Твой любимый хейтер

Андрей сидел на краю кровати в номере, свет от телефона бил в лицо холодным голубым светом. За окном моросил дождь — мелкий, противный, тот самый, что делает асфальт зеркальным и всё вокруг кажется грязнее, чем есть. Он не собирался смотреть телефон. Просто хотел проверить почту. Просто хотел убедиться, что завтрашний график не сдвинулся. Но уведомления уже сыпались одно за другим. «Тренд #СерафимЗаслуживаетЛучшего»  «Фанатка выложила тред»  «Это правда про пиарщика???» Он открыл. И мир чуть качнулся. Первое фото — то самое, с заправки. Подпись фанатки: «Это было не случайно. Это было всегда». Второе — из автобуса. Кто-то снял со спины: голова Серафима на плече Андрея, его рука лежит на бедре, будто держит. «Он спит на нём. На своём пиарщике. А вы ещё спрашиваете, почему он стал хуже петь?» Третье — видео с саундчека. Серафим шутит с Андреем. Смех в зале, но под видео уже тысячи комментариев: «Он буквально поёт для него», «Пиарщик его отвлекает», «Это манипуляция чистой воды». А потом главный пост. Та самая девчонка. Та, которую Серафим заставил повторить слова в коридоре. Она не пряталась. Она выложила своё лицо крупным планом и написала: «Я была там. Я видела, как этот «пиарщик» смотрит на Серафима. Он не работает. Он владеет им. Серафим стал мягче, рассеяннее, он уже не тот, кого мы любили. Он перестал быть нашим. Из-за одного человека. Из-за него. Если вы ещё не поняли — это не любовь. Это яд. И я не собираюсь молчать, пока он не разрушит всё». Под постом уже 27 тысяч лайков.  Он машинально обновил страницу. Цифра выросла. Слишком быстро. Репосты. Скриншоты. «Уберите его из тура». «Серафим заслуживает нормального менеджера». «Это пидорство в чистом виде, он его трахает и портит». Андрей сидел неподвижно. Телефон дрожал в руке — не от холода, от того, как пальцы сами сжались. Он чувствовал, как кровь приливает к ушам, как горло сжимается, будто кто-то медленно закручивает винт. «Я знал. Я говорил ему. Я говорил, что буду мешать». Он не заметил, как встал. Ноги сами понесли к окну. Дождь стучал по стеклу — тупо, настойчиво, как чужая мысль, от которой не избавиться. Андрей уткнулся в него взглядом, будто если будет смотреть достаточно долго — что-то внутри встанет на место. Не встало. Только одно прояснилось — холодно и окончательно: он снова стал проблемой. Не для себя. Для него. Дверь номера щёлкнула. Серафим вошёл, стряхивая капли с куртки. Волосы мокрые, запах сигарет и дождя сразу заполнил комнату. Он улыбнулся — устало, но тепло. — Ты уже здесь? Я думал, ты ещё на площадке... Андрей не обернулся. Просто сунул телефон в карман, будто тот мог обжечь. — Да. Здесь. Голос вышел ровный. Слишком ровный. Серафим сразу почувствовал. Он подошёл ближе, остановился в двух шагах. Тепло его тела уже ощущалось даже сквозь расстояние. — Что случилось? Андрей вдохнул. Выдохнул. И сказал то, что внутри уже кричало: — Твоя фанатка. Та, из коридора. Она выложила тред. Всё. Фото с заправки, автобус, саундчек. Она написала, что я тебя разрушаю. Что я... манипулирую. Что ты из-за меня стал хуже. Серафим замер. Улыбка исчезла. Он достал свой телефон, открыл, и Андрей увидел, как его челюсть сжалась. Как пальцы побелели на экране. — Блять... — Она не одна, — тихо добавил Андрей. — Уже тренд. Лейбл увидит. Они увидят. И будут правы. Серафим шагнул ближе. Хотел коснуться — Андрей инстинктивно отступил. Как будто между ними внезапно стало слишком мало воздуха.  