Будь в порядке

      Она долго-долго молча перебирает собственные пальцы, глядя в пол. Чужие слова не просто выбили её из колеи, а напрочь сбили с ног. Где-то в глубине собственных мыслей Хлоя неуклюже упала на спину, — с такой силой, что из груди выбило весь воздух, — и никак не может подняться. Окружает её то непроглядная чернота, то лабиринты воспоминаний — картинки непрерывно сменяются одна за другой, но всюду появляется Рейчел. Ни на чём, кроме неё, пока не удаётся сконцентрироваться: сознание путается в поисках не только ответов на заданные вопросы, но в поисках хотя бы спокойствия.       Наконец Хлоя жмурится, качает головой, нервно откашливается; лишь бы остановить безумную мысленную карусель, от которой начинает по-настоящему тошнить.       Убедительно, — почти зло, — заявляет, обращаясь и к матери, и к копам:       — Вы что-то путаете. Я не понимаю… что вы говорите.       Но всё это произносит в пол — не может поднять взгляда. Думает над собственными словами несколько секунд, затем опять качает головой:       — Это какая-то ошибка.       «Я видела её вчера, — лихорадочно мысленно тараторит, — это ошибка».       «Я и сегодня её видела», — как будто бы вспоминает.       «Прямо полчаса назад её видела», — зачем-то убеждает саму себя.       «Клянусь, вы ошибайтесь», — хочет сказать, но ни звука не лезет больше наружу.       — Надо просто до неё дозвониться, — наконец шепчет одними губами, но никто не слышит.       Находит мобильник в кармане. Давит кнопки изо всех сил, пока набирает номер.       Гудки-гудки-гудки.       Наверное, не хочет отвечать. Обиделась на Хлою, наверное, за какую-нибудь типичную дурость. Типично.       — Телефон плохо работает, — оправдывается Хлоя не своим голосом. С трудом сохраняет дыхание ровным. — Мам, дай свой.       Сердце колотится нестерпимо, руки мешают набирать, пальцы путаются между кнопками, цифры ускользают или меняются в памяти. В без запинки заученном номере цифры меняются. Она в ответ на это пока ещё не плачет, наоборот, злится; злостью защищается, в злости прячется. Почти рычит мысленно: «Теряю время».       Снова только гудки-гудки-гудки.       Ответа нет.       «Не слышит. Сейчас рано ещё. Может, она в душе? Она поёт в душе. Она ничего не слышит в душе. Или не поёт. Да откуда мне к чёрту знать… Не была она давно в моём сраном душе. А лучше бы была. Сейчас. Чтобы я, сука, знала, где её носит».       На лице отражается слишком много эмоций разом. Мама, стоящая рядом, даже пугается и думает одёрнуть за плечо или как-то ещё вернуть родного ребёнка к реальности, но не находит в себе сил даже на одно движение. Недоброе предчувствие сковывает всё тело. Какая-то её часть знала, что так будет — что Рейчел нарвётся на неприятности. Другая же надеялась, что такого никогда не случится. Пусть где угодно с кем угодно — не с лучшей подружкой дочери; не с дочерью. Единственной дочерью. Маленькой золотой девочкой…       «Боже, будь в порядке, дура, ну пожалуйста. Я никогда тебя о таком не просила, падла ты долбаная», — мысленно умоляет золотая девочка.       Гудки-гудки.       На громкой связи — гудки.       В ухо на полной громкости — гудки.       Нет ответа.       

***

      — Ну вот, смотри. Схема. Профессиональная, — и улыбнулась. Хищно. Довольно. Очень к месту.       У неё всё всегда к месту, отметила Хлоя.       На листе она увидела карту западного побережья и какие-то каракули, нарисованные ярко-синими чернилами. Её вообще-то любой план устраивал, пока в нём находилось место для них с Рейч, поэтому вдумываться не приходилось. Так и получился ответ:       — Да.       — Да? — переспросила Рейчел.       — Ну это… — мгновенно замялась Прайс.       Все слова из головы куда-то пропали. Она просто ненавидела, когда такое происходило. При Рейчел случалось постоянно. И более того — приступы отупения не только учащались с каждой встречей, но и усиливались. Ещё пара недель, просчитывала Хлоя про себя, и позабудет, быть может, собственное имя.       — Профессиональный… план побега, — наконец выдавила из последних сил. — Да — идея, говорю, заебись…       И всё. Больше они к этому не возвращались.       

