Во имя любви

После дурацкого интервью от системы Шэнь Цинцю всё никак не мог успокоиться. Раньше у него так или иначе получалось мириться с судьбой и личной жизнью, что свалились на него фактически против воли, но после того, как ему бросили в лицо множество неудобных вопросов (на которые он предпочёл бы не отвечать даже самому себе), не думать о слоне в комнате и продолжать делать вид, будто всё нормально, стало поистине невыносимо. Помимо прочего, нависшая над головой перспектива очередного унижения не добавляла ни радости, ни спокойствия: неотвратимость грядущего осквернения тренировочного поля Байчжаня угнетала просто безмерно. Однако этого было не избежать: как только речь заходила об очередной извращённой фантазии, её исполнение становилось лишь вопросом времени, ведь если Ло Бинхэ чего-то действительно хотел, рано или поздно он это получал. Без исключений. В мгновение ока жизнь Шэнь Цинцю превратилась из относительно сносной в абсолютный кошмар, а всё система и Шан Цинхуа со своими дурацкими вопросами! С первой никто не мог абсолютно ничего сделать, как ни хотелось, но зато второго реально было заставить помогать в решении им же созданной проблемы. Не потому, что без него не получилось бы, отнюдь, просто это дело принципа: накосячил — разгребай. Однако ублюдок самым наглым образом попытался умыть руки! — Братан, незабудка вечной неизбежности называется так не ради красного словца: от неё реально нет противоядия. Прям совсем нет. На кой тебе сдалась эта отрава? — Твоё какое дело? — Да просто не понимаю: в чём смысл? Ну вот кому ты собрался её подсунуть? Бинхэ-то тебя и так уже больше жизни любит. Неужто тебе его мало? Конечно, он был прав, но это не отменяло проблемы, потому что она никогда не заключалась в Ло Бинхэ. Шэнь Цинцю ненадолго замялся, однако решил сказать правду: — Это для меня. Подобное откровение привело Шан Цинхуа в ступор: он молчал и хлопал глазами не меньше десяти секунд, что для его суматошной натуры могло считаться за рекорд. — Всё ещё не вижу смысла: ты же любишь моего сына больше всех остальных, вместе взятых. Да и как его можно не любить, — выдал он в итоге, надувшись от гордости за своё творение. Идиот. — Не помню, чтобы спрашивал твоё мнение. — Ладно-ладно. Тебе повезло, что я такой хороший друг. И считаю вас милыми, — глаза Шан Цинхуа радостно засветились. — Бин-мэй действительно оценит жест, братан. В глубине души ты на самом деле тот ещё романтик! На самом деле нет. Даже не близко. Только в глупом романе для озабоченных задротов кто-то мог бы счесть промывание мозгов романтичным. Ладно, Шэнь Цинцю не совсем справедлив: когда отвар незабудки вечной неизбежности подсунули одной из жён Ло Бинхэ в ПГБД, та выпила его сознательно — чтобы доказать свою любовь. Без колебаний осушив чашу, она сказала: «Ничего не изменилось», — и все подозрения в её неискренности и корыстном интересе, так старательно раздуваемые другой женой, были тут же развеяны. Шэнь Цинцю же просто хотел полюбить Ло Бинхэ романтично: со страстями и желаниями; а не только в качестве героя истории или воспитанника. Благо, как и сказал её нерадивый создатель, у незабудки вечной неизбежности принципиально нет противоядия — от её эффекта не избавит даже небесный столп, поэтому можно не бояться, что новообретённые чувства пропадут в самый неудобный момент. Отвар, добытый с помощью Шан Цинхуа — и всего-то за сутки, — Шэнь Цинцю выпил залпом, едва не расплескав от нервов и отчаянной надежды: может, теперь всё наладится. Может, он больше не захочет отодвигаться от каждого ласкового жеста собственного мужа, а поцелуи, объятья и всё, что за ними следует, перестанут вызывать неудобство и желание сбежать вместо ожидаемого энтузиазма. Может, даже ненавистная идея с тренировочным полем Байчжаня начнёт вызывать хоть какой-то интерес, а не только отвращение и стыд. Может, жизнь и вправду станет лучше. Даже счастливее.