Не грубо. Просто... тело само отодвинулось. Как раньше. Как всегда, когда становилось слишком. — Андрей, не начинай. — Я не начинаю. Я просто... — он сглотнул, голос дрогнул только на секунду. — Я тебе мешаю.  Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Просто раньше делал вид, что это не так. Ты звезда. Ты должен быть свободным. А я... я просто сотрудник, который слишком близко подошёл. И теперь все видят. Серафим выдохнул резко. Положил телефон на стол. Подошёл вплотную. Тепло его дыхания коснулось щеки Андрея, запах сигарет стал ближе, роднее, невыносимее. — Посмотри на меня. Андрей посмотрел. Глаза были сухие, но внутри уже всё горело. Всё тело помнило вчерашнюю ночь — как он стонал, как просил «не останавливайся», как сам потянулся. И теперь это всё казалось ошибкой. — Ты не мешаешь, — тихо сказал Серафим. — Ты — единственный, кто меня держит на земле. — А если они правы? — Андрей почти шептал. — Если я тебя действительно порчу? Если из-за меня ты потеряешь тур, контракты, всё то, ради чего ты выжил и стал тем, кем стал? Серафим взял его за запястья — осторожно, но твёрдо. Большие пальцы легли точно на внутреннюю сторону, туда, где кожа была самой тонкой. Андрей дрогнул. Не оттолкнул. Просто замер. — Я не буду выбирать, Андрей. Взгляд прямо в него. — Я просто тебя не отдам. Андрей закрыл глаза. Тепло ладоней Серафима жгло. Запах его куртки, дождя, сигарет — всё это было слишком близко. Слишком правильно. Слишком опасно. — Я не могу быть тем, кто тебя разрушает, — прошептал он. — Я лучше исчезну. Хотя бы на время. Хотя бы пока не утихнет. Серафим не ответил сразу. Просто стоял, держа его за запястья, и Андрей чувствовал, как под его пальцами бьётся пульс — быстрый, предательский, честный. — Ты не исчезнешь, — наконец сказал Серафим. Голос был низкий, почти хриплый. — Я не дам. Но Андрей уже знал: он даст. Потому что внутри уже включился старый режим. Контроль. Защита. «Я не буду ему вредить». Он мягко высвободил руки. Не грубо. Просто... отодвинулся. — Мне нужно подумать, — сказал он тихо. — Одному. Серафим смотрел на него долго. Дождь за окном стучал громче. Потом кивнул. Один раз. Коротко. — Хорошо. Но если ты сейчас уйдёшь в свою раковину — я тебя оттуда вытащу. Даже если придётся ломать. Он ушёл в ванную. Дверь закрылась тихо. Андрей остался стоять посреди номера. Телефон в кармане продолжал вибрировать — новые уведомления, новые комментарии, новая волна. Он не смотрел. Просто подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Внутри всё болело. Не от злости. От вины. От того, что вчера он позволил себе быть счастливым. А сегодня понял: счастье для него всегда будет стоить Серафиму слишком дорого. Внутри Андрея снова начал тикать старый таймер. Тот самый, который всегда говорил: «Отойди. Пока не поздно». Но поздно уже было. Просто он ещё не знал, как сильно.

***

Андрей сидел за узким столом в номере, ноутбук открыт на зуме, камера выключена. Руки лежали на коленях, но пальцы дрожали — не сильно, а той мелкой, предательской дрожью, которую он ненавидел больше всего.  Он уже знал, что сейчас будет. Знал с того момента, как в семь утра пришло сообщение от менеджера лейбла: «Зум в 11:00. Вы оба. Без опозданий». Серафим сидел рядом в кадре, в чёрной худи, волосы ещё влажные после душа. Он выглядел спокойным. Почти. Только Андрей видел, как у него чуть сжалась челюсть и как большой палец нервно постукивал по краю стола. Экран мигнул. Подключился представитель лейбла — мужчина лет сорока, в костюме, с усталым лицом человека, который уже сто раз решал чужие проблемы. — Доброе утро, — сказал он без улыбки. — Давайте сразу