Одиночество

Ненавижу одиночество. Я его боюсь. Панически. Когда оно, чёрное, как смоль, нависает надо мной, улыбается мне уродливой рваной мордой, тянет ко мне изогнутые пальцы — я впадаю в такой ужас, что готов кричать. Только крики его не отгоняют. Оно всегда ходит рядом, как голодный зверь или, скорее, падальщик, и ждёт, чтобы застать врасплох. Чтобы начать жрать. Этот монстр, наверное, не ходит за мной, а сидит внутри, поэтому от него не убежать. Так я раньше думал, если быть точнее. Я чувствую его везде. В школе. На улице. В толпе людей. В пропахшей тётиной блевотиной помойке, которую я зову своей комнатой. И даже в гостях у лучшего друга, где пахнет не блевотиной, а маминой стряпнёй. Даже в его тёплом доме, где меня как будто бы любят, где мне типа всегда рады, где меня якобы ждут — на меня иногда накатывает. Насквозь пробирает, аж морозит, и тянет сигануть в окно, пока Тошенька не вернулся из туалета. Ведь, в конце концов, улыбчивая и беззаботная картинка, с которой Антон проводит время, не имеет ничего общего с лживым, выжженным, давно прогнившим Собакиным. Только колечки в губе такие же. И волосы. И глаза. И весь вот этот внешний антураж. Но какая разница, какой у меня фасад, когда внутри дырка. Никто меня не любит, никто мне не рад, никто меня не ждёт. Потому что они вообще понятия не имеют, что я есть. Ходит к ним в гости какая-то бездушная картинка, а они и рады. Наивные. Добрые, хорошие, но такие наивные люди. Поэтому-то гнетущее одиночество всегда со мной. Никто меня не спасёт от него, потому что никто и не знает, что меня надо спасать. Никто и не знает, что я вообще есть. Кто я вообще? Я тоже не уверен, что я есть. А потом оказалось, что одиночество кое-чего боится. Оно боится травки. Порошков. Таблеточек. Кристаллов. Марок? Нет, марки ещё не пробовал. Курю, вдыхаю, выпиваю, кладу под язык или сразу глотаю, втираю в дёсны. Всё делаю, лишь бы вставило. Только колоть почему-то пока не пробовал. Ключевое слово: пока. На самом деле мне плевать на способ. Самый грязный притон, самый спидозный шприц, самый дешёвый порошок. Мне плевать. Мне важно достичь цели. Цель одна: заставить его уйти. Моё одиночество боится всех этих порошков и травок, как огня. Стоит мне накуриться, вдохнуть или проглотить — и оно уходит. В такие моменты я понимаю эту жизнь полностью, такую красивую и светлую, до смешного простую, до мурашек приятную. Дыра внутри перестаёт иметь значение, всё теряет значение. Я запрокидываю голову, закрываю глаза и вижу всё, что захочу. Еда не нужна, сон тем более — я становлюсь выше всего этого вашего человеческого дерьма. И самое главное: мне перестаёт быть одиноко. Мне плевать, что видит мир: маску или настоящего меня, потому что когда я принял — мы словно одно целое с миром. Я могу быть среди людей, среди нелюдей, один — плевать, всё одно мне хорошо и совсем не одиноко. Ни капельки! …Жаль, что такие счастливые моменты длятся коротко, просто пролетают. Да и то, что брало раньше, перестаёт брать. Нужно больше, нужно тяжелее. А чтобы получать больше и тяжелее, нужно много денег. Деньги — отдельная головная боль. Я, например, давно перестал исчислять стоимость чего-либо в рублях. Пока иностранцы, глядя на булочку в Пятёрочке, переводят рубли в доллары, я и сам любой ценник мысленно перевожу и только тогда понимаю, что по чём. Перевожу в граммы. Надо прикинуть, где ещё могут быть заначки у тёти. Ну а что? По закону обязана обеспечивать меня. Пусть оплачивает мои хотелки, стерва старая. Такие невесёлые мысли крутятся в моей прожжённой наркотой голове, пока я сижу на Тошиной кровати и кусаю корочки на проколотой губе. У него топят, но меня почему-то потряхивает: потираю ноги в носочках с котиками друг о друга, обнимаю себя за плечи. Чувствую, что