***

Первое время Шэнь Цинцю казалось, что незабудка сработала идеально: ему нравилось быть влюблённым, он наслаждался той лёгкостью, с которой у него теперь получалось дарить свою любовь и оказывать Ло Бинхэ необходимые знаки внимания, откровенно потакать и баловать его не только платонической заботой, но также бесконечными романтическими жестами. Всё это больше не казалось ни стыдным, ни неподобающим, ни слишком обременительным, наоборот, стало таким же естественным, как дыхание. Однако Ло Бинхэ, похоже, видел происходящее совершенно иначе. Далеко не сразу Шэнь Цинцю заметил, что чем охотнее он потакал любым капризам своей милой овечки, тем реже так любимые им звёздно-лучистые глаза сияли от счастья. И тем чаще из них катились хрустальные слёзы, которые стало практически невозможно осушить. Ло Бинхэ продолжал плакать, несмотря на все заверения и обещания, какие Шэнь Цинцю только мог придумать (и полностью собирался выполнить). Он даже ничего не хотел, лишь всё чаще повторял, что «шицзунь его больше не любит», но совершенно не давал возможности эту самую любовь доказать, а на попытки проявить инициативу только ещё сильнее расстраивался! Страдания Ло Бинхэ причиняли Шэнь Цинцю боль куда худшую, чем небесный столп когда-либо, вечно печальное лицо Юэ Цинъюаня или даже разочарование в глазах Лю-шиди, таки заставшего их на том злосчастном тренировочном поле; от бессилия он сходил с ума. Если бы только можно было сделать так, чтобы его драгоценному нефритовому лотосу больше никогда не пришлось плакать…