***

      «План побега, твою мать… Ты совсем охренела?» — задаёт единственный вопрос одному из последних воспоминаний.       Это если перевести с языка её диких рыданий и криков.       Кричит, прячется в подушках, заворачивается в одеяло. Пытается защититься от невидимой, страшной угрозы. Выходит неважно.              Джойс уже не пытается что-либо сделать — только приносит еду. Перед тем, как открыть дверь в комнату дочери, выполняет дыхательные упражнения и пытается как-то закрыть сердце, чтобы оно меньше болело от криков. Не помогает.       В один из моментов, когда в комнате царит страшная тишина, Джойс всего раз за всё время буквально врывается, не постучав, не подготовившись. Она и раньше не могла предугадать, как Хлоя отреагирует на что-то, а теперь вовсе чувствует себя, будто живёт на пороховой бочке, фитиль которой зажжён и никак не тухнет. В то мгновение тишины боится, что момент настал: если помедлить секунду-другую — всё взлетит на воздух.       Когда находит дочь живой (но всё ещё ужасающе тихой), по-прежнему заплаканной, в постели, не выдерживает:       — Как это может быть, Хлоя? Как так вышло, что ты не помнишь несколько дней, когда в последний раз её видела? Вас невозможно было оторвать друг от друга…       Ей тоже иногда хочется кричать. От страха, от ужаса, от ровно такого же непринятия неизвестности, которое гложет родную дочь. И теперь Джойс страшно не только за собственного ребёнка — ей страшно и за чужого, который уже слишком много раз бывал в гостях, ночевал у них дома, заводил разговоры, помогал с домашними делами… И самое главное — спас Хлою от депрессии, от зависимости, от…       Джойс нервно поджимает губы на мгновение, пока ждёт ответа: могла ли Хлоя что-то сделать? С собой? С другими? С кем-то, кого любила?       Любила ли?       — Что? — впервые за несколько дней осмысленно подаёт голос ребёнок — всего лишь её ребёнок; в другом свете мать всё же не может её представить дольше секунды. Сбивчиво повторяет: — Что? Что?       — Я спросила, — машинально выговаривает Джойс, осознавая, что нужно срочно успокоиться, иначе быть беде, — как так вышло…       — Ты серьёзно? — От криков голос Хлои сорван. Материнское сердце тем временем рвётся от жалости — всё ещё к двум детям сразу. — Не знаю. Не знаю я, чёрт! Ну не знаю! — Она выдерживает паузу, чтобы не сказать лишнего. Заставляет себя завалить поганый рот. Давя новые слёзы, еле произносит: — Пожалуйста, мам…       Дальше напрашивается только: убирайся.       Проваливай.       Уёбывай.       Никогда больше не появляйся в моей жизни.       Но она сопротивляется варварскому порыву:       — …не надо меня мучить, ладно? И вообще спасибо за всё, что ты делаешь, но не стоит…       Джойс извиняется искренне — Хлоя сжимается, как от удара. Опасаясь конфликта или совместной истерики, Джойс тихо проходит к двери; Хлоя же прячет голову под подушкой. Дверь закрывается за гостьей — Хлою трясёт в пугающих судорогах.       Дышать ужасающе сложно. Ни сигареты, ни трава никогда не заставляли так задыхаться, еле припоминает она в надежде спрятаться в совершенно других воспоминаниях, не затрагивающих Рейчел Эмбер. Сколько бы поначалу ни затягивалась неумело, ни откашливалась, никогда так не резало горло, как теперь; никогда так не резало вместе с тем лёгкие от каждого вздоха.       Прайс сворачивается и изо всех сил обнимает колени. Кричит снова — рвано, обессиленно. Признаётся себе, что нужно собраться и вспомнить. Нужно хоть что-то сделать. Иначе крыша уедет и уже не вернётся.       Да и Рейчел, может быть, — тоже.       Отдалённо думает: «Это был бы ещё не самый плохой вариант развития событий». Про другие возможные варианты заставляет себя забыть.       

