Твой любимый хейтер

Андрей пришёл на работу как ни в чём не бывало. Или, по крайней мере, пытался. Но внутри всё горело. Чёртов Серафим. Чёртово утро. Чёртово осознание, что теперь между ними что-то изменилось. Он шёл в офис, чувствуя, как пальцы нервно сжимаются в кулаки. Ему надо было переключиться. На работу. На задачи. На что угодно, кроме него. Но как только он вошёл в кабинет, его коллега Артём тут же повернулся к нему с ухмылкой. — Ну, как выходные? Андрей замер на секунду. В голове мелькнули картинки, которые он пытался забыть. Руки на талии. Губы на коже. Хриплый голос у самого уха. — Нормально. — Он резко бросил сумку на стол, пытаясь не выглядеть так, будто его только что ударили током. Артём хмыкнул, но не стал расспрашивать дальше. Андрей попытался втянуться в работу. Но даже когда он уткнулся в ноутбук, когда открыл почту, когда начал прокручивать дела, мысли всё равно возвращались к нему. А потом телефон завибрировал. Андрей медленно опустил взгляд.  Сообщение. От кого? Он разблокировал экран. Серафим: Ты уже скучаешь? Андрей закрыл глаза и глубоко выдохнул. Андрей: Я работаю. Отправил. Положил телефон. Попытался снова сосредоточиться на работе. Но через пару секунд экран снова вспыхнул. Серафим: Как скучно. Может, ты работаешь только потому, что боишься снова обо мне думать? Он. Его. Убьёт. Андрей: Не всё в жизни вертится вокруг тебя. Ответ пришёл моментально. Серафим: Ага. Ты же просто так взрываешься каждый раз, когда я пишу. Андрей опустил телефон на стол, закрыл лицо руками. Это невозможно. Он пришёл работать. А теперь сидит и ведёт бессмысленный переписон с рок-звездой, с которой поцеловался, и которая явно не собирается его отпускать. Потому что, чёрт бы его побрал, он тоже не мог отпустить. Телефон снова завибрировал. Серафим: Я подготовил для тебя сюрприз. Андрей сжал переносицу.  Он не хотел знать, потому что, если Серафим что-то задумал, это точно не будет чем-то невинным. Андрей написал быстро, без пауз. Андрей: Я и так твой пиар-менеджер. Что тебе ещё надо? Андрей только отправил сообщение, попытался не взорваться прямо в офисе, и тут из кабинета начальника раздался голос: — Андрей, зайди ко мне. Он уже знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Стараясь не выглядеть так, будто хочет сбежать, Андрей поднялся, кинул телефон на стол и зашёл в кабинет. Начальник сидел за столом, просматривая какие-то документы, но, когда поднял голову, взгляд у него был серьёзный. — Как тебе работа с Серафимом? Андрей вскинул брови. — Ну... нормально. — Вот и отлично. — Начальник отложил папку, сложил пальцы в замок. — Потому что теперь ты будешь работать с ним более плотно. Андрей почувствовал, как внутри что-то неприятно дёрнулось. — Что это значит? Начальник вдохнул, будто заранее предвкушал его реакцию. — Серафим уходит в тур. Андрей моргнул. — Ну... круто? — Ты не понял, — начальник откинулся в кресле, прищурившись. — Ты едешь с ним. СТОП. ЧТО?! Андрей подавился воздухом. — Что вы хотите сказать? Начальник спокойно продолжил, будто только что не перевернул ему жизнь: — Ты будешь разрабатывать для него пиар-стратегию на протяжении всего тура. Работать с его контентом, контролировать его образ, следить за активностью в соцсетях. Всё нормально. Обычные вещи. Только вот нахрена ему для этого ехать?! Андрей заморгал, пытаясь осознать. — Подождите. А нельзя делать это дистанционно? Начальник глянул на него так, будто тот предложил полный бред. — Ты сам знаешь, какой он. Его невозможно контролировать на расстоянии. Он должен быть рядом с пиар-менеджером, чтобы ты мог реагировать на любые медийные ситуации сразу. Андрей чувствовал, как у него дёргается глаз. Рядом с ним. Весь тур. Ходить за ним, следить за его выходками, исправлять его дерьмо. И самое страшное — Серафим уже знал об этом. Этот ублюдок точно знал. Андрей глубоко вдохнул, сжав кулаки. — Сколько концертов? — Двадцать три. — Сколько месяцев? — Три. ТРИ. БЛЯТЬ. МЕСЯЦА. Начальник закрыл папку, кивая ему. — Выезд через неделю. Готовься. Андрей вышел из кабинета на ватных ногах. Вернулся к своему столу. Посмотрел на телефон. И, конечно, там уже было новое сообщение от Серафима. Серафим: Уже знаешь? :) Андрей сжал телефон так, что пальцы побелели, уставился в экран, ощущая, как внутри всё рухнуло. Конечно, тот знал. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как к горлу подкатывает желание разнести что-нибудь к чертям. Пальцы сами собой начали печатать. Андрей: Ты СЕРЬЁЗНО?! Ответ пришёл моментально. Серафим: Ага. Ты рад? Андрей прикрыл лицо рукой, пытаясь не взорваться прямо в офисе. Он три месяца будет в одном туре с ним. Три месяца хождения по грани. Три месяца невозможности от него сбежать. Три месяца пытки. И самое хуёвое — он уже знал, что не выдержит. Телефон снова завибрировал. Серафим: Не переживай. Если что, я тебя развлеку. Андрей чуть не запустил телефон в стену.  Андрей: Заткнись. Он со злостью заблокировал телефон, но даже это не помогло выбросить Серафима из головы. Этот придурок, этот самоуверенный, бесящий до невозможности человек, которого он теперь будет терпеть три месяца в одном туре. Он должен был взбеситься ещё больше. Но вместо этого... не мог не признать, что ждёт. Он реально его ждёт.