к делу. Мы видели тред. И не только мы. Он уже в топе русскоязычного твиттера, перешёл в телеграм-каналы и даже в пару новостных пабликов. Фото с заправки, видео из автобуса, саундчек. Всё собрано аккуратно и ядовито. Андрей почувствовал, как внутри что-то уходит вниз. Медленно. Как будто в нём отпускают якорь и он даже не пытается зацепиться. — Мы не против личной жизни, Серафим, — продолжил представитель. — Но когда это начинает влиять на имидж, на продажи, на билеты... мы вынуждены реагировать. Фанаты уже делятся на лагеря. Часть кричит «оставьте их в покое», другая — «уберите пиарщика, он его портит». Комментарии под твоими постами падают. Рейтинг в чартах слегка просел. Не критично пока, но тенденция есть. Андрей смотрел на свои руки. Пальцы были белые. Он сжал их сильнее, чтобы перестали дрожать, но только хуже стало. Кожа на запястьях горела под невидимым давлением. Он вспомнил, как вчера Серафим держал его за эти самые запястья и говорил «ты не мешаешь». А сегодня это уже звучало как ложь. — Мы не требуем разрыва контракта, — сказал лейбл. — Мы требуем дистанции. На публике — минимум контактов. Ты звезда, Серафим. Он — сотрудник. Пусть так и остаётся. Слово «остаётся» отозвалось в груди так, будто его уже поставили на место. Андрей поднял глаза. Камера была выключена, но он всё равно чувствовал, как на него смотрят. Как будто через экран кто-то тыкал пальцем прямо в грудь. Серафим ответил первым. Голос ровный, но Андрей услышал в нём ту самую хрипотцу, которая появлялась, когда он злился по-настоящему: — Он не «сотрудник». Он часть команды. И он не портит ничего. Представитель вздохнул, как человек, который уже слышал это тысячу раз. — Мы не спорим. Мы говорим о восприятии. Если фанаты думают, что ты «под влиянием», продажи падают. Тур — это деньги. Контракт — это деньги.  Андрей почувствовал, как горло сжалось. Он не сказал ни слова. Просто сидел и смотрел на свои руки. Серафим посмотрел прямо в камеру. — Мы поняли, — сказал он тихо. — Дистанция. На публике. Представитель кивнул, удовлетворённый. — Хорошо. Держите нас в курсе. И... постарайтесь не давать нового материала. Зум отключился. Тишина в номере стала тяжёлой. Андрей не поднимал глаз. Он чувствовал, как Серафим смотрит на него. Тепло его взгляда было почти физическим, будто ладонь легла на затылок и не отпускала. — Андрей... — Не надо, — тихо сказал он. Голос вышел хриплый. — Они правы. Я видел комментарии. «Пиарщик трахает Серафима». «Он его портит». «Уберите его». Я... я именно это и делаю. Он встал. Ноги были ватными. Запястья всё ещё дрожали, и он спрятал руки в карманы, чтобы Серафим не увидел. — Я могу работать удалённо. Или вообще уехать в Питер. Пока не утихнет. Ты не должен из-за меня... — Стой. Серафим встал тоже. Быстро. Слишком быстро. Но не подошёл. Просто стоял в двух шагах, и Андрей чувствовал каждый сантиметр этого расстояния кожей. — Ты не уедешь, — сказал Серафим. Низко. Твёрдо. — И я не буду делать вид, что ты «просто сотрудник». Я устал притворяться. Андрей поднял глаза. Впервые за всё совещание. И увидел в глазах Серафима не злость. Не жалость. А ту самую усталую, честную боль, которую он так редко показывал. — Тогда мы оба будем страдать, — тихо сказал Андрей. — Потому что я не могу быть тем, кто тебе вредит. Он повернулся к двери. Не потому что хотел уйти. А потому что если останется — снова сдастся. Снова позволит себя обнять. Снова будет стонать его имя. А потом снова услышит «уберите его». И Андрей вышел. Дверь закрылась тихо. Как всегда, когда он пытался не сломать всё окончательно. Но на этот раз он уже чувствовал: сломано было давно.  