***

      — Как насчёт выпить?       …Так вроде бы начался тот вечер.       — Не буду я с тобой пить, — упёрлась Прайс. Обиженно уставилась в угол, скрестив руки на груди.       Они встретились довольно поздно, уже вечером; весь день до того — Рейчел якобы была занята и упрямо отказывалась рассказать, чем именно занята. Полдня Хлоя честно делала вид, что ей всё равно на чужие секреты; потом от непонятного раздражения начала болеть голова. Лечить голову она приехала на свалку: разлеглась на матрасе в убежище за пару часов до встречи и принялась думать, как унять боль.       Ответ вообще-то был готов давно — нужно высказаться, хотя бы раз; да всё время что-то мешало. Так и получалось, что Хлоя помалкивала годами.       — Да брось ты. — Рейчел уверенно сделала глоток. — Зато поговорим. О чём хочешь.       Она всё понимала и знала — читала людей, как открытые книги.       И было ей зачастую на судьбы этих людей слегка наплевать. Это понимала и знала Хлоя. Она даже много об этом думала в моменты проблеска здравого смысла, но зачастую чары Рейчел Эмбер оказывались всё-таки сильнее, и неугодные мысли под её давлением стремительно замолкали.       Прайс вспомнила об этом снова. Подумала: Эмбер со всеми вот так. Любой Эмбер в городе, если уж на то пошло. Люди для них расходный материал, Эмбер не любит, не дорожит, не…       Не…       При Рейчел она умудрялась запнуться даже мысленно.       Хлоя нервно закашлялась, когда Рейч закурила. Собственную мысль почти смогла всё-таки закончить: не в породе это у Эмбер — искренне любить, искренне сопереживать, искренне…       Рейчел выдохнула, улыбнулась, посмотрев прямо в глаза:       — Ну так что?       Хлоя всё понимала, давно. Она всё-таки взрослела в конце-то концов! Да и дурой не была…       Вот она нахвалила себя хорошенько, представила, как сейчас уйдёт с гордо поднятой головой, дома выпьет, может, пива, послушает музыку, полежит в тишине… И бросила.       И выпила.              Виски пили во второй или третий раз, напились быстро. Немного пошутили, посмеялись, потанцевали, — совсем как в старые добрые времена. Тем не менее плохие мысли и вечная внутренняя путаница Хлою так и не оставили. Потому, выпив достаточно, она почувствовала, что вот-вот взорвётся.       Первые минуты после осознания Прайс честно пыталась держаться. Но как-то не задалось. Начав кое-как говорить, она всё ходила вокруг да около, сбиваясь с мысли. Затем пыталась задать вопросы, чтобы получить ответы — довольно конкретные ответы. Получалось невнятно, а Рейчел несколько раз уворачивалась от неудобных тем. Наконец, незаметно, наверное, даже общими усилиями (если изворотливость Рейчел можно считать усилиями), а не только её собственными, разговор принял какой-никакой серьёзный оборот.       — Что ты хочешь знать? — непринуждённо ярко улыбнулась Рейч.       Беседа никак не могла значить для неё что-то хорошее, но Эмбер не сдавала позиции. Для неё ничего никогда не было проблемой, убеждала всех вокруг. Ничего из того, за что она осознанно бралась. Если проблема где-то всё же всплывала, она умело держала лицо. Это ведь Рейчел Эмбер.       Хлоя с шумным вздохом опустилась в сломанное автомобильное кресло, стоявшее на полу, и сжала в объятьях попавшуюся под руку подушку в поисках защиты. Пару секунд спустя, всё так же не переставая обнимать подушку, закурила.       Рейчел пересела с одной импровизированной скамейки на другую — поближе. Положила ногу на ногу, выглядела даже слишком расслабленной. Заметив это словно краем глаза, Хлоя не подала вида, только почесала задумчиво бровь. Надежда на искренность Эмбер хотя бы рядом с подругой никогда не угасала до конца. Именно такие мелкие «потрескивания» маски Рейчел, как переигрывание в собственном же представлении, и другие подобные детали заставляли пламя хоть насколько-то, но упрямо разгораться.       — Почему ты постоянно делаешь мне больно? — наконец тихо спросила Хлоя, наблюдая, как она поправляет серёжку в ухе и время от времени цепляется кончиками пальцев за перо.       — С чего это я постоянно делаю тебе больно? По-моему, всё у нас нормально.       Прищур её глаз и надменный тон показались резкой, холодной пощёчиной.       — Ты… — Хлоя не то чтобы точно сообразила, что сказать, но очень постаралась заставить шестерни в пьяной голове работать. Дала себе несколько секунд, затушила сигарету, отбросила подушку. Вскочила на ноги. Тогда даже получилось как будто бы разозлиться. На самом же деле — уже чудовищно хотелось просто зарыдать. — Да ты… Каждый день как будто специально проблем и смерти ищешь! И с непонятными парнями тусуешься! И… И вообще…       — Да какое тебе к чёрту дело, с кем я…       — Я тебя люблю, идиотина мерзкая! Вот какое мне дело! — Прайс осеклась, замолчала, прикрыв лицо рукой. Она редко признавалась; вот так зло — и вовсе впервые. Попыталась перевезти дух, но продолжила: — Дура, блядь… чёрт бы тебя побрал. Хоть о ком-то кроме себя можешь думать, кусок дерьма? Можешь? О ком-то. Не о бухле, не о наркоте или парнях, блин!.. И не о том, как использовать кого-то ради мечты своей бредовой. Мне не всё равно, что с тобой происходит! С тобой! А не с чмошником, который тебя трахнуть хотел на прошлой неделе! Мне не наплевать! Пока ты мной разве что не подтёрлась! Ты меня слышишь? Ты меня слушаешь?       Вот так. Взорвалась наконец.       — Ты просто пьяная, — промямлила Эмбер, совсем не ожидавшая, что Хлоя выйдет из себя так легко. Встала словно по инерции, прямо на глазах утрачивая большие, заметные фрагменты своего типичного вечно довольного и коварного вида; теперь она то бледнела, то краснела, широко раскрыв глаза. Машинально сжимала в левой руке бутылку виски так сильно, что запястье сводило. — В жопу.       «Задела? — подумала Хлоя. Мысли с трудом держались в голове — от выпитого, от боли, от чувства триумфа, от шока. — Задела!»       Почувствовав превосходство, она сделала шаг навстречу Рейчел Эмбер, почти столкнулась с ней. Хотя лицо отчего-то обдало жаром, не сдалась, по-прежнему удивительно твёрдо стояла на ногах.       — Хотела поболтать, да? — процедила сквозь зубы. — Давай. — Затем произнесла поразительно спокойно: — Скажи мне это в глаза, Рейч. Прямо в глаза посмотри и скажи, как я напиваюсь и болтаю бред о тебе. И о себе. И о нас. Расскажи мне, как искренни твои намерения. Расскажи, как любишь меня. И вовсе не заставляешь ревновать и злиться. Не испытываешь меня. Расскажи мне правду, давай.       — Я…       Рейчел Эмбер никогда не чувствовала себя безвыходно загнанной в угол. Ощущать себя загнанной в угол правдой, услышанной от Хлои Прайс, вовсе оказалось больнее, страшнее и сложнее, чем она могла предположить.       Иногда она действительно предполагала. Иногда ей даже казалось, будет сексуально — вот так ужасно поссориться. Потом-то ведь всё равно помирились бы. Никуда Хлоя от неё бы не делась, Рейч была уверена.       — Скажи, у нас всё случайно выходит… вышло… не… — Хлоя заговорилась, от злости теряясь в каше боли и претензий, которые давно хотела озвучить. — Поменяй легенду ещё сотню раз, — подытожила куда чётче. — Говори сначала одно, потом другое. Делай и проси — сначала об одном, потом о другом. Через день притворись, что этого не было…       — Хватит… Хватит, Хлоя…       — Нет, — тихо ответила Прайс, в этот раз почти без зла. Устала. — Нет, ну посмотри на меня. Хоть раз посмотри, что ты наделала.       Эмбер не смогла. Пытаясь спастись от жуткого, внезапного молота правосудия Хлои Прайс, она подняла взгляд всего на секунду и тут же потянулась поцеловать её.       И встретилась с неожиданным препятствием: Хлоя её оттолкнула.       — О нет, нет, нет. Ты меня совсем за дуру держишь, я поняла.       Внезапно Прайс решительно развернулась и пошла собирать вещи. Она действительно, по-настоящему, однозначно собралась на выход. Реальность, убедительность каждого её движения и слова привели Рейчел в неописуемый ужас. Убедить себя, что любую помарку между ними можно исправить с лёгкостью, неожиданно стало невозможно; нечто было в глазах Хлои, выдававшее: больше она терпеть не намерена.       — Хлоя, послушай…       — Нет. Не-а. Дальше без меня. Думала, от разговора по душам выиграешь себе пару очков в карму? Чтобы я так и сидела у ног? — Ей самой не верилось в собственную способность всё высказать. Но она говорила и говорила, пусть и морщась от нестерпимой боли. Пока могла. — У тебя может быть армия дебилов. Я в этом списке находиться не хочу.       — Пожалуйста…       — Пошла. — Набросила на плечи куртку. — На. — Это уже в дверном проёме. — Хер.       И Хлоя скрылась в ночи, спешно покидая свалку.       Рейчел Эмбер стояла в шоке не меньше пяти минут. Ещё пять или, может, десять — ждала возвращения подруги. Затем медленно опустилась на пол. Сделала два глотка. На третьем подавилась, закашлялась и разрыдалась.       И так в их убежище захотела навсегда остаться.       