***

Никто точно не знал, каким образом и отчего умер Ло Бинхэ, но Шан Цинхуа поставил бы годовой бюджет ордена на то, что там не всё чисто: проводить экспертизу Му Цинфану запретил лично чжанмэнь-шисюн. Хотя конкретных идей у него не было — по виду покойничек скорее напоминал спящего: ни ран, ни отметин, ни характерных признаков каких-либо недугов. Ничего вообще. Народу на похороны собралось намного больше, чем Шан Цинхуа ожидал, и ему не давал покоя вопрос: все ли они пришли сюда затем, чтобы убедиться, или это только он. Зная Ло Бинхэ до последней сокровенной мысли, так, как мог знать только его создатель, Шан Цинхуа ничуть не удивился бы, окажись всё происходящее лишь спектаклем, преследовавшим какие-нибудь грандиозные цели. И если это всё же афера, Ло Бинхэ очень не понравятся, что царившая на похоронах атмосфера была полна скорее сдержанного оптимизма, чем скорби. Конечно, Шан Цинхуа как сам не особенно горевал, так и не ждал, что кто-нибудь другой начнёт отчаянно рыдать и рвать на себе волосы, даже брат Огурец, как бы сильно тот ни оттаял в последнее время. Но неужто людям (и особенно демонам) сложно было хотя бы не улыбаться? Лично для него происходящее казалось как минимум эпичным и торжественным, словно наступил конец эпохи. Они могли бы проявить немного уважения к тому неизведанному, что ждало их всех впереди. Это, конечно, если Ло Бинхэ не всего лишь притворялся мёртвым. Но если он притворялся, те улыбки придётся смывать кровавыми слезами, и чем дальше, тем больше вероятным казался этот исход: уж слишком безмятежным выглядел брат Огурец. Может, конечно, Му Цинфан переборщил с его успокоительными, но чутьё упорно подсказывало Шан Цинхуа, что в происходящем таился какой-то нехороший подвох. Вот почему, когда настало время, он расстарался с соболезнованиями в адрес брата Огурца так, словно от этого зависела его жизнь (потому что она вполне могла на самом деле зависеть!); тот слушал, но выглядел так, будто совсем не слышит: отрешённо смотрел вдаль, перебирая край белого ханьфу, расшитого жемчужными орхидеями. Но стоило только Шан Цинхуа попытаться откланяться, как он словно проснулся: схватил за рукав и посмотрел вполне осмысленным взглядом. — Я всегда верил, что ему просто нужно, чтобы его кто-то действительно любил. Глупо, не правда ли? Ведь ты дал ему сотни женщин, которые его обожали, многие даже искренне и без всяких скрытых мотивов. Всё не могло быть так просто, — в его речи сквозило что-то маниакальное, заставившее Шан Цинхуа нервно поёжиться. — О ч-чём ты говоришь, брат Огурец? — Теперь я обречён на вечные муки без него — вместо него — и не имею права их оборвать. Но всё нормально, если он больше не страдает, это того стоило. — Ты свихнулся, — вдруг понял Шан Цинхуа с ужасающей ясностью. — Это… это ты убил его. Брат Огурец равнодушно пожал плечами. — Освободил, — в его взгляде мелькнул отблеск былого огня, придавший ему неуместно лукавый и оттого жутковатый вид: — Настучишь на меня? Больше всего это походило на угрозу, но кому бы, скажите на милость, Шан Цинхуа мог настучать? Чжанмэнь-шисюну, который брата Огурца явно покрывает, даже если тот, как обычно, ничего не понял? Или, может, демонам? Так они своему освободителю упадут в ножки и поклянутся в вечной преданности. Хватит её максимум на неделю, конечно, но тем не менее. Да и зачем? Мёртвым Ло Бинхэ нравился ему гораздо больше, чем живым: он предпочитал не зависеть от капризов своего всемогущего ребёнка. — Как ты можешь так обо мне думать! — возмутился Шан Цинхуа для соблюдения приличий. — Мы же братаны. — Это не помешало тебе сдать меня Бинхэ после воскрешения, — брат Огурец смотрел на него слишком внимательно и, кажется, с каким-то почти научным интересом. Нехорошо так, в общем, смотрел, даже пугающе, и Шан Цинхуа поспешил оправдаться: — Сам-то ты часто моему сыну отказывал? Это тут же сбило брату Огурцу весь настрой, его глаза остекленели. — Нет. Ему попробуй откажи, — пробормотал он так мягко и сентиментально, словно даже восхищался этим. Грёбаная незабудка, походу, совершенно спекла ему мозги. — Вот-вот. А у меня, между прочим, нет ни твоего иммунитета к смерти, ни ореола любовного интереса, ни желания умирать. Они стояли в неловкой тишине: Шан Цинхуа старательно изображал скорбь — от греха подальше, кто знает этих психов (и что им стукнет в голову), — а брат Огурец светло и мечтательно улыбался. К счастью, вскоре к ним подошёл Юэ Цинъюань, чтобы тоже выразить скорбящему вдовцу свои самые искренние соболезнования. Его актёрское мастерство было столь велико и так качественно отшлифовано политическими играми, что не поверить ему было невозможно, даже если все присутствующие точно знали, до какой степени он Ло Бинхэ не любил. Следующим был Лю Цингэ. Слава небесам, этот просто молча положил руку на плечо брата Огурца и не стал ничего говорить. И в человеческом царстве, и в демоническом не нашлось бы разумного, который не знал, что от него не стоило ждать в адрес Ло Бинхэ ни единого хорошего слова. Просто удивительно, как Лю Цингэ сдержал себя, не ляпнув что-то вроде: «Туда ему и дорога!» или «Наконец-то». Даже если это отношение в той или иной степени разделяли все присутствующие, кроме одного, выражать его столь откровенно было бы дурным тоном. Вскоре Юэ Цинъюань и Лю Цингэ увели брата Огурца в сторону пика Цинцзин, и все остальные тоже начали потихоньку расходиться, один только Шан Цинхуа остался на месте, но, конечно, не потому, что внезапно проникся к Ло Бинхэ какими-то нежными чувствами — боже упаси, — просто он нуждался в спокойном месте для размышлений, и никто не догадался бы искать его здесь, чтобы их прервать. Противоядия к незабудке, конечно, не существовало, но если подойти к вопросу творчески, её эффект можно было бы до некоторой степени скомпенсировать. Вероятно. Шан Цинхуа собирался по крайней мере попробовать.