Дождь хлестал по лицу холодными иглами, как будто город сам решил добить его. Андрей вышел из отеля без куртки, только в тонкой худи, кроссовки сразу промокли, волосы прилипли ко лбу. Он не знал, куда бежит. Просто бежал. Подальше от номера, от зума, от взгляда Серафима, который всё ещё стоял перед глазами. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Дождь стекал по шее холодными струйками, но внутри всё кипело. — Андрей! Голос Серафима пробился сквозь шум дождя. Ближе. Быстрее. Андрей не остановился. Он только ускорил шаг, сворачивая в узкий переулок за отелем, где фонари почти не горели. Шаги за спиной стали громче. Серафим догнал его в три секунды — сильная ладонь схватила за локоть, развернула. Дождь лил на них обоих, волосы Серафима были мокрые, глаза тёмные, злые и испуганные одновременно. — Ты совсем охуел? — выдохнул он. — Куда ты побежал? Под дождь, без куртки, как идиот? Андрей вырвал руку. Дождь стекал по лицу, смешиваясь с чем-то горячим в глазах. — Отпусти меня, Серафим. Просто отпусти. — Нет. — Серафим шагнул ближе, прижал его спиной к мокрой кирпичной стене. Капли били по их плечам, по волосам, по губам. — Ты не уйдёшь. Не после того, как я услышал, как ты сказал «я лучше исчезну». Андрей засмеялся — коротко, горько, почти истерично. — А что мне делать? Сидеть и смотреть, как твоя карьера летит к чёрту из-за меня? Как фанаты пишут, что я тебя порчу? Я не могу быть тем, кто тебе вредит. Голос сорвался. Он даже не заметил, как начал дрожать сильнее — уже не от холода. Он попытался оттолкнуть Серафима, но тот не сдвинулся. Только сильнее прижал ладони к его плечам, удерживая на месте. Тепло его тела пробивалось даже сквозь мокрую ткань. — Ты не вредишь! — повысил Серафим. — Ты единственный, кто меня держит. Ты слышишь меня? Андрей дёрнулся. Телефон в кармане завибрировал — снова уведомления, снова комментарии. Он выхватил его дрожащей рукой, посмотрел на экран и ярость, вина, страх смешались в один ком. — Вот! — он замахнулся и с силой ударил телефоном о стену. Экран разлетелся трещинами, осколки посыпались в лужу. — Вот что ты со мной делаешь! Я уже не могу даже смотреть на этот чёртов телефон, потому что там везде ты и то, как я тебя разрушаю! Серафим замер. Дождь лил по его лицу, но он не моргал. Только смотрел — широко, почти испуганно. — Почему тебя это так волнует, Андрей? — спросил он тихо, но голос дрожал. — Почему ты готов разбить всё, лишь бы не быть рядом со мной? Почему ты каждый раз убегаешь, как будто я тебя сжигаю? Андрей выдохнул — коротко, рвано, будто его ударили под дых. Слёзы смешались с дождём, но он уже не мог остановиться. Всё, что копилось, вырвалось наружу. — Я влюбился в тебя ещё до этого ебаного тура! Голос сорвался. — Когда я сидел по ночам и ненавидел тебя за то, что хочу. Он задыхался. — Я пытался это пережить. Пытался быть нормальным. Пытался держаться... Пауза — короткая, рваная. — Но рядом с тобой я вообще не держусь. Сидел ночами и смотрел твои видео, сохранял каждую фотку, слушал «Девочку с каре» на повторе. Я ненавидел тебя за то, как сильно хотел тебя. Я делал вид, что это просто злость. Я врал себе каждый день: «Это просто фанатство, это пройдёт, я сильный, я справлюсь». А потом я оказался в твоей команде, и всё рухнуло. Я пытался держаться, пытался быть холодным, язвительным, «просто пиарщиком»... но не смог. Я не смог, Серафим! Я влюбился в тебя так сильно, что теперь боюсь дышать рядом с тобой, потому что каждый твой взгляд, каждое касание — это нож. Я не хочу быть тем, кто тебя сломает. Я не хочу, чтобы из-за меня ты потерял всё. Дождь бил по лицу, по губам, по ресницам. Руки дрожали так, что он вцепился в мокрое худи Серафима, чтобы не упасть. Серафим сначала стоял неподвижно.  — Ты думаешь, мне легко?! Его голос сорвался. Резко. Не по плану. — Думаешь, я не вижу, как на меня смотрят теперь? Как будто я... Он запнулся. Сжал зубы. — Как будто я под кем-то, блять. Тишина. Андрей вырвался из его хватки — резко, почти грубо. Пальцы Серафима скользнули по его запястью, но он отшатнулся. — Вот поэтому я убегаю, — прошептал он, уже тише, уже сломано. — Потому что если останусь... я не выдержу. И побежал. Прямо под ливень, не оглядываясь. Кроссовки хлюпали в лужах, сердце колотилось в ушах, дождь заливал глаза, но он бежал. Потому что если остановится — услышит ответ. А он не был готов услышать его сейчас. Серафим остался стоять под дождём. Один. Мокрый. С разбитым телефоном у ног и правдой, которую Андрей только что вылил ему прямо в лицо. Дождь не утихал. Он лил сплошной стеной, будто небо решило вымыть из Андрея всё, что он только что выкрикнул Серафиму в лицо. Андрей шёл, не разбирая дороги.  Он не знал, куда идёт. Город был чужой — узкие улочки, старые фонари, которые едва пробивались сквозь пелену дождя, витрины кафе. Где-то вдалеке гудели машины, но здесь, в этом переулке, было только эхо его собственных шагов и шум воды. Даже под холодным дождём руки помнили ладони Серафима — как тот держал их в номере, как большие пальцы гладили внутреннюю сторону, как тепло проникало прямо в кости. Андрей сжал кулаки, но дрожь не унималась. Она поднималась выше — к локтям, к плечам, к шее.  «Я влюбился в тебя ещё до этого ебаного тура...» Слова, которые он выкрикнул, теперь звучали внутри головы снова и снова. Как эхо в пустой комнате. Он сказал это. Вслух. Под дождём. Разбил телефон. И убежал. Андрей остановился на секунду, прижался спиной к мокрой стене какого-то старого дома. Капли били по лицу, по губам, по ресницам. Он закрыл глаза и увидел всё заново. Те ночи в Питере. Он лежал в темноте, листал фотки Серафима, слушал его голос в наушниках. Он пытался сопротивляться. Боже, как он пытался. Язвил, держал дистанцию, делал вид, что ему всё равно. А внутри уже давно было «я твой». С самого первого «Андрей» из его уст. Теперь это всё вывалилось наружу. И он не знал, что делать с этим. Ноги сами понесли дальше. Он свернул за угол, вышел на набережную.  Река была чёрной, дождь рябил по воде тысячами мелких ударов.  Андрей остановился у парапета, облокотился на мокрый камень. Холод пробирал до костей. Руки дрожали так, что он едва мог держать себя.  Он просто стоял и позволял воде смывать всё. Вину. Страх. Любовь, которую он прятал даже от себя.  Андрей выдохнул — длинно, дрожаще. Ноги подкосились. Он сполз по парапету на мокрый тротуар, сел прямо в лужу, обхватил колени руками. Холод пробрался под кожу так быстро, будто тело само хотело наказать его. Он не знал, куда податься. Не знал, как вернуться. Не знал, как жить дальше с этой правдой, которую наконец сказал вслух. Где-то вдалеке завыла сирена. Город жил своей жизнью. А Андрей сидел под дождём, мокрый, дрожащий, потерянный, и впервые за весь тур не хотел никуда бежать. Он просто... был. Сломанный. Честный. И бесконечно влюблённый в человека, которому, возможно, только что всё испортил. Он не знал, сколько просидел так. Минуты? Часы? Время потеряло смысл. Было только холод, дождь и пустота внутри, которую он сам себе создал. И где-то в этой пустоте тихо, почти неслышно, шевельнулась мысль: «А если он сейчас ищет меня?» Андрей закрыл глаза. И не ответил себе. В конце концов ноги сами остановились у старой автобусной остановки на окраине. Навес был дырявый, скамейка холодная и мокрая, но Андрей сел. Просто сел.  