***

      Хлоя проснулась от кошмара, вскочила с криком и абсолютно потерялась в темноте комнаты. Как только нашлась, осознала, что кошмар сном вовсе не был.       «Когда это случилось? Когда это было? Когда это было?» — спросонья не может собраться. В памяти целые дни смешались в кашу.       То ли вчера, то ли на прошлой неделе…       Находит телефон среди путаницы одеяла, сбившейся простыни и подушек. Быстрый взгляд на часы: проспала. Можно было идти раньше. Нужно было. Нельзя терять время.       Она сползает с кровати, ищет по полу одежду на ощупь. Что находится, попадается под ладони, — то спешно надевает. Хватает мобильник, так и не включив фонарик, не взяв больше ничего с собой, — даже сигареты и зажигалку, — пулей вылетает через окно и мчится пешком через весь город — к свалке.       К Рейчел.              «Что там может быть? Что там может быть? Что там может быть?» — думает непрерывно.       В передышках — перерывах на шаг вместо бешеного бега — ужасно жалеет о каждой выкуренной сигарете. Жалеет обо всём, о каждой вредной привычке, нелепой ошибке, неверном шаге. Пытается вместе с тем утихомирить боль в колотящемся сердце и разрывающихся лёгких. К тому же, спустя время у неё жутко колет в боку — настолько сильно, что у самых рельсов Хлоя останавливается хотя бы на минуту, чтобы отдышаться.       Она оглядывает местность и останавливает взгляд на очертаниях виднеющейся уже горы хлама, принадлежащей территории свалки. Жмурится, снова открывает глаза: не кажется. Прислушивается: тишина. Вдыхает, выдыхает, продолжает движение пока шагом.       Старается не думать слишком много, концентрироваться только на повторяющихся мыслях. Она не хочет представлять, предполагать, угадывать. Отчасти не хочет даже видеть. Но надо. Надо проверить. Хлоя обязана проверить. Но не берётся признаться самой себе, за каким чёртом ей там что-то проверять.              На свалке тихо и пусто. Разве что вдалеке еле слышно ухает сова.       Чертовски холодно, у Прайс стучат зубы. Притворяется: именно от холода, вовсе не от страха.       В их милом домишке свет не горит. У Хлои с каждым шагом в глазах темнеет. Все внутренности уже сворачиваются в узел — и к этому моменту сложно точно установить, почему. Слишком уж много набралось причин для такого. Но зайти надо, уговаривает себя. И включить свет надо.       И увидеть, что там никого нет, — очень надо.       «Куда ж ты, падла, запропастилась…» — повторяет мысленно. Ищет внутри остатки того настроя, той решимости, с какой уходила в последний раз, но никак не находит. Всё повторяет и повторяет, будто бы ненавидит Эмбер, а не любит до блядских чертей.       Пропащих чертей.       Тех самых — в её глазах — чертей.       «Посмотри так на меня ещё раз, — вдруг прорывается сквозь ворох прежних однотипных мыслей. — Вернись и посмотри так на меня ещё раз. Вернись, сука, не смей… не смей…»       Что бы она посмела сделать? Что она могла сделать?       Прайс изо всех сил давит слёзы. К убежищу так и не спешит, наоборот, с каждым шагом замедляется, будто ноги утопают в болоте.       Эта свалка — и есть то ещё болото. И то, что между ними сложилось, — ещё какое болото. И Хлоя всё тонет. Теперь уже, похоже, без надежды вырваться; едва ли попытавшись вырваться.              Перечитывает не меньше тысячи раз. Сидит в домике до рассвета и разглядывает каждую букву. Забывает даже о безумном желании закурить, только нервно стучит пальцами по доске, на которой сидит, и дёргает ногой.       На месте, где Хлоя сидела в тот вечер, Рейчел оставила, придавив почти пустой бутылкой, небольшую записку. В тексте всё до глупости просто: она обзывает себя последними словами и просит не бросаться на поиски.       