волна боли подбирается, что она может настигнуть уже скоро, прямо здесь. По-хорошему, надо писать Милене, придумывать отговорку, по которой не смогу остаться на ночь, и бежать сломя голову на поиски спасительного пакетика. И вдруг меня пробило, только не болью, а старым добрым чувством. Невыносимым осознанием. Того, какая я противная, фальшивая картонка. Что я забыл в этом доме? Зачем я обманываю его обитателей? Как мне хватает духу смотреть им в глаза? Как мне хватает наглости обманывать его? Стыд накатывает быстрее, чем боль. Взгляд невольно тянется к окну. Хочется сигануть. — Что случилось? Я вздрогнул и уставился на парнишку в дверном проёме. Придерживая дверь рукой, робко вытягивая шею, Тошик смотрел на меня своими большими зелёными глазами с неожиданным испугом. И с приоткрытым ртом. Он хлопал ресницами и мялся на пороге так, как будто стеснялся зайти в собственную комнату. Смешной такой. И такой милый. Я вздрогнул ещё раз и потряс головой. Непозволительные чувства к другу от этого меня не покинули, но боль в голове стала сильнее, и от этого мне чуть-чуть легче на душе. Ну, типа наказал себя за неправильные мысли или вроде того. — Саш? — в его голосе дрожь, и от неё меня в который раз передёргивает. Что-то сегодня мне сложно быть красивой обёрткой. Но мне очень нужно постараться. Ради Тошика. — А, что-то случилось? Я просто так глубоко задумался, пока мечтал про твою маму, что не заметил… — весело сказала картинка, то есть вот эта вот, наружная улыбающаяся часть, пока настоящий я изнутри наблюдал за Тошиной реакцией. В норме при любом упоминании тёти Ани в таком ключе Антона должно рефлекторно перекосить, а потом он должен что-нибудь съязвить или просто назвать меня сыном собаки, начать подушечный бой и, ну, всё в таком духе. Только мой хитрый план не сработал. Антошку не перекосило, за подушку он так и не взялся. Он потихоньку подходил ко мне, как будто боязливо, и с каждым шагом всё сильнее хмурился. Потом сел рядом со мной, принялся со всей серьёзностью разглядывать моё лицо. Снаружи я удивлённый, типа не понимаю, что может быть не так. Внутри — не мог сдержать ироничную ухмылку. Тошик очень хороший, но из всех людей, которых я знаю — самый наивный. Нет, наивность имеет негативную коннотацию, а я слишком люблю эту Тошину черту, чтобы её осуждать. Он у меня не наивный. Он невинный. Невинный, как летнее облачко, как ручеёк ключевой воды в нашем лесу, как бледнеющие на его коже веснушки. Я восхищаюсь этим, а не осуждаю. И вот он, такой наивно-невинный, пытается прочитать что-то на моём лице. Но я-то знаю, что у него не получится. Он не умел, да и не смог бы, даже если бы умел. Ведь это не в лицо ты мне смотрел. Это лишь маска, Тошенька. Взгляд зелёных глаз вдруг остановился на моём рту. И застыл. А потом его рука, его сильная, мальчишеская рука взяла моё костлявое плечо. Взяла крепко, чуть развернула меня к Антону, пока его глаза безотрывно смотрели в мои губы. Мне стало легче изображать удивление. Хотя удивление — мягко сказано, я наверное, был в ступоре. Просто это слишком походило на мои самые смелые фантазии. Но Тошенька, как обычно, меня не поцеловал. Он посмотрел мне в глаза и испугано спросил: — Что с губой? Понятия не имел, что с моей губой, я был занят тем, чтобы унять воображение. Поморгал, подумал, понадеялся, что не слишком покраснел, и поскорее завалял дурачка, лишь бы заполнить чем-то тишину между нами: — С губой? Это называется пирсинг. Когда прокалывают и вставляют украшения, шаришь? У меня колечки, но бывают разные, штанги там или… Антону мой ответ не понравился. Он разозлился, немного меня встряхнул и перебил: — Да нет же, Саша, у тебя кровь! — А? — я вскинул брови, дотронулся до губ тыльной стороной ладони, посмотрел на