муза или одержимость?

Тишина. Когда-то он боялся её, теперь – привык. Она стала его тенью, его отражением. Заполняла собой каждую комнату, каждый вдох, каждый день, похожий на предыдущий. Вдохновение ушло так давно, что он уже не помнил, как это – писать музыку и чувствовать, будто внутри горит солнце. Билл Каулитц просыпался поздно, пил кофе, курил у окна, разглядывал серый город. Иногда выходил на улицу, просто чтобы доказать себе, что ещё существует. Иногда подносил пальцы к клавишам, но рояль не отвечал. Музыка ушла. Сцена, выступления, аплодисменты – всё это было, но больше ничего не значило. Он выходил на сцену, улыбался, пел – потому что так нужно. Потому что это работа. Потому что все ждут. Но внутри было пусто. Музыка – не любовь, не страсть, не огонь. Она была воздухом. Тем, без чего нельзя дышать. Теперь он задыхался. Билл поставил чашку на стол и лениво пролистал телефон. Несколько пропущенных звонков от Тома. Сообщение от менеджера. Какая-то статья со словами «когда же Tokio Hotel наконец выпустят что-то стоящее?» Он закрыл экран. Где-то в углу комнаты лежала записная книжка – старая, с потрёпанными страницами, вся исписанная словами, которые когда-то складывались в музыку. Он мог бы взять её. Мог бы попытаться. Но знал: не выйдет. Он выключил телефон, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Тишина. Она вползала в лёгкие, оседала внутри, впивалась в кости. Он не знал, что будет дальше. Стук. Билл открыл дверь по инерции, даже не задумываясь. На пороге стояла она. Он представлял реставраторов пожилыми мужчинами в очках или женщинами с усталым лицом, которое слишком часто склонялось над пыльными страницами и потёртыми инструментами. Но она не была ни тем, ни другим. Высокая, с прямыми чёрными волосами, которые мягко ложились на плечи, с кожей, как лепестки чайной розы, с губами цвета спелой вишни. Но главное — глаза. Цвет менялся в свете, переливаясь от глубокого сапфирового до серо-зелёного, а в определённом угле — вспыхивал янтарный блик, как солнечный свет в капле воды. — Вы мистер Каулитц? Голос. Как пушинка, упавшая в воду. Как бархат на кончиках пальцев. Как колыхание ручья — спокойный, почти материнский, но с оттенком чего-то неопределённого, мягко ускользающего. И совершенно лишённый интереса. Будто он был просто деталью интерьера, не более. — Да. Билл. Она кивнула. — Я Розалия Д’Эстре. Вы вызвали меня для реставрации рояля. Она прошла мимо, не взглянув на него лишний раз. В руках — кожаный кейс, в движениях — точность, в запахе — старая бумага и древесная стружка. Рояль ждал её, как ждут старого друга. Она работала молча. Осторожно касалась клавиш, изучая каждый скол, каждую царапину. Кончиками пальцев пробежалась по корпусу, где лак слегка облупился от времени. — Как он сломался? — спросила она, не отвлекаясь. — Не знаю. Просто перестал звучать. — Может, он обиделся на вас. Билл поднял брови. — Обиделся? Розалия чуть улыбнулась — не губами, взглядом. — Рояли — тонкие натуры. Вы давно играли на нём? Он не ответил сразу. — Недавно. Она кивнула, будто что-то для себя решив. Билл наблюдал. Сначала лениво, потом с раздражением. Она не поднимала на него глаз. Вообще. Словно его не существовало. Она смотрела на рояль, на клавиши, на инструменты, но не на него. Он пролистал телефон. Закрыл. Рассмотрел потолок. Посчитал щелчки инструментов. Скучно. Тишина давила на нервы. — Вы всегда молчите? Розалия не подняла взгляда. — Если говорю, то по делу. — А я не дело? — Если хотите лжи, я могу сказать, что вы самый интересный человек, которого встречала. Он усмехнулся. — Ложь бывает красивой. Тогда она посмотрела на него. Спокойно. Как смотрят на выключенный свет — просто факт. Но в