***

Андрей закрыл ноутбук с таким выражением лица, будто сейчас всех сожгёт. — Ты как будто недоволен, — лениво протянул Серафим, растянувшись на диване.  — Я в ахуе, — ответил Андрей сдержанно. — Это был не вопрос. — А что такого? Тур — это весело. — Тур — это дохуя дней в дороге: с музыкантами, фанатами, бессонными ночами и... — он метнул взгляд. — Тобой. Серафим чуть усмехнулся. — Я думал, ты любишь страдать. Ты же не пропустил ни одной песни, где я ору про боль. — Одно дело — страдать, лёжа дома под одеялом. Другое — делить с тобой фургон. И воздух. — Я могу держаться подальше, если ты будешь вежливым, — предложил Серафим. — Хотя, знаешь... нет. Не могу. Андрей встал. Прошёл по комнате. Остановился, глядя в окно. — Этого не было в контракте. Я должен был остаться в Питере. В своём графике. В своей жизни. — А теперь ты в моей, — сказал Серафим тихо. Почти доброжелательно, почти как предупреждение. — Спасибо, блять, — выдохнул Андрей, обернувшись. — Я в восторге. Секунда молчания. Серафим встал и подошёл вплотную. — Только не умирай в первый день. Мне нужен кто-то, кто будет смотреть, как я зажигаю сцену. — Я буду смотреть, как ты зажигаешь свою карьеру к хуям, — буркнул Андрей, но шага назад не сделал. Серафим усмехнулся. — Добро пожаловать в ад.

***

Андрей захлопнул дверь квартиры. Постоял в тишине. Потом швырнул подушку в стену. — Тур, блять. Тур. Тур! Я не тур-менеджер. Я пиарщик! Я человек! Я хотел спать в своей кровати, а не на сиденье в автобусе! Он нервно прошёлся по комнате, споткнулся об угол чемодана и, конечно, пнул его. — Питер, прощай. Быт, ты был хорош. Туалет без очереди, я буду скучать. Кровать без чужих запахов — забудь. Всё, жизнь кончена. Он пнул чемодан ещё раз. Тот вылетел в коридор и издал звук: «Я сдался». Андрей молча вернулся, сел на пол и просто уставился в стену. — И почему я уже начал собирать вещи? Он посмотрел на аккуратно свёрнутые носки. — Я же даже не принял это. Я злюсь. Я против. Я протестую. Но с чистыми носками, конечно, удобнее протестовать. Он вскочил, подошёл к зеркалу, посмотрел на себя. — Ты же взрослый мужик, Андрей. Ты можешь сказать «нет». Ты можешь отказаться. Ты не обязан ехать с ним в тур. Пауза. — А если ты не поедешь, он точно подумает, что выиграл. Он ещё напишет в тг: «Я отпускаю, если не держат». Андрей зажмурился. — Пошёл ты. Я поеду, чтобы ты сдох от моего молчаливого презрения. Понял? От него! Он вернулся к чемодану. Аккуратно положил футболку, пачку берушей, зажигалку. Потом лёг на кровать. Голос был глухим: — Я правда в аду. И мне жарко.

