Без хорошего конца

Очень сильно пересохло во рту. Всё тело ватное, мысли не сцепляются в единое целое, это словно были разные фрагменты, из которых Гармадон был вынужден лепить что-то цельное. Да, Криптариум не самое лучшее место для О̀ни. Особенно, если у этого О̀ни аллергия на каждый второй продукт. Серьёзно, он не мог есть тюремную пищу. Вода ещё хоть как-то шла, и то, но еда была насквозь ядовита, и от неё такой зуд по коже, что темный лорд предпочёл голодную смерть вместо этого. Ну, собственно, что сейчас и происходило. От недостатка пищи организм стремительно угасал. Стоило бы только помочь ему, и труп упадёт на пол, замерев. — Ахргх! — громко и истерично выкрикнул бывший завоеватель, с размаху швырнув миску с едой об толстое и прочное стекло. То, конечно же, не поддалось металлической миске, ответив на это волной электричества, от которого пошли в стороны брызги, но зато еда в посуде разлилась…или рассыпалась и осталась разводами на поверхности. Гармадон зарычал, приоткрыв рот в оскале, несколько брызгов, в маленьком пространстве не сумев пролететь мимо, задели его, окропив чёрную броню. Субстанция не имела даже особого вкуса, просто была противной, пахла противно, выглядела противно. О̀ни не мог её есть, и поэтому она автоматом была предметом ликвидации. Рычание заполнило тесную камеру, низким клекотом отображаясь от стенок, резонируя в помещении, эхом возвращаясь к лорду. Воздух был отравлен так же, как и еда, пропичкан чем-то, от чего поначалу…. Да и в принципе, хотелось зажать свой чувствительный нос, не дав химикатам в кислороде проникнуть внутрь, повлиять на него. Что это было — никто не знает, но это у него забрало силы. Даже злоба была уже не столь ярко выражена, хотя, казалось бы, это его основная эмоция. Низкие клокотания, наполненные смертельной тоской, тут было так скучно, что Гармадон уже пересчитал количество родинок у себя на руках и бился бы головой об стены, если бы они не были под напряжением и за ним не следили бы. Унижаться под надзором полиции и охраны это худшее, что можно придумать в его ситуации. Голова уже давно болела… так хотелось заснуть и никогда уже не просыпаться. Выжить стало трудно. Сложнее, чем когда либо, наверное. Когда он застрял на необитаемом острове, он тоже был социально изолирован, но он там не голодал, ему не было плохо. Он таскал деревья, чтобы сделать себе хижину, он дрался голыми руками с стаей волков и смог их всех обхитрить, залезши на скалу и каждого убив, да, у него не было никакого оружия, но он выжил, он находил себе еду, воду, и та вода — может быть, добытая кровью и потом, была намного приятнее этой — отравленной и текущей из странной штуки. Он бы согласился снова оказаться там, чем продолжить быть здесь. С момента победы зелёного ниндзя над лордом Гармадоном прошло около двух месяцев. В камере он почти неделю, но уже знает, что и как ему опасно, он не глуп. Ему нужно кого-то выбесить, подпитаться чьим-то гневом, чтобы существование не закончилось так жалко — от простого голода, терзавшего волком пустой желудок. И демон выл. Страшным голосом, наполняя камеру своим высоким пронзительным воплем, давая знать, что ему правда очень и очень плохо. Конечно, это никого не волновало. Всем было так наплевать, что Гармадону казалось, что на деле все люди давно умерли, и он единственный живой в этой тюрьме. Это не было правдой, но лучше бы, если… тут не было только его. Упав на пол, уже абсолютно без сил, он поджал ноги к груди. Ещё когда в подземных лабораториях Ниндзяго-Сити с ним обратились, как с диким зверем, он понял, что он просто вещь. Когда ему чуть не вырвали руку, а потом отрезали волосы, раньше длинные и немного волнистые, ныне — короткая обрубленная стрижка, когда его на живую вскрыли и проверяли, как он может жить без сердечной мышцы, он стал экспериментом. Уткнувшись в свои колени лицом, мужчина прекратил шевелиться. Он больше не сильный и смелый, он забитый и напуганный, словно детёныш, он хочет пить, хочет есть… живот болезненно урчит, а в глазах появляется неприятное ощущение. Горло сжато, словно что-то перемотало шею на три оборота проволокой. Он хочет домой… мгх. Нет у него дома. И семьи… Никому в жизни не придёт в голову мысль проведать его, принести ему что-нибудь, и если он умрёт, то всем будет плевать. Злодеи же никогда не получают хороший конец. Помнится… в детстве он не хотел быть злым. Он хотел, чтобы отец ему дал хоть крупицу странного понятия — любви, слова, которое он не может уже понять, да и тогда вряд ли понимал… ребёнок, которым был тогда О̀ни, старался изо всех сил, а если бы там только была мама… Но она всегда боялась отца больше, чем любила своих детей. От этого становилось ещё более тошно, всю свою сознательную жизнь сын злился на мать, потому что она бросила сына в логове ненавидящих его драконов. А сам-то он? Чуть не убил свое дитя, родное… хотел ли на деле его гибели, или исполнял, как послушная марионетка, приказ Харуми? ах, его мёртвая дочь… И да, и нет. Воистину, думать об этом стало ещё тяжелей! Великий злодей умрёт просто так, в тюрьме! Позор, стыд, если за ним закрепится звание погибшего от простого голода? лучше перед этим поубивать кого-то из людей, а потом специально поддаться, чтобы сделать вид, что его убили в бою. Хотя, ему кажется стало уже плевать. Да все равно, хоть сейчас прекрати дышать, и начни бросаться на все еще находящиеся под напряжением стекла. Гармадон истерически засмеялся. Да уж, он окончательно зашел за края разумного!.. Жизнь его была столь бессмыслена и бесполезна, что, да. Он сдался.

