Бастард

Холодные ветра выли за окном, носили листву и бились об дворец зимний. В самом же строении около камина сидел Александр Сергеевич, в хлопковой белёсой сорочке с кружевами, которая была выше колена. В руке левой держал бокал с вином, в другой бумагу со стихом. В целом придворе Пушкин жил достаточно хорошо, работы было немного, а жалованье было приличным. Да и сама комната, где жил поэт, дышала роскошью: красные бархатные обои с позолочеными узорами, белый потолок с лепниной, нежно-розовый паркет из дорогого дерева, мебель времён пышного барроко и две статуи золотых в потолок каких-то див. Огромные, грузные шторы цвета благородного изумруда, два больших окна с видом на внутренний двор. В комнате летали ароматы свеч и каких-то духов французских, возможно даже с запахом легендарной французской розы; из-за штор в комнате, что днём/что ночью, царил полумрак. Камин тихо трескал, от него исходили весёлые лучики света, танцующие на стенах. В дверь постучали, три коротких непринуждённых стука, заходит служанка с серебряным подносом. На нём всё буйство царского шика: различные десерты разных форм и цветов, фрукты, сыры, оливки и шампанское. Пушкин слегка опешил, его брови невольно полезли на лоб, а палец отопырился в вопросительном знаке. -Это вам от императорского величества, - девка аккуратно ставит поднос на журнальный столик и улыбнувшись, тише говорит, - Царь расстроился сегодня из-за вашего печального вида, поэтому он велел подать это в ваши покои. Чего-нибудь ещё желаете? -Вина ещё, - Пушкин опускает свои очи на столик: различные пирожные круглых форм с зелёной и красной глазурью, эклеры с лимоной цедрой, шоколадные фигуры (скорее всего с начинкой) и ещё неведомые сладости. Девица кивает, быстро словно кошка скрывается за дверью. После на некоторое время устанавливается тишина, неловким движением руки и виноград во рту у поэта. Сладкий словно мёд. Аморфные ощущения чьих-то губ на свои плечах, этот глас властный и эти глаза. Мурашки пробежали по спине, бабочки взлетели внизу живота и так же быстро разбились. Слуга вернулась и принесла вина. -Кстати, придёте иль вы на карнавал, который устраивает царь, барин? - положила тёмно-зелёную бутылку на стол. -Это Император велел узнать? - раскусывает фигурку ввиде слона и во рту оказывается смесь начинки из маракуи, апельсина и чего-то сладкого. -Да, - глаза опустила на персидский ковёр. -Приду, так и передайте, - горькое вино, марки Zurich, обжигает глотку и заставляет прикрыть глаза. Служанка кивает и спешно покидает покои. Съев ещё несколько десертов, разгромив увесистую ветку винограда, лёгким и неуверенным шагом оказывается на мягкой постели. Сознание быстро покидает ссыльного писателя, унося вприятные уголки царства Морфея.