***

Андрей сидел у окна, вцепившись в поручень, будто мог этим воспрепятствовать выезду автобуса. Тот дёрнулся с места. Он выдохнул, будто его похоронили заживо. — Выглядишь так, будто тебя увозят в багажнике, — хмыкнул Серафим с противоположного сиденья, закинув ногу на ногу. — Хотя, знаешь, идея не худшая. — Замолчи, — отрезал Андрей, не поворачивая головы. Серафим чиркнул зажигалкой. Лёгкий запах табака и вишни потянулся в воздухе, как вызов. — Это я должен говорить тебе, — лениво отозвался он, затянувшись. — Всё лицо — сплошной протест. Скажи честно: ты перед отъездом кого-нибудь укусил? — Только себя, чтобы не устроить пожар, — прошипел Андрей, наконец обернувшись. — И если ты будешь продолжать, я тебе помогу загореться. — Ух ты, как возбуждающе, — Серафим облизал губы, будто только что услышал комплимент. — Ты так агрессивен в дороге, Андрей. Прямо вижу: ты из тех, кто в маршрутке шипит на людей. — Я из тех, кто сдерживается, пока его не доведут, — буркнул Андрей, чувствуя, как начинают гореть уши. — Я уже держу пари, ты сорвёшься, — усмехнулся Серафим, потянувшись вперёд. Его голос стал тише, ближе. — Лично я ставлю на третью ночь. После душа. Когда ты подумаешь, что все спят. А я зайду. — Ещё одно слово и я тебя задушу. — А я думал, ты любишь, когда душат. Андрей вскочил, но автобус как раз тряхнуло на кочке, и он чуть не влетел в стену. Серафим рассмеялся. Громко. Развязанно. Так, будто получил именно то, что хотел. — Всё-таки ты лучший пиарщик на свете, — выдохнул он, глядя, как Андрей садится обратно, сжав зубы. — Уже с первой минуты тура у нас страсти кипят. Представь, что будет в Твери.

***

Андрей улёгся на кровать, отвернувшись к стене, но не мог уснуть — то ли оттого, что было душно, то ли оттого, что в голове шумело. Серафим ходил по комнате босиком. Медленно. Как хищник на своей территории. — Ты весь день молчал, — проговорил он наконец. Он действительно молчал: заставлял себя говорить только по делу, пялиться только в экран, не замечать, как Серафим иногда смотрит. Но с каждым часом это было сложнее. Он чувствовал усталость, будто не спал сутки, хотя вымотался всего лишь от того, что сдерживал себя. — Работал, — буркнул Андрей в подушку. — Интересно, ты всегда так прячешься, когда поцелуешь кого-то? Андрей резко сел. — Это ты меня поцеловал! Голос сорвался, как будто он только что признался в чём-то большем. Серафим ухмыльнулся, стоя у окна, спиной к нему. Только плечи чуть дёрнулись. — Ты убежал бы, если не хотел. — Я... — Андрей осёкся, потому что не нашёл, чем крыть. — Это было ошибкой. Только вот тело не верило в ошибки. Оно всё ещё помнило, как это было: дыхание у губ, язык скользит чуть глубже, рука на шее. И всё внутри взорвалось, как будто открылся кран с огнём.  Если это ошибка — он, похоже, зависим от неправильного. Серафим медленно повернулся. Его взгляд был не насмешливым — тише, глубже. Словно он изучал, где именно болит. — Тогда почему ты дрожишь, когда я рядом? Андрей сжал кулаки. — Не льсти себе. — Не льщу, — пожал плечами Серафим. — Просто наблюдаю. Он подошёл к своей кровати, бросил рубашку на спинку стула, остался в майке. Андрей поднял глаза — зря. Потому что теперь видел только свет от прикроватной лампы, очерчивающий изгиб плеча, шею с тенью от цепочки, родинку под ключицей. Проклятье. — Мы в туре. Это работа. Не лезь ко мне, — тихо сказал он. — Я не лезу, — ответил Серафим почти мягко. — Я просто... здесь. И это «здесь» звучало громче любых действий. Пауза. Тишина. Только их дыхание. Серафим лёг, раскинувшись на кровати, свет выключать не стал. Андрей тоже не двинулся. Только смотрел в потолок, чувствуя, как под кожей растёт тревожное ожидание. — Спокойной ночи, пиарщик, — сказал Серафим тихо. — Надеюсь, ты не разговариваешь во сне. А то вдруг я услышу правду. Андрей сжал зубы. — Если я что-то скажу во сне — это будет «заткнись, Серафим». — Ну вот. Уже неплохо. Значит, я хотя бы в твоих снах. Он улыбнулся, а Андрей перевернулся лицом к стене и подумал, что если не уснёт в ближайшие пять минут — он сгорит. Или кого-то задушит. Или, что хуже всего, начнёт ждать следующей ночи.