***

Как только тело поразила первая волна тока, лорд сжал зубы, чувствуя, как ослабевает. Он бросил на свою тюрьму взгляд, полный ненависти. Лучше и вправду умереть, чем жить так. Гармадон стал биться телом об стекло, мечтая, чтобы как можно быстрее то, что качало кровь вместо сердца в его груди, остановилось. По всем конечностям болезненно шло напряжение. Не зная, куда ещё выплеснуть свою ярость, он издал рык, который, по мере скорости нанесения ударов, стал воплем страшной боли. Руки покрылась ожогами, разводами от фиолетовой крови, темными синяками от поражающих кожу потоков, но сошедший с ума не мог остановиться. Он стал магнитом впитывать в себя электричество, преобразовывая его в тёмный аналог — проклятую молнию. Кровь стекала вниз, капая на пол. Фиолетовый цвет на сером. Конечно, Гармадон может сейчас проломить стекло, выйти наружу, но потом? Сбежать отсюда не выйдет, вокруг стены, а сил хватит на один, последний трюк. Зверем он бился с врагом, который был страшнее всего, он впился руками, от которых шёл, ставший убийственно сильным, ток, в свое горло. Вой вырвался из глотки, хрип, руки сжались, и темный лорд, напрягая последние мышцы, которые работали, душил себя. Когда кто-то говорит, что хочет умереть… может, на деле он хочет убить что-то внутри себя? Что-то, что Ядом выстелило его путь, что-то, что было частью судьбы почти с самого начала, но никогда не являлось частью души… Гармадон закрыл свои глаза одновременно с облегчением и чувством глубокой тоски. В этой схватке он проиграл. Тёмный лорд ненавидел себя за это, но, отныне, его ничто не будет беспокоить. Он свободен, его душа отправится прямиком в Ад. Там сгниёт. А потом… Мысли оборвались. Ещё несколько минут тело билось, но в камере нет никого живого. Только труп, на половину сожжённый, остался лежать, на полу, с крепко закрытыми глазами, дрожащими от поврежденных нервов руками. Шлем упал с головы и откатился в сторону. Лорд Гармадон, на усладу врагам и друзьям, был мёртв.