Прайс до бесконечности повторяет в своей голове, что на Рейч это совсем не похоже. Вычитывает-вычитывает — ищет подвох. Или подсказку для новой головоломки, придуманной подругой. У Рейчел Эмбер ничего никогда не бывает просто так.       Она сбивается от нервов и забывает уже, как боялась увидеть её труп или не найти её вовсе. Теперь она вполне могла бы, наверное, справиться с видом вскрытых вен Рейчел Эмбер, лишь бы найти ответы на вопросы, ключ к шифру.       Да и не просто ответ она хочет. Хочет увидеть между строк определённые слова. Хочет признания, хочет одно искреннее «прости», одно искреннее «люблю». Даже почти это осознаёт и принимает, но затем заново перечитывает — и всё, все эмоциональные потрясения повторяются.       Начало зачёркнуто, закрашено. Затем: «…значит, не хватило смелости. Если не хватило смелости, ты сама знаешь, я пойду прятаться. Я не прошу, чтобы ты нашла меня, я этого не заслуживаю. Это просто чтобы ты знала, что я струсила. Я ещё большее дерьмо, чем тебе казалось. Чтоб мне в аду гореть, идиотине мерзкой, и всё такое».       Не зацепившись в итоге ни за какие, пусть даже выдуманные, подсказки, спустя ещё какое-то время находит в себе силы отложить записку. Отклоняется назад в попытке хоть сколько-то расслабиться, но чуть не падает с лавки и подскакивает. Затем потирает глаза, вслушивается в тишину. Думает: спряталась ли Рейчел, сбежала ли… С кем прячется, с кем бежит… Раз уж её копы ищут и почему-то нихуя не находят…       Хлоя закрывает глаза ладонью. В груди что-то надрывается. Мысли вдруг замыкаются на одном: «Будь в порядке, будь в порядке».       «Будь, пожалуйста, в порядке». И только потом — «стерва ты сраная», «падла конченая»…       — Блядство, — выговаривает вслух. Повторяет громче: — Блядство!       Ей не отвечает даже эхо. Тогда Хлоя Прайс вдруг в никуда кричит:       — Хоть ментам покажись, ебанатка! Они думают, ты сдохла! — закашливается. Сползает на пол. — Я думала, ты сдохла! Но, конечно, ты бы не убила себя среди мусора поганого! ЭТО ДАЖЕ ДЛЯ ТЕБЯ СЛИШКОМ ДРАМАТИЧНО!       Закрывает уши руками и кричит изо всех сил — пока не срывается на рыдания. Выплакивает заново всё, начиная их знакомством: радости, ощущение взаимопонимания, обиды, обман. Практически вслепую находит листок, расписанный фирменным почерком Эмбер, рвёт на куски и разбрасывает вокруг. Нет там загадок, понимает, — всё чёрным по белому написано. Ярко-синим по грязно-белому.       — На что повелась… — шепчет. — Она устроила последнее представление. Актриса же, в рот ебись её карьера…       От воспоминаний морщится и отмахивается. Больше не позволяет себе поддаться, тушит тот самый огонёк какой-никакой надежды. Понимает: Рейчел за эти несколько дней уже десять раз добралась и до Лос-Анджелеса, и, быть может, дальше. И никому теперь до неё не докопаться, пока она сама того не захочет.              С мыслями и силами Хлоя собирается ещё несколько часов. Домой не торопится. Матери всё равно седину закрашивать: прядью больше — прядью меньше.       Строго-настрого Прайс запрещает себе думать о Рейчел Эмбер вообще когда-либо. Признаёт: сама начала отрывать этот мерзкий пластырь, ушла первая. Теперь знает, что она где-то там живая-здоровая-счастливая — и дело с концом.       Когда добирается домой, ведёт себя, словно ничего не случилось. Естественно, Джойс от этого только сильнее настораживается. Но они так толком и не разговаривают: не хватает желания и смелости.       Хлоя не рассказывает о том, что узнала, о письме, ни матери, ни копам. Она предпочитает больше вообще об этом не вспоминать. Какая-то её часть и вовсе уверена, что Эмбер со дня на день объявится или даст о себе знать по-другому. Она всё-таки уж очень любит внимание к своей персоне.       Хлоя же делает всё, чтобы не давать ей это внимание даже мысленно. Она пьёт, пьёт, пьёт, курит — сигарