Кукла

      Лес расступился, сделав все ещё меньше похожим на правду. Будто в сказке, солнце палило с высоты, жгло, но не сжигало яркую, без тени, черноту. Сгоревший дом был словно бы столбом, высоким, но узким, так что никакие огромные братья никак не смогли бы в нем находиться. И пить в таком тоже было бы трудно, если большой толпой.       Нереальный. Нереальный дом и все, что вокруг него нереальное тоже. Только один песок. Ни травинки, никакого вьюнка, ни одного прилетевшего листа, ни одной ветки. Захотелось сесть ещё сильнее, чем раньше, а лес показался ещё сырее и враждебнее.       Я шагнула под солнце, и утонула в песке по щиколотку. И тут же сбросила туфли, взяла их в руки — песок не жег, а был настолько приятно тёплым, что сразу создавал ощущение облегчения. — Ну вот, сюда надо ходить загорать, и вообще, сохнуть, а вовсе не пугаться. Ничто не стало более настоящим. Все стало ещё невозможнее.       Свет, жар и чернота — совсем не сочетаются. Дом не способен никого напугать. От него не веет тьмой. Или я так глубоко не в себе, что не чувствую её?..       Я обернулась на Элю. Она шла за мной уверенно и спокойно.       Никакого страха. Никакого беспокойства.        Только что-то гипнотическое, влекущее подвело меня совсем близко к дому. Гарью не пахло, а пахло только согретым под солнцем деревом. Местами меж копоти и трещинами угадывались остатки прекрасной резьбы.       А пустые окна были не так пусты: перекладины каким-то чудом уцелели, и занимали так много места… Дверь была приоткрыта и, казалось, застряла. Я могла проскользнуть внутрь, не касаясь её. А вот такой, как Гусев, не смог бы.       И мне вдруг стало казаться, что он врет. Все врут. Никто не входил внутрь.       Я — первая за много лет.       Вошла и застыла.       Это было до дрожи ужасно.       Чернота и пустота, полное ничего вокруг. Не на что смотреть, нечем любоваться, нечего коснуться… Но почему-то все моё тело охватило несправедливое, нечестное и слишком сильное возбуждение.       Такое сильное, что почти больно от того, как кофта трётся о грудь, такое сильное, что невозможно от того, как натянуто белье.       Эля вошла в дом за мной и оказалась так близко, что вырвала из моей груди слишком честный вдох. Странно. Глупо.       А у Эли впервые за долгое время взгляд не строгий, а растерянный. — Всё хорошо, Майя?       Мне захотелось скорее сделать с этим что-то. С трудом сглотнула. Так не должно быть, хотя я… Казалось, совсем отвыкла такого стесняться.       Ничего, не за что зацепиться, нечем прикрыться. Почти. — Странно, что лестница уцелела, да? — спросила я.       И направилась к ней, и даже хотела подняться. — Ты что?! — но в последний миг, в самый последний, Эля поймала меня, вжала в себя совсем не так осторожно и спокойно, как всегда. — Сгоревшие и прогнившие, эти доски не выдержат не то что тебя, но даже апельсин, наверное!       Я жалко вскрикнула, и, конечно, вовсе не из-за лестницы и апельсинов. Все телом я прижалась к Эле сама, потом вывернулась, потом — поцеловала её. Так, как уже давно не целовала никого.       Она как будто растерялась. Долго стояла бездвижно, но потом все поняла. — Ты точно хочешь? — спросила она.       Я кивнула. Точнее было некуда. — Хорошо, — уже спокойно согласилась она. И села, прямо на те же ступени, которые только что звала ненадежными. — Здесь негде особенно, так что, ложись на мои колени, поперёк.       Я удивленно улыбнулась, но, необъяснимо, хотелось все сильнее, и потому без лишних вопросов сделала, как она предложила.       Эля была уверена. Так уверена, словно бы дышала этим.       Она взяла меня за запястье и заставила завести руку за спину.       Я не спросила, лишь удивленно охнула. — Вторую тоже, — потребовала она. — Не бойся. Будет хорошо. — Хорошо…       Она держала теперь обе мои руки за запястья, но держала мягко, даже ласково, только одной рукой. Правда, одной её руки вполне хватило бы в любом сдучае: роботы намного сильнее нас, и лишь позволяют нам иногда об этом не помнить. Спокойно и уверенно, свободная её ладонь проскользнула ко мне, под белье, и прижалась очень плотно, явно теплее, чем обычно, теплее, чем у людей, и сразу же… Со слабой вибрацией.       Секунды, все дольше… Я слабо зарезала, труднее вдыхая, и Эля сжала чуть крепче. — Тихо. Лежи и все. Я вижу, что ты замёрзла после реки.       Я уронила ещё один вдох, безысходно прижимаясь головой к её крепкому бедру.       Сережа… На такое не способен. Не только по физическим причинам. Не способен и все, даже если бы он умел. Потому что ему все равно, вот почему. Но то, что может дать он, могу дать и я в ответ.       А чем ответить ей? Что ей дать?..       Я выгнулась и простонала, чувствуя как жадно все сжимается и теплеет, ожидая…       Ничего у меня для неё нет.       Но сейчас так трудно об этом думать. Так не хочется. Так вдруг совсем пусто, но вовсе не отстранённо в голове. — Сейчас, Майя…       Я тихо вскрикнула. Совсем легко и совсем мягко её пальцы проскользнули внутрь.       Хватило только пары движений. И затем ещё — уже моих, своевольно схваченных телом, ловящих только остатки удовольствия.       Эля отпустила меня, улыбаясь. И я села теперь к ней лицом, снова поцеловала её, желая ответить. Желая отплатить.       На какое-то время… Все стало совсем настоящим и ничего лишнего не было вокруг.

***

      Потом мы долго сидели все там же, на ступенях. Все медленно затекало, становилось все неудобнее. Но все еще казалось, что если уйти, что-то чужое и страшное проникнет в голову.       Эля не торопила меня, но молчание нарушила первой: — Что с тобой случилось, Майя?       Боюсь, мне совсем не понравился этот вопрос. Но я улыбнулась. — Сама не понимаю, Эля. Мы только вошли — и сразу… Так сильно захотелось.       Эля очень растерянно моргнула. Иногда она теряется. Иногда я вспоминаю, что она не так привыкла к людям, и что она не так тверда, как кажется. — Нет. Я не об этом. Я и не против этого… — А против чего? — Нет, не против. Я беспокоюсь. Последнее время, как будто… Что-то случилось и ты стала совсем другой. — Правда? — мне бы очень хотелось, чтобы она была права. Но она не права.       Я тряхнула головой и встала с её колен. И снова с удивлением осмотрела сгоревший дом, не понимая, как же все это вышло. — Мне кажется, я как всегда. И всегда была такой. И ничего не случалось, это точно.       Эля поднялась тоже, совсем не заботясь о том, чтобы отряхнуть короткие шорты. — Хорошо, если так. Нет, для меня ты точно изменилась, но, если ничего не случилось, значит, ты просто растешь. Я так это понимаю.       Я повела плечами, не сдвигая бровей. В её теорию поверить трудно. Наверное, только любовью она и продиктована.       Жаль. Слишком жаль. Слишком жаль, чтобы выдержать.       Я вышла на улицу, Эля — следом. — А землянику мы так и не собрали. — Хочешь? — Нет. — Вернёмся? — Вернёмся.       Путь назад казался таким долгим. Тяжёлые руки, тяжёлые ноги, тяжёлая голова.       Солнце светило сквозь листья, и я снова как будто была в разладе со своей головой.       Шла бесцельно, но не могла найти цели, чтобы остановиться.       А потом цель сама нашла меня. Шорох в отдалении. А затем — откровенный и бесстыдный стон с той же стороны. Я не повернулась бы. Я не стала бы искать и узнавать.       Но я сразу поняла, чей это голос. Поняла и просто не могла пройти мимо, после того, что случилось утром. Я просто должна была! Чтобы не молчать настолько безнадёжно.       И поэтому я пошла в ту сторону, откуда слышала. Все яснее, все отчетливее.       Никогда не думала, что всегда почти ехидная Кукушкина может звучать такой… Шёлковой. Довольной и нежной.       Но это потеряло значение, а я потеряла твердость в ногах, когда подошла ещё ближе. Когда увидела, пусть в отдалении, но достаточно ясно. Кукушкину, совершенно растаявшую на клетчатом пледе и…       Серёжу.       Да. Его.       Только он был совсем другой. Сосредоточенный. Внимательный. Медленный.       Он смотрел на неё каждую секунду, и я понимала — это не просто любование. Это попытки разгадать, хорошо ли. Правильно ли.       Я закусила губу.       Я не могу вменить ему в вину измену. Это неважно.       Но зачем, зачем доставать, зачем преследовать, если любишь совсем другую?!       Хотя с ним все и так ясно. Все и так понятно.       Но с ней!       Мы не подруги, это точно. Но утром… Утром… — Ханжа! Лицемерка!       Услышали или нет, они остановились. Они повернулись, но не увидели меня — крепкая Элина рука вдруг с силой увлекла меня за широкое дерево.       Я дрожала от невыразимого возмущения. — Ты что, Майя? Зачем? — Элин голос звучал совсем тихо, заставляя меня задыхаться ещё больше. Разве все не просто, разве не видно?! — Какое право она имеет осуждать кого-то, если сама только и хочет, что забрать чужое?! Не честно, не открыто, а так! — Чужое? Что чужое, Майя? — Разве ты не видела Серёжу?! — Я… Видела. Но это не Сережа.       Я растерянно заморгала, а Эля не была смущена ни капли. Без сомнений и почти без паузы она закончила: — Это Эл.