***

Очи карие буквально жгут дыру на Александре Сергеевиче Пушкине, эти пышные воздушные кудри слишком беззаконо вольно растрепались. А эти уста, что лепечют новый стих о любви и радости жизни, а эти пухлые красные губы, любая девица обзавидуется таким. А император, на минуточку самодержец имеющий безграничную волю над своими поданными, не может никак поцеловать писаку. Любая девица, любой юноша жмущий руку, улыбающийся и даже стоящий рядом - сердце расценивает как измену. Ревность лезвием своим да по плоти, да так глубоко, что хочется каждого да на эшафот! Лишь бы касаться мог только он, слушать только он, улыбаться ему только он. Каждый был одет по парадному, в различных масках и костюмах. К примеру графиня Воронцова была в костюме Венеры, а граф Бенкендорф в костюме статного воина римляна. Сам же царь оделся как Александр Македонский: величественно, внушительно и ярко. А поэт пылкий был одет в костюм средневекового рассказчика баллад. Что в целом походило на его род основной деятельности. -Кого же предпочтут властители? - шёпотом спрашивает Натали свою подругу. -Поэтов, - хитро поглядывает на кавалеров из под маски, а так же ожурного веера. -Поэтов? - удивлённо смотрит на профиль княжны Курносовой. -Говорят наш император безумно влюблённо в Пушкина, даже, - перешла на шёпот, - пытается всеми возможными способами подкупить его внимание. -Скандал! - тихо восклицает Натали. Где-то в далеке стоял двоюродный дядя Николая Павловича, в руках вертел бокал с шампанским, опаской глядел на сиё общество и жадно поедал клюкву. Рядом с ним высокий в статных летах, похоже сенатор, в форме рыцаря-крестоносца мужчина. Ест сыр голландский, время от времени травит анекдоты о прокламациях, а так же с долей опаски рассуждает на либеральные темы. Но оба глядят на Александра Сергеевича, оба знают тайну, оба плетут интригу. -Но вцелом как вариант не плохой, - Сергей Петрович, дядя Николая, вертит несчастную оливку в руках, - даже хороший, но могу иль я вас спросить, а нас то сколько? Вы, я и Дмитрий Иванович? -Не волнуйте-с, гораздо больше, - наклоняется к уху, - но сий романс был бы нам, ой как некстати, некстати, Сергей Петрович! -Сам знаю, но меж ними ещё ни одна мышь не проскочила, - здоровается с каким-то пьяным послом, - это лишь порочные фантазии нашего императора, не более. Тем временем Пушкин стоял в нависном шатре императора, меж ними как по странной случайности или инициативности Романова, было крайне катастрофично мало пространства. Тот случаем касался лика, лёгко водил рукой по власам непослушным. Александр не сопротивлялся, серовно непонятно ему было что сам к нему чует, но всё таки отошёл спиной к столу. -Как ваши дела, Александр Сергеевич? - поворачивает голову, не смотрит на творца, - вы были опечалины чем то вчера. -Не больше как задумчивость, - томно вздохнул. -Я вас люблю, — хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь! Мне не к лицу и не по летам... Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам Болезнь любви в душе моей: Без вас мне скучно, — я зеваю; При вас мне грустно, — я терплю; И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как я вас люблю!...- цитирует его же стихотворение, признаваясь в сердечных чувствах. Александр преодолевает несколько шагов и рядом становясь, чувствуя цунами на душе из чего-то тёплого - будто всю жизнь таких строк по отношению к себе ждал, будто вожделел сиё блаженство. Глаза слегка мокнут от переизбытка чувств. Николай поворачивается к нему и аккуратно, словно боясь что тот из китайского форфора - неловкое движение и разобьётся на куски. Берёт его лицо в свои руки, медленно накрывает его губы своими. Целует нежно, мимолётно и так воздушно. Пушкин спустя несколько секунд отвечает на поцелуй. Николай пропускает в уста творца свой язык, проходится по рядам зубов и сплетается в незамысловатый танец двух языков. Напирает. Руки Сашки на плечи властителя, руки Николая на тонкую талию. Влажно. Страстно. Пока воздух незакончился. Щёки у Пушкина пылают стыдливым пламенем, пряди распушились и такой растерянный взгляд котёнка - Николай улыбается. -Пошли, а то все нас заждались, - Николай кивает на дверь. Сергей Петрович отходит вместе с Дмитрием Ивановичем, а так же выше упомянутым сенатором ближе к фонтану. Здесь тихо, пусто и лишних ушей нет. Ветер прохладно дует, ночь скрывает заговорщиков в своих объятиях. -Нужно всё внимательно и чётко обосновать! - восклицает Сергей. -Чш-чш! - шикает сенатор, - нас услышут. -Смерть императора слишком резко, не находите? - нервно поправляет платок на шее, вклинивается Дмитрий Иванович. -Но не скандальнее воцарении Елизаветы Петровны, - фыркает Сергей. -Завтра, ночью около девяти, фонтанка дом тринадцать, - подходит молодой статный офицер с усиками. Все трое кивают и разбредаются по парку.