Он обхватил себя руками, но тепла не было. Только дрожь. «Он не пойдёт за тобой». Андрей закрыл глаза. «И правильно сделает». Сначала он подумал, что показалось. Потом шаги стали громче — быстрые, тяжёлые, плюхающие по лужам. Андрей поднял глаза. Серафим. Он бежал. Мокрый насквозь, куртка прилипла к телу, волосы облепили лоб, дыхание сбитое, пар вырывался изо рта. В руке — его собственный телефон, экран светился. Он остановился в двух шагах от навеса, посмотрел на Андрея — на мокрую худи, на дрожащие руки, на пустой взгляд и выдохнул так, будто пробежал весь город. — Андрей... — голос хриплый, низкий, почти сорванный. — Я искал тебя по всему району. По набережной, по переулкам... Ты здесь. Ты... блять, ты здесь. Андрей отвернулся. Не смог смотреть. Дождь продолжал лить за спиной Серафима, но под навесом вдруг стало слишком тесно. — Уходи, — тихо сказал он. Голос дрогнул. — Я не знаю, куда идти. Просто... оставь меня. Серафим не ушёл. Он шагнул под навес, сел рядом на мокрую скамейку. Его плечо коснулось плеча Андрея — тепло пробилось даже сквозь холодную ткань. Запах сигарет, дождя и его шампуня ударил сразу, как всегда. — Я не оставлю, — сказал Серафим. Тихо. Твёрдо. — Не после того, что ты мне сказал.  Андрей сжал кулаки. Дрожь усилилась.  — Я не знаю, как жить дальше. Я сказал тебе правду, и теперь всё... всё сломано. Я не могу вернуться. Я не могу остаться. Я просто... потерялся. Серафим медленно протянул руку и взял его за запястье — мокрое, холодное, дрожащее. Большой палец лёг точно на внутреннюю сторону, туда, где кожа была самой тонкой. Андрей дрогнул всем телом, но не выдернул руку. Просто замер. — Тогда никуда не иди, — прошептал Серафим. Он сжал его запястье чуть сильнее. — Просто останься. Он сказал это тише, чем всё остальное. Как будто это было самое важное. — Я тебя уже нашёл. Серафим не стал ждать, пока Андрей сам встанет или скажет «да». Он просто поднялся, всё ещё держа его за запястье — тёплая, тяжёлая ладонь, которая не отпускала даже под этим ледяным ливнем. — Вставай, — тихо сказал Серафим. Голос низкий, хриплый от бега и холода. — Мы идём обратно. В отель. Ты не останешься здесь один. Андрей открыл рот, чтобы возразить, но слова утонули в дожде.  Он попытался отшатнуться — слабо, почти без силы, но Серафим уже шагнул ближе, обхватил его за талию второй рукой и просто повёл. Не тащил. Не заставлял. Просто вёл — плечом к плечу, как будто боялся, что если отпустит хоть на секунду, Андрей снова исчезнет в ночи. Они шли молча. Каждый шаг отзывался в груди тяжёлым, больным стуком. Андрей смотрел себе под ноги. — Не молчи, — тихо сказал Серафим, не оборачиваясь. Его пальцы чуть сильнее сжали запястье. — Скажи хоть что-нибудь. Даже если это будет «отпусти меня». Андрей сглотнул. Горло сжалось. — Я сказал всё, — выдохнул он наконец. Голос был хриплый, надломленный. — Всё, что прятал. Я... я не хотел, чтобы ты знал, насколько я слабый. Насколько я давно твой. Серафим замедлил шаг. Они уже подходили к отелю — тёплый свет из окон падал на мокрый асфальт. Но он не отпустил руку. Просто остановился на секунду под козырьком входа, повернулся к Андрею лицом. Дождь всё ещё лил за его спиной, но здесь, под навесом, стало чуть тише. Глаза Серафима были тёмные, мокрые, но в них не было злости. Только усталость. И что-то очень тёплое, почти болезненное. — Ты не слабый, — сказал он тихо. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты держался столько. А теперь... теперь просто позволь мне тебя отвести домой. Позволь мне быть рядом. Хотя бы до утра. Андрей посмотрел на него. Вода стекала по его ресницам, по губам. Запястье всё ещё было в руке Серафима — горячее, живое, дрожащее. Он хотел вырваться. Хотел сказать «нет». Но тело уже сдалось. Оно помнило каждое касание. Каждое «хороший мальчик». Каждое «останься». Он кивнул. Почти незаметно. Серафим выдохнул — коротко, облегчённо и повёл его дальше. Через холл, в лифт, по коридору. Всё молча. Только их мокрые шаги и тихое дыхание. В номере он наконец отпустил запястье. — Давай, — сказал Серафим мягко. — Ты сейчас простудишься. Снимай это всё. Андрей замер. Щёки вспыхнули мгновенно — горячо, предательски. Он опустил глаза на свои руки, на мокрые рукава, которые прилипли к коже. — Я... сам, — пробормотал он, но голос вышел тонкий, почти детский. Серафим усмехнулся — не хищно, а так, по-домашнему, с лёгкой теплотой в уголках губ. — Сам, конечно. Только пальцы у тебя сейчас как сосульки. Давай помогу, пока ты не превратился в ледышку. Он не стал ждать разрешения. Просто взял край мокрого худи и медленно, осторожно потянул вверх. Ткань отлепилась от кожи с тихим, влажным звуком. Андрей инстинктивно втянул живот, руки поднялись сами, но щёки горели ещё сильнее.  Он чувствовал каждый сантиметр: как холодный воздух коснулся мокрой груди, как капли скатились по рёбрам, как взгляд Серафима скользнул по его телу — не жадно, а бережно, будто проверял, не замёрз ли он окончательно. — Боже, ты весь синий, — тихо сказал Серафим, но в голосе проскользнула та самая милая насмешка, которую он всегда использовал, когда хотел разрядить воздух. — Выглядишь как кот, которого вытащили из лужи. Только вместо «мяу» у тебя «я влюбился ещё до тура». Андрей фыркнул — коротко, нервно, но уголок рта дрогнул.  Он стоял теперь в одних мокрых джинсах, руки скрещены на груди, пытаясь прикрыться, хотя было уже поздно. Кожа покрылась мурашками. — Заткнись... — пробормотал он, но без злости. Просто смущённо. Серафим рассмеялся — тихо, низко, тепло. Он уже взял сухую футболку из шкафа и протянул её. — Подними руки, котик мокрый. Или ты хочешь, чтобы я тебя как ребёнка одевал? Андрей поднял руки — медленно, нехотя, но поднял. Футболка была огромной, свисала почти до бёдер, но она была сухой. И тёплой. Андрей уткнулся носом в воротник на секунду, пряча лицо. Серафим тем временем присел на корточки перед ним. Руки легли на пояс джинсов — пальцы коснулись мокрой кожи живота, и Андрей вздрогнул так, будто его током ударило. — Спокойно, — шепнул Серафим, поднимая взгляд снизу вверх. Глаза были тёмные, но в них плясали те самые чёртики. — Я просто помогаю. Не смотрю. Ну... почти не смотрю. — Ты... ты специально, — выдохнул Андрей.  Он чувствовал каждое движение пальцев Серафима — как тот медленно расстёгивает пуговицу, как тянет молнию вниз, как джинсы сползают по бёдрам, оставляя мокрые следы на коже.  Серафим поднялся, держа в руках мокрые джинсы, и бросил их в угол. — Специально? — Он наклонил голову, улыбаясь так мило и невинно, что Андрею захотелось одновременно ударить его и обнять. — Я просто заботливый. Видишь? Даже трусы тебе сухие принёс. Хотя мог бы и без них оставить, но я же джентльмен. Андрей схватил сухие боксеры и отвернулся к стене, быстро переодеваясь. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал взгляд Серафима на своей спине — тёплый, лёгкий, но такой, от которого по коже снова побежали мурашки. — Ты невыносимый, — пробормотал он, уже в сухом. Голос всё ещё дрожал, но теперь в нём было что-то другое. Не только стыд. Что-то мягче. Серафим подошёл сзади, обнял его за талию — осторожно, не сильно, просто чтобы прижать к себе спиной. Его подбородок лёг на плечо Андрея, горячее дыхание коснулось уха. — Знаю, — шепнул он, улыбаясь в кожу. — Но ты всё равно остался. Даже мокрый и злой. Значит, я не такой уж и невыносимый. Андрей не ответил. Просто стоял, чувствуя, как тепло Серафима медленно растапливает тот ледяной ком внутри. Дождь за окном всё ещё стучал, но в номере стало тихо.  Он не убежал. И это уже было очень много. Серафим лёг. Он откинул одеяло с одной стороны и посмотрел на него снизу вверх — мокрые волосы растрепались по подушке, глаза тёмные, но тёплые. — Иди сюда, — сказал он тихо. Не приказом. Просто просьбой. Андрей сглотнул. Щёки снова вспыхнули — горячие, предательские.  Он лёг — медленно, боком, стараясь оставить хоть немного расстояния. Но Серафим не дал. Он протянул руку, обхватил его за талию и одним мягким, но уверенным движением притянул к себе. Грудь к груди. Бёдра к бёдрам.  Андрей уткнулся лицом в его шею, потому что смотреть было невозможно. Тело Серафима было горячим. Одна рука легла Андрею на поясницу, вторая — выше, на затылок, пальцы запутались в чуть влажных волосах. Он прижал его крепче. Так крепко, что Андрей почувствовал каждый удар его сердца. — Я теперь точно не отпущу тебя, — тихо сказал Серафим прямо в его волосы. Голос низкий, чуть хриплый от холода и усталости, но в нём не было сомнений. — Что бы ни случилось. Лейбл, фанаты, треды, весь этот чёртов мир — пусть идут на хуй. Ты мой. И я тебя не отдам. Андрей замер.  Он почувствовал, как щёки горят ещё сильнее, как уши вспыхивают, как дыхание сбивается. Хотел отодвинуться, спрятаться, сказать что-нибудь колкое, но тело предало. Оно просто прижалось ближе. Нос уткнулся в тёплую шею Серафима. Руки сами легли ему на спину — дрожащие, неуверенные, но не отпустили. — Ты... серьёзно? — прошептал он. Голос вышел глухой, почти испуганный. Серафим усмехнулся — тихо, едва слышно, но Андрей почувствовал эту улыбку. — Серьёзнее некуда, — ответил он.  Большой палец медленно провёл по его затылку, потом ниже — по позвоночнику, успокаивая дрожь.  — Я искал тебя под дождём, как идиот. Нашёл на остановке. И теперь ты здесь. В моей футболке. В моих руках. И я тебя не отпущу. Даже если ты завтра снова попробуешь убежать. Даже если весь лейбл встанет на уши. Ты понял? Андрей кивнул. Едва заметно. Но кивнул. Он чувствовал, как сердце Серафима бьётся прямо у его груди — сильно, ровно, уверенно. Как его дыхание греет кожу на виске. Как рука на пояснице держит так, будто боится, что он растворится. Смущение всё ещё жгло щёки, но внутри что-то тихо, почти незаметно отпустило.  Он не убежал. Он остался. Лежал, прижатый к нему всем телом, мокрый от дождя внутри и сухой снаружи, и впервые за эту ночь позволил себе просто дышать. Серафим поцеловал его в макушку — лёгко, почти невесомо. — Спи, — шепнул он. — Я здесь. И никуда не денусь. Дождь за окном стучал тише. А Андрей закрыл глаза, уткнулся носом в его шею и впервые за весь вечер не хотел никуда бежать. Он просто остался. Он просто остался. Не потому что стало легче. А потому что сил убегать больше не было. Завтра им скажут держать дистанцию. Но сейчас он лежал слишком близко, чтобы это было возможно.