Пастораль

Ричард Окделл похож на сон. И сейчас, когда замер в окружении бронзовых морд и острых выступов серой скалы, штормовыми глазами, в которых отражалось надорское небо с несущимися по нему облаками, глядя только на Рокэ. И тогда, когда замер на площади Фабиана, — в глазах, словно вода в озерах, застыли непролитые слезы ярости, раненая рука, перемотанная какой-то тряпкой, стиснула рукоять кинжала. И когда стал носиться по лестницам особняка, торопясь то сражаться во двор, то, наоборот, прятаться в библиотеку, как причудливый лесной зверь, одновременно слишком робкий и слишком непосредственный, слишком — ненормально — живой… И когда Рокэ пришлось ударить ту самую руку, которую прежде вылечил, выбивая бокал, потому что мальчишке хотелось — стать мертвым. Лишь за миг до того Рокэ думал — плевать на него. Как он кончит теперь, чем он кончит. И глаза его, полные непроливаемых слез, не тревожили душу — предательство, вот что дергало и болело на сердце… …Рокэ Алва склоняется к оруженосцу… Хотя где же — склоняется? Дикон ростом уже с него, скоро перерастет, будет не столь широк в кости, как был Эгмонт, но все же сильным, высоким… Дикон смотрит на эра, в глазах — вековечный шторм из доверия, нежности, раздражения, восторга, горечи… Дикон все еще смотрит пока снизу вверх. Ему хочется так смотреть. Раз назвав его королем, вручил верность — не важно, желанную ль, нет— без уверток, на веки вечные, с облегчением сбрасывая груз сомнений. Рокэ злила такая ответственность — только вот отказаться от дара, пришедшего вместе с ней, он не смог, и пришлось принять груз — этой службы, вины своих предков, проклятого происхождения. И он продался — принял все это, лишь бы... Рокэ снова целует его мягкий рот. Ричард Окделл — как сон. Как астэра. В нем всегда было что-то от них, много общего с Ротгером и с самим Рокэ — дурная самоотверженность, жажда раскинуть руки и отдать себя миру, умение умирать с улыбкой… разве что убивал — с сожалением. На краю скалы, глядя на Очи Биры, Дик сказал ему: «Мне бы столкнуть вас, эр Рокэ, за то, что вы сейчас делаете». Рокэ расхохотался: столкни! Дик взглянул на него — в глазах отражались Сагранны — и что-то еще такое, чего Рокэ тогда не хотел и не стал узнавать. …Рокэ Алва целует Ричарда Окделла. Прижимает к неровной скале, это вряд ли может быть удобно. — Ты хотел здесь, — бормочет он в чужие губы, прерывается облизнуть их, нырнуть языком в теплый, влажный, приоткрытый просяще рот, слегка пощекотать за зубами, добиваясь короткой дрожи. — Хотел здесь, разве нет? Нас увидят? — Не люди, — бормочет Дик Окделл. Рокэ жмется к нему, распалившийся до предела. Ричард Окделл красив, как астэра, — на нем отпечаток астэр. Слишком долго водил с ними дружбу, слишком много им отдал — и столько же взял взамен. Рокэ его ревнует безумно — глупо, все равно, что ревновать его к скалам, к Надору, ко взбалмошной младшей сестре… Рокэ, впрочем, ревнует и к тем. Ричард стонет, припертый к отвесной стене, поднимает колено, дает Рокэ прижаться к себе сквозь одежду, внезапно такой опьяняюще уязвимый, хозяин здесь — но его жертва. Стоит у мальчишки отменно, Рокэ чувствует сквозь одежду и срывает с уст Ричарда беззвучный стон, беззастенчиво потеревшись. Пускай смотрят, если они здесь. Рокэ знал, что он у Дикона первый, — но лишь среди людей. Ричард знал, что среди людей, духов, богов и эориев Рокэ у него — последний. Шея пахнет какими-то местными травами, сладко перебродившими яблоками, грубой шерстью, пахнет Ричардом, самим Ричардом, этот запах Рокэ вдохнул еще в тот раз, когда резал руку юного оруженосца, вдыхал его на тренировках, в походах, когда до речки идти было долго — не мог надышаться, гнал мыться, шутил нервозно, ловил взгляд — обиженный, злой, с плещущимся в поголубевших глазах степным или олларским небом… Рокэ пробует теперь — на вкус, на язык, на укус — эту шею, горячую кожу. Рвет ворот — сам словно мальчишка… Дик лучше любой астэры. — Тогда раздевайся, — велит ему Алва. — Скорей. Слегка отстранившись, он видит во взгляде мальчишки мальчишескую же искристую радость, отчаянное торжество. Когда Рокэ поцеловал его в первый раз, Дик не поверил. А он, Рокэ Алва, старательный циник, притворщик, умелый игрок — тогда просто не удержался. За его спиною был Фельп, а за спиной Дикона: мирная Эпинэ, чудом успокоившаяся, как нервная лошадь под Ро, — и Оллария, силами Манрика, нанятой армии Борнов — силами этого Альдо — отбитая у решивших попытать счастья самостоятельно, в обход выплюнувших их крючок внука и бабки Мекчеи, истинников. Хорхе, вновь вынужденный отвлечься на лисов, мышей не успел бы встретить; Рокэ и Эмиль все еще оставались связаны королевским приказом, договором с Фомой — и тоже не успевали; от границы с землями Святого Престола путь оказался свободен, столица легла как на блюде... сожрать помешали предатели и изгнанники. Рокэ прискакал, когда все уже кончилось. Встретил их возле Эр-При: прямой, посветлевший с Варасты, готовый к аресту, смотрел на него Эпинэ, ненужно и трогательно заслонял его весело скалящийся улыбкой Альдо не-Ракан… И Дик… Дикон, такой горький, гордый, решительный и… соскучившийся. Это было в нем слишком видно. И Рокэ бы этим досадовать, забавляться несчастным щенком, хоть бы злиться… Рокэ не сдержался — взъерошил отросшие русые волосы, как только они с его оруженосцем остались наконец одни. К мальчишке швырнуло, едва тот подался навстречу, едва нервно, ярко, почти лихорадочно вспыхнул… Рокэ окунул пальцы в этот румянец, напился молодым дыханием, вслушался в пульс — просто обняв, еще не целуя, зачем ему новые глупые поводы к глупым дуэлям, нельзя… Отчетливо припомнил ужас, внезапно испытанный, едва эти бледные губы коснулись бокала. — Простите, — шептал ему Дикон бредово в плечо, вцепившись в его мундир, — простите, я… не выполнил приказания, я должен был еще сделать… потом Робер, Альдо и… — Любопытно! И что ж за приказ такой, юноша? Соврали ему, или что-то надумал себе? — Кинжал… Кинжал или яд, вы мне передали в шкатулке. Я знаю, что должен был сразу, но... Мысль, что оруженосец опять собирался свести счеты с жизнью, еще и считал это распоряжением Алвы, тогда его ослепила, заставила пальцы стиснуться когтями, встряхнуть ненормального, запрокинуть ему лицо, пытаясь найти искру разума в этом безумце, всмотреться в глаза — взгляд мятежный и ищущий… любящий, — утонуть в них… Очнуться уже в поцелуе, шепча: — Не смей, дурень… не смей никогда, никогда...   Дик Окделл хорош, как астэра. Раним, как любой человек. На землю — подбитые мехом плащи, куртки, лишь бы не рассадить северной кожи гранями мелких камней. Стянуть: сапоги, штаны, стеганый плотный дублет, чулки и рубашку, свой наряд скинуть поспешно тоже — и тут же собою — накрыть, укрыть ото всех: скал, неба, людей и нелюдей. В объятия Ричард его принимает с готовностью, пальцы вплетаются в черные пряди, разглаживают его спину и полосы шрамов на ней, а чуть загрубелая пятка царапает внутреннюю часть колена… Рокэ еще помнит, как взбешен был тогда, поняв… — И кто же стал вашим учителем, юноша? Дик вспыхнул, спрятал глаза — но вновь поднял непримиримо: — Вам лучше не знать. — Кто? — Ты сам! Потом Ричард горько смеялся над напрочь опешившим Алвой — и все же изволил поведать. Не Рокэ, конечно, — сам Рокэ не смел, удерживался, ведь нельзя, нельзя было… оруженосца, ребенка почти, сына Эгмонта. Не он — его образ, украденный духом скал.   Пусть смотрит. «Смотри, — думает теперь Алва, расцвечивая белую кожу дрожащего Ричарда алыми метками: шею, плечо, у соска… Пусть смотрит, пусть знает, — все это мое, не отдам». Меж ребер, бедро, мягкая его внутренняя сторона. Дикон зло — со скрытым восторгом — смеется: — Как в баню теперь мне, эр Рокэ? — Неужто не выучились еще врать о любовных подвигах? — поддразнивает его эр. Ричард не особенно опытен, хоть не невинен телесно. Но сердцем — совсем дитя. — Расскажете своим друзьям о столичной красотке… — Уже бы сошло… — О прелестной пейзанке? — Бесчестить крестьянок? — Влюбленной южанке? — Боюсь, я не смею врать… Ричард накрывает крупными ладонями руки на своем теле, жмет ближе: касайся, не переставай, люби, гладь. Рокэ котом трется о гордо налитое естество своего мальчишки, прихватывает ствол губами, пробует на вкус, упивается запахом — Дикон вздыхает, вздрагивает, это увлекает еще больше — и, увлекаясь, Рокэ забывает о зрителях, вероятных и невероятных: крестьянах, литтэнах, зверях… Опять, уже не в первый раз изучает пока еще довольно нежную поросль у основания, посасывает осторожно мошонку, забавно прохладную, почти силой разводит ноги мечущегося любовника в стороны — не сжимай, потерпи, не мешай. Дику хорошо, он неясно и сбивчиво шепчет о чем-то, надорский акцент делает бормотание вовсе уже неразборчивым — зато мелодичным, Рокэ его слушает, как гальтарские Ундовы гимны влюбленных, как пение соловья. Вбирает чуть солоноватую плоть, обегает ту языком, ласкает губами, не смеет принять глубоко — нельзя пугать Дика сейчас. Если Первый маршал не справится с тошнотой… а ведь Первый маршал блестящ не во всем, ах, как жаль… — Рокэ! — Дикон мечется, выгибаясь, отчаянно жмурится, прячет глаза рукой, потом почти безотчетно тянет себя за волосы — хочет не свою хватку в них, — зато явно сознательно пробует привлечь Алву наверх другой рукой. — Пожалуйста, Рокэ! С готовностью отрываясь от своих занятий, тот быстро приподнимается. Растягивать юношу, к счастью, не надо — он с ночи еще готов. Один поцелуй, и другой — успокойся, сейчас, ты получишь меня, ты получишь, что хочешь, все, все… Нечаянный взгляд в сторону заставляет на миг замереть… проклятье! Подсвинок сидит на тропе, и уж лучше бы ему быть любопытной подружкой надорского тана, чем милым обычным зверьком — не то еще придет мать. — Рокэ… — молит Ричард. Плевать! Пистолет вроде рядом… Плевать, Дикон просит, что может сейчас быть важней.   Рокэ простил мальчика в тот же момент, как рот Дикона алчно прильнул к краю того бокала. Простил его, даже злясь, когда Дик кричал: «Зачем пили?! Зачем выпили, если знали?!» Отвратное, жалкое зрелище — все говорил он себе, — трусливый убийца, который не смел убивать. Но как судить дурня? Судить за чужое проклятие? И лучше уж так, если вдуматься… Хватило сил — лишь отослать.   Ричард обнимает его плоть своею, обхватывает искусно, впускает поглубже, постанывает на ухо. В любви он бывает поэтом и рыцарем, здесь же — скорее зверь, животное, ищет себе наслаждения, их связи, дает — редкость — волю инстинктам. Поэтому он просил взять его — именно здесь? Рокэ движется плавно и неуклонно, размеренно, долго и сладостно. Холодно, но лоб увлажнился от пота, держать ровный ритм нелегко. Дикон под ним гнется и шепчет, как молится, — той непристойной молитвой, каких не слыхал даже прежде, чем лег с ним, с мужчиной, в постель. Рокэ поднимает глаза. Подсвинок с тропы исчез. Теперь можно просто не думать… Дик вскрикивает, когда бедра Рокэ начинают работать быстрей, голос молодого любовника звучит низко, почти испуганно, так громко, ритмично — явись сюда кто-то из местных, их молодой тан в жизни не оберется позора… Рокэ рычит и начинает врезаться в желанное тело совсем бесконтрольно — Дик сам хотел!... так хорошо… ведь хотел? Дикон тянет руку, ласкает его лицо, Алва жадно ловит запястье губами — то гладкое, нежное… вьется ручей синей вены, блестит тонкой пленочкой пот… Потом Дик притягивает его этой рукой ниже, притискивает к себе в судорожном, беспомощном приступе нежности, дает упоенно уткнуться себе в плечо… и вот, бесконечно тягучие, пламенные мгновения — ногам холодно, спине жарко, о твердый