неё. И правда, пятнышко крови. Прокусил губу, бывает. Я совсем не испугался, потому что после того, как однажды поблюёшь кровью, мало что пугает, но я всё же удивлён. Так отвлёкся на Тошино появление, что даже вкус металла не почувствовал. Но Антоша очень ждал от меня объяснения, так что я пролепетал: — Надо же, это я, походу, настолько активно думал про твою маму… — Собакин, блять, щучий ты пенис!! — он взвизгнул и опять меня потряс, ещё сильнее. Мне от этого становится легко и весело, потому что злой Антон — бесконечно лучше, чем встревоженный Антон. Злой Антон смешно обзывается, легонько бьёт кулаком по парте, бросается в меня подушкой или, если мы на улице, толкает в сугроб. Встревоженный Антон молчит, поджимает губы, часто вздрагивает, путается в химических задачах, может заплакать. Выбор очевиден. Пока Антон отвлёкся, я быстро придумал, чем его отвлечь ещё: — Слушай, а пошли на кухню? Сделаем пару бутеров, чаёк, — я предложил не потому, что голоден, а чтобы чем-нибудь занять Антона. И себя тоже. Мой хмурый друг поджал губы, задумался. И наконец-то отпустил меня. Как жаль. — А это не надо… — Тошик протянул и поднёс палец к моим губам, — обработать? Я победил естественный позыв куснуть его за этот палец и заверил: — Чайком обработаю. — Ну хорошо, — Тошик неуверенно улыбнулся, и внутри у меня всё заликовало. Заставить Тошика улыбаться как можно больше раз в день — моя, пожалуй, главная задача в жизни сейчас. Единственное, на что я годен. А потом бледная улыбка улетучилась с его личика. Ну зачем мне надо было кусать эту губу? — Ты просто… Ты таким грустным был, когда я зашёл. Я поэтому подумал, что что-то случилось. — Та всё путём. Просто задумался о чём-то и не заметил, как корочку с губы содрал, вот дебил, — я ругал себя с внутренним удовлетворением, потому что практически не соврал. Прикольно общаться с людьми, особенно близкими, без лжи. Даже не знаю, умеет ли так кто-то. Я — точно нет. — Понятно, — Антон тихонько ответил и опустил глаза. Не спешил идти на кухню. Опять поджал губы. Я начинаю волноваться. Кажется, я уже не могу справиться с единственной работой, которая у меня есть: радовать Антона. Хотя бы не беспокоить. Потом он надрывно вздохнул, сжал простыню в кулаке и, запинаясь больше обычного, пролепетал: — Я т-тебе всегда рассказываю, когда у меня какие-то проблемы, и ты мне всегда помогаешь. Я тоже хочу помогать, если у тебя… проблемы. В-вот. Какое благородное желание, Тошенька. Как жаль, что я не дам тебе его исполнить. На моей обёртке проступила тронутая, печальная улыбка. Я вложил в свой взгляд тепло, настоящее тепло, которое чувствую к этому невинному мальчишке, чтобы он не смог заподозрить малейшую неискренность, и мягко заговорил: — Спасибо тебе, Тошенька. Я ценю это. Только ты мне и так очень помогаешь, так что не переживай по этому поводу, хорошо? — Очень помогаю? Я прикрыл глаза и уверенно кивнул. — Ну конечно. Даже сейчас. Вот я о чём-то задумался на минутку, может, о чём-то грустном, а ты взял и выявил готовность мне помочь в случае чего, и вот мне уже не грустно. Видишь, как хорошо. Я немного жалею, что не подобрал других слов, потому что в Тошиных глазах промелькнула тревога: — А тебе было грустно? Я прикрыл глаза и протянул: — Не-а. Но могло же? — Эх ты!.. — он думал опять начать кричать, но, похоже, я его правда успокоил. Напряжение, царившее вокруг и душившее нас обоих, пропало, улыбка вернулась к губам Антоши. Он усмехнулся и встал с кровати: — Ладно, пошли бутики делать? — и, не дожидаясь моего ответа, направился к кухне. — Уже бегу, сладкий! И я тоже бодренько зашагал на кухню. Почти замеченный, но так и не раскрытый, никем не узнанный и бесконечно одинокий Собакин. Ну и ладно. Трепещите, бутербродики с чаёчком, я уже иду!