неделю Катя остро ощутила, как ей его не хватает. Даже если в какой-то из дней они долго не говорили, не сталкивались в стенах «Зималетто» и не ездили к Алисе, Катя просто знала, что он рядом. Да, она понимала это только сейчас: как-то так получилось, что во второй её заход в «Зималетто» Федя всегда, незримо был где-то поблизости, и это придавало ей сил. Его хотелось видеть просто… где-то. Делать с ним всё то, чем нормальные люди занимаются в юности, которую Катя проигнорировала — гулять, болтать, заходить в разные кафешки. Приехать в чужую квартиру, как она приехала, опустошённая и разбитая, после ночи со Ждановым, ни о чём не думая, и просто упала на чужой, но такой мягкий диван. Принести с собой что-то поесть или бесцеремонно залезть в чужой холодильник и украсть оттуда себе бутерброд… В конце концов, открыть бутылку вина и просидеть на кухне до пяти утра, рассказывая о детстве. Федя был кем-то, кто не привязан к её работе или дому или ещё какому угодно месту. Он был её юностью. Простой и живой. Нет, она не могла больше сидеть и перекручивать одни и те же мысли. Возьмёт да и позвонит! Что в этом такого? Узнает, как доехал. Пожелает удачи, в конце концов. Это же новый этап, целое событие в жизни! Наоборот, будет свинством не позвонить… Зорькин смотрел на неё, как смотрят посетители Русского музея на «Девятый вал»: вроде красиво, а вроде и полный капец. — У тебя сейчас телефон из рук выпадет, — отметил он осторожно. — Не мешай! — отмахнулась Катя. Николай лишь смиренно пожал плечами, пряча улыбку за сосиской в тесте. — Алло, — после нескольких гудков сказала Катя, — привет. Как ты? Доехал? — Привет, Кать, — ответил Федя вполне радостно. — Доехал, куда денусь. Вот как раз домой иду. Думал, из дома и позвоню, но ты опередила. Катя неосознанно бросила взгляд на наручные часы. Пятнадцать минут седьмого. Совсем ещё детское время. Солнце за окном и лёгкий запах осенней гари. — Какие планы на вечер? — спросила она как бы невзначай. — Да никаких не было. Приду, помоюсь, поем, и свободен. — Наверное, хочешь лечь пораньше перед завтра? — Да ладно, — фыркнул Коротков, — у меня ж не смена на заводе. Две пары всего, и то с десяти утра. Потом ещё собеседование. Я вообще в автобусе наспался. Может… — …сходим куда-нибудь? Последнюю фразу они сказали хором. Катя почувствовала, как бесконечно горячие щёки теперь превратились просто в раскалённое марево. Да что ж такое-то? — Говорят, на Старом Арбате открылась хорошая кофейня. По слухам, там просто бомбезные жирнючие круассаны. Я намерен сравнить их с теми круассанами из больничного буфета и написать огромную рецензию. — Рецензию куда? — улыбнулась Пушкарёва. — А не знаю. В какую-нибудь газету «Жизнь Арбата». Если такая есть. — Что-нибудь поищем, — пообещала Катя, рассмеявшись. — Хорошо. Когда мне выезжать? — Давай через полчаса. Ополоснусь, а есть тогда не буду. Встретимся у метро. Там пару минут пешком. — Договорились. До встречи. Положив трубку, Катя, наконец, выдохнула. Ну вот. Ничего сложного. Простая встреча. — Я так понимаю, мне выметаться? — загадочным голосом спросил Зорькин. — Да можешь и сидеть, — разрешила Катя, — никто не против. А хочешь, поехали вместе. В конце концов, почему нельзя позвать на встречу с другом ещё одного друга? Федя и Коля за время работы в «Зималетто» успели стать неплохими приятелями. — Нет уж, — отмахнулся Коля, — третий, как известно, всегда лишний. — Коль, — покосилась на него Пушкарёва, — бред не неси. — Я вообще хотел у тебя в комп порубиться. И Федя вряд ли будет счастлив двойному комплекту. Так что давай, адьос мучачес. Чеши одна. — Почему ты так думаешь? Зорькин посмотрел на неё так, будто Катя не понимала самых очевидных вещей. — Потому что. Вы, наконец, отделались от Женсовета и своей Алисы. Глупо напрашиваться с вами. Я же хороший друг. — Ко-ля, — сказала Катя очень строго, — это не свидание. — Да-да, — Коля встал и пошёл к компьютеру, — давай, переодевайся. Я не смотрю, если что. — Вот придурок! — Вот поэтому, — удовлетворённо отметил Зорькин, — я всегда буду твоим другом. Фёдора-то ты придурком не называешь. — Можно подумать, дружба именно в этом заключается! — Можно подумать, нет? Ладно-ладно, — Коля уставился в экран, — я молчу. Едь уже, куда хотела. Валерия Сергеевича только предупреди — а не то у него инфаркт уже в хроническую форму перешёл. Постоянный стресс от того, что родная дочь упорно рвётся из гнезда… *** Когда Катя вышла из машины и увидела стоящего вдалеке Федю в чёрно-красной байкерской куртке, она почувствовала настоящую радость. Почему-то подумалось: всё происходит, как нужно. Ничего бы другого сегодняшним вечером ей не хотелось. Она молода и полна жизни! Ей ведь всего двадцать четыре года! И стало наплевать, что будет уместно, а что неуместно. Федя стоял, раскинув руки, и улыбался во весь рот — как будто они не виделись не неделю, а год. И Катя, как ни старалась идти ровно и неторопливо, в итоге всё же прибавила шаг и побежала, тоже улыбаясь. Она же рада его видеть! Значит, ничего странного в том, что она так сильно улыбается, нет. Зачем это скрывать? Федя схватил её в охапку и даже чуть-чуть оторвал от земли. — Привет! Блин, как же я соскучился! — похлопал он её по спине. Когда поставил обратно, Катя с лукавой усмешкой спросила: — Что, скучно стало без «Зималетто»? — Не то слово, — заверил её Коротков. — Особенно мне не хватало знаешь кого? Этого, как его… а, вот! Президента. — Президентом мне осталось быть совсем недолго. А вся остальная я, — развела Катя руками, — вот стою. — И по всей остальной тебе, — Фёдор приобнял Катю за плечо и повёл в нужном направлении, — я тоже соскучился. Пойдём. Голодный, как чёрт. Катя подумала, что ей тоже надо сказать что-то такое — что она соскучилась. Но, кажется, сегодня она и так перевыполнила план по подвигам. Ничего. Как-нибудь скажет. Если случай предоставится.