***

Свет в окно лез безжалостно. Андрей проснулся от раздражения — не от будильника, не от шума... от осознания, что он не один. Он открыл глаза. Тишина. Рядом — вторая кровать. На ней, раскинувшись, как после драки, спал Серафим. Одеяло сбито. Тату на плече видна. Шея открыта. Губы приоткрыты. И это бесило больше всего. Андрей отвернулся. Сжал подушку. Попробовал снова заснуть. Не получилось. Он тихо выбрался из постели, стараясь не шуметь. Натянул футболку, прошёл в ванную. Умылся. Уставился в зеркало. — Ты держишь себя в руках. Это всего лишь тело. Идиотское, раздражающее, сексуальное тело. Он застонал. Когда вернулся — Серафим уже не спал. Лежал на спине, глаза прищурены, улыбка сонная. — Ты всегда так тихо уходишь по утрам? — Я не ухожу. Я встал. — Ясно. Значит, уход будет позже. Андрей закатил глаза, прошёл к своему рюкзаку. — С утра обязательно быть таким? — Таким каким? — Серафим потянулся, зевнул и обнажил живот. — Честным? — Больным, — буркнул Андрей. — Это диагноз. Он поднялся, волосы в беспорядке, лицо, будто из клипа: «я страдал всю ночь и выгляжу на миллион». Андрей отвернулся. Слишком много всего. — Пойду покурю, — сказал Серафим, подходя к двери. Остановился. — И да, Андрей... Тот не ответил. Только чуть дёрнулся плечом. — Не смотри на меня так, будто я тебя обидел. Ты сам в это влез. Андрей обернулся. Быстро. Резко. — Это ты меня поцеловал. Ты меня провоцируешь. Ты... Серафим прищурился. — Я просто существую. А всё остальное — это уже твои реакции. Самое подлое, что он был прав. Дверь хлопнула. В коридоре зазвучали шаги. Андрей сел на край кровати. Закрыл лицо руками.  Он не мог быть в этом туре. Не мог. Не три месяца. Но уже поздно.

***

Гул толпы бил сквозь стены. Андрей стоял в коридоре, у сцены, проверяя расписание. На нём — гарнитурный наушник, планшет в руке, лицо — нейтральное. Внутри — хаос. Световые команды обсуждали подсветку. Техники бегали с кабелями. Менеджер площадки кричал кому-то в рацию. Андрей держался. До тех пор, пока Серафим не подошёл сзади и не сказал у самого уха: — Ты доволен моей подачей, пиарщик? Голос — низкий, чуть хриплый, почти шёпот. Андрей вздрогнул. Не из страха. Из слабости. — Иди готовься, — выдохнул он, не оборачиваясь. Серафим не двинулся. — А что, если я уже готов? Ты же видел, как на меня реагируют. Мы с тобой неплохой дуэт, признай. Андрей обернулся. Очень медленно. И столкнулся с его взглядом в упор. Серафим был близко, чуть влажные волосы, пот на шее, глаза острые. — Я работаю, — выдавил Андрей. — Не мешай. — Не мешаю. Просто вдохновляю, — усмехнулся тот и провёл пальцами по своей шее, будто невзначай, будто не знал, что Андрей смотрит. Тот смотрел. И проклинал себя за это. — Сцену готовят. Тебе через пять минут, — резко сказал он, отворачиваясь. — А ты? Будешь смотреть? Андрей замер. Руки сжались на планшете. — Обязан. Серафим усмехнулся. — Обожаю, когда ты обязан. Он ушёл — плавно, с той походкой, от которой у Андрея пересыхало во рту. Толпа завизжала, как только на сцене объявили его имя. Андрей встал сбоку, как положено. В руках планшет. На лице — деловая маска. А в голове — всё горело. Серафим вышел под свет. Музыка ударила. Он завладел залом сразу — жестами, голосом, движениями. Вся сцена будто стянулась к нему. Магнит. На припеве он повернулся в сторону Андрея. Нашёл взгляд. И улыбнулся. Так, как будто пел только для него. Андрей остался стоять. С каменным лицом. Со стиснутыми зубами. С разлетающимися мыслями. Он не услышал ни одной строчки из песни. Губы двигались, голос бил по залу, зал кричал. Но для Андрея всё слилось в белый шум. Только взгляд. Только его. Свет, отражённый в глазах Серафима, и эта ухмылка, будто они давно уже не играют в слова. Он только чувствовал: больное, горячее, невозможное — как Серафим смотрит сквозь свет. Словно между ними всё уже случилось. Хотя впереди весь тур. Весь. Чёртов. Тур.