глубине глаз сверкнуло что-то лёгкое, мимолётное, как вспышка звезды. — Правда стоит дороже. Остальное — дым. Голос её был всё таким же — мягким, текучим, бархатным. Но насмешка проскользнула в интонации едва ощутимой ноткой. Билл чуть прищурился. Где-то внутри, глубоко, неощутимо — дрогнула первая нота. — Ты всегда такая разговорчивая? Розалия даже не смотрит на него. Она склонилась над инструментом, её длинные тёмные волосы каскадом спадают на плечо, скрывая половину лица. — А ты всегда так нуждаешься во внимании? – отвечает она, едва заметно шевеля губами. Билл моргает. — Простите, мадам, не знал, что нарушаю ваш творческий процесс, – он делает надменный жест рукой, словно аристократ из прошлого века. — Принято, – невозмутимо соглашается она. – Но я работаю быстрее, когда мне не мешают. — Значит, я мешаю? — Значит, ты мешаешь. Билл закатывает глаза и глубже погружается в кресло. — Может, хотя бы расскажешь, что не так с роялем? – спрашивает он, проводя пальцами по подлокотнику. — Старость, – спокойно отвечает Розалия. — Говорят, это мудрость, – ухмыляется он. Она лишь коротко хмыкает. — Глупости. Это пыль, ослабевшие струны и растрескавшееся дерево. Не в романтике дело, а в износе. — Оптимистично, – замечает Билл. Она чуть наклоняет голову набок, её глаза вспыхивают любопытством. — А тебе зачем эта рояль? Ты ведь больше не пишешь музыку. Билл чувствует, как внутри что-то дёргается, словно задетый слишком натянутый нерв. — Кто сказал? Розалия неторопливо смотрит на него, затем переводит взгляд обратно на рояль и почти шепчет: — Сама музыка. И опять, где-то внутри, глубоко, неощутимо — дрогнула вторая нота. — Сама музыка, – повторяет он, склонив голову набок. – Не многовато ли пафоса? — Для кого как, – отзывается она лениво. — И что это вообще значит? — Ну, если тебе нужно объяснение, значит, ты не музыка, – усмехается Розалия. Он щурится. Кажется, это уже не просто случайный разговор, а словесное фехтование. — То есть все музыканты должны молчать, чтобы быть музыкой? — Нет, но когда ты молчишь, от тебя больше пользы. Он моргает, потом тихо смеётся. — Ты точно не фанатка Tokio Hotel. — Ужасающе проницательно, – отвечает она, закатывая глаза. Она говорит это беззлобно, почти с улыбкой. Билл чувствует странное – вроде бы лёгкое раздражение, но с примесью интереса. — Окей, а что ты слушаешь? Розалия на секунду замирает, а потом пожимает плечами: — То, что хочется. — Гениально. — Стараюсь. Она снова наклоняется к клавишам, будто Билла не существует. Его это слегка задевает, и он чуть подавшись вперёд, спрашивает: — А я бы тебе понравился, если б мы не говорили? Розалия поднимает на него взгляд, её глаза кажутся почти чёрными в этом свете. — Не знаю, – задумчиво отвечает она. – Но пока ты говоришь, у тебя есть шанс испортить впечатление. Билл хмыкает, прищуривается. В ней есть что-то… странное. Не хамство, не высокомерие, но какая-то лёгкая, естественная дистанция, будто она не боится быть не понравившейся. — Значит, надо молчать? — Иногда. Она снова отворачивается, а он чувствует, как внутри у него дрогнуло что-то маленькое, почти неощутимое. — Значит, надо молчать? — повторяет он, чуть прищурившись. — Иногда, — кивает Розалия, возвращаясь к работе. Билл откидывается на спинку стула, наблюдая за тем, как её пальцы мягко касаются клавиш, словно бережно проверяя их жизнь. Он делает вид, что ему всё равно, но его выдаёт лёгкая улыбка — едва заметная, самую малость. — Ты всегда так отрезаешь людей? Розалия чуть замедляется, затем снова принимается за работу. — А ты всегда разговариваешь с теми, кто тебя не слушает? — Возможно. Но обычно меня слушают. — Поздравляю. Он фыркнул, покачав головой. — Ты ведёшь себя так, будто тебе всё равно, кто перед тобой. — Так и есть. Билл скрещивает руки на груди, продолжая наблюдать за ней. В её голосе нет грубости, нет и высокомерия — только спокойствие. Будто весь мир происходит где-то далеко, и ей не обязательно в нём участвовать. — Но я ведь знаменитый. — Поздравляю ещё раз. — И всё равно тебе всё равно? Розалия поднимает голову, взглянув на него с лёгким интересом, словно только сейчас заметила, что он ещё здесь. — Если честно, мне даже лень это обсуждать. Он смеётся, вскидывает брови. — Это худший удар по самолюбию, который я получал. — Значит, у тебя хорошая жизнь. Она снова склоняется над роялем. Билл молчит, ощущая странное… даже не раздражение, скорее азарт. — Ну а если серьёзно? Ты что, вообще ничего не слушаешь? Розалия задумчиво качает головой. — Нет, почему же. — И что же? Она чуть медлит, словно решая, стоит ли отвечать, а потом лениво, почти небрежно говорит: — Эми Вайнхаус. Билл хмыкает. — Почему именно она? — Потому что её голос — голос человека, который уже пережил весь мир. Он моргает. — И всё? Розалия пожимает плечами. — И достаточно. Билл какое-то время смотрит на неё, затем качает головой, криво усмехаясь. — Ну, не скажи. Может, просто тебе не попадались такие голоса. — А у тебя такой? Он наклоняется вперёд, прищуриваясь. — Может быть. Розалия чуть улыбается. — Допустим. Тогда почему я тебя не слушаю? Билл опирается локтями о крышку рояля, заглядывая ей в лицо. — Может, потому что у тебя со слухом что-то? Розалия мягко усмехается, не отрываясь от работы. — Да, определённо. У меня врождённая глухота к чужому самолюбию. Билл вскидывает брови, качая головой. — Ты невозможная. — Говорили. Она снова проверяет клавиши, нажимая одну, затем другую. Звук разливается мягко, будто заново оживает. — Ну ладно, а если без шуток? — Билл садится ровнее, скрестив руки. — Почему не моя музыка? Розалия на секунду задерживается, но не поднимает глаз. — Слишком идеально. Он моргает. — Что? Она медленно поворачивает голову, чуть прищуриваясь. — Она слишком красивая, слишком гладкая. У неё нет трещин, в которые можно провалиться. Билл молчит, пытаясь понять, обижает его это или нет. — Ты хочешь сказать, что мне не хватает… чего? Грязи? Розалия снова возвращается к роялю. — Жизни. — Это ты серьёзно? — Абсолютно. Он наклоняется ближе, смотрит ей прямо в глаза. — И что же ты называешь «живой» музыкой? Она чуть улыбается, легко, почти про себя. — Ту, после которой ты не можешь остаться прежним. Билл откидывается назад, глядя на неё с новым интересом. — Теперь я точно не уйду, пока ты не объяснишь, что это значит. — У тебя же выходной, не так ли? — Именно. Так что я могу позволить себе быть занудой. Она закусывает губу, как будто думает, стоит ли вообще продолжать этот разговор. — Музыка — это же не просто звуки, — говорит она наконец. — Это опыт. И когда он слишком отполирован, его сложно прочувствовать. Билл смотрит на неё, потом качает головой. — Это странная логика. — Возможно. — Но интересная. Она молчит. Он вдруг осознаёт, что ему действительно интересно, и что ему не хочется, чтобы этот разговор заканчивался. — Ты ведь поёшь? Розалия замирает на секунду, затем снова нажимает клавишу. — С чего ты взял? — Это очевидно. Слишком внимательное отношение к звукам. Она чуть улыбается. — Ты слишком наблюдателен. — Это ты слишком загадочна. — Говорили. Он ухмыляется. — Споёшь? Она вскидывает на него взгляд. В её глазах что-то мерцает — интерес, тень сомнения, лёгкая насмешка. — Может быть. — Когда? Розалия встаёт, собирая инструменты. — Когда твоя музыка станет живой. И уходит, оставляя после себя лёгкий аромат чайных роз и странное, щемящее чувство, будто этот разговор только начался.