живот горячо трется чужая плоть, внутри Дика вовсе огонь, сердце плавится тоже — они спаяны в глупый, неловкий, вздрагивающий клубок, Рокэ, подсунув руки под спину любимого мальчика, поднимает его, как на пику, насаживает на себя, Дикон воет почти в полный голос, сжимается чуть не до боли… «Мой, — распахнув глаза, объявляет Рокэ Алва миру: небу, скалам, незримому сторожу, охраняющему любовь тана. — Мой, живой, не отдам!» Тело бьет судорогой короткого наслаждения, почти лишней, ненужной сейчас. — Не отдам… — выдыхает Дик эхом — и замирает, прогнувшись, вслушиваясь в себя. Рокэ плавно укладывает его на меховой плащ, руки немилосердно дрожат. Опускается — валится — рядом, позволяет Ричарду сплести — так невинно — их пальцы… Пройдет еще год, и Рокэ его назовет рыцарем Талигойи. Так странно, страна уже очень давно изменила название, и все равно Талигойя так и остается у них в языке. Подданные Олларов по-прежнему талигойцы, и рыцари — талигойские, даже орден Талигойской Розы, который Дикон не стал брать из дома в Олларии, словно от награды отрекся… — Подари мне эсперу, — Рокэ в шутку об этом просит, но действительно рад, когда Ричард безмолвно стаскивает с себя тонкую цепь и набрасывает ему на шею, приподняв его влажные волосы, — золотая звезда повисает поверх медальона. Дик целует любовника. — Холодно, — говорит он, дрожа. И он прав. Остывает горячечный пот, снова входят в права горный воздух и свежий ветер. Снега тут уже нет, травы тоже не появилось — пока. Весна в Надоре поздняя. — Почему, все же, на этом месте? — поднимаясь, небрежно интересуется Алва. Что ты хотел показать своим духам, мой юный «тан Окделл»? Подает руку оруженосцу, легко вздергивает его на ноги — чуть придерживает, когда тот оступается. Дик краснеет — Рокэ усмехается, понимая причины неловкости. — Ты король, а я Скалы. Урожай будет лучше. — Что?! — Монсеньор, это же место силы. Скоро сев, только-только прошел окот. — То есть вы, честный эсператист… Ричард лишь пожимает плечами сконфуженно: — Это сработает! И глядит — мягче, глубже, на миг вдруг повзрослев: — И за тем, что вы думали, — тоже. Рокэ, уже полуодевшийся, подается поближе, обнимает за плечи: — Что же я, по-вашему, думал, юноша? — Вы думали… чтобы он видел? Ричард выглядит снова упрямым, грустным и открытым — ну, хочешь, надсмейся, ты всегда надо мной смеялся, никогда не признаешься вслух, что ревнуешь… — И он понял? — требовательно, жестко интересуется Алва. Ричард, разом расслабившись, осторожно целует его: — Ему не нужно видеть, чтобы понять, эр Рокэ. Он знает. И всегда знал.     Рокэ Алва не верит в Создателя, недолюбливает Чужого — хотя и благодарен за жизнь, что бы там ни было… Ни к давненько ушедшим, забытым богам, ни к их спутникам в нем доверия также нет. «Знай, — размышляет он, властно набрасывая на юного герцога плащ, — знай, будь ты Скалами, Кэртианой, мужчиной или же духом. Знай, что взял предостаточно, — большего я не дам. Он пришел ко мне сном, не вполне человеком, истощенным вашей любовью и наполненным ею. Я вижу, каким стал Ротгер. Ричард мой, вы не тронете больше вашего тана, он только начал оживать. Ричард мой, я его не отдам». — Монсеньор? — зовет Дикон смущенно. Он уже опоясался шпагой и готов возвращаться домой: в замок, где его друг Арно изо всех сил очаровывает его младших сестер; где его матушка осторожно поглаживает подвенечное платье своей старшей дочери — пригодились ее сбережения, есть что дать за юной герцогиней, отправляющейся в Эпинэ; где художник рисует посмертный портрет его батюшки и где чинят подъемный мост, а тяжелая Дейзи выхаживает ягнят. Рокэ идет за ним, делая вид, что не замечает раздвоенных следов на влажной, мягкой весенней тропке. «Я тебе за него благодарен, — так думает он в итоге, — и я буду беречь его: лучше, чем раньше, и лучше, чем сам бы ты смог. Знай это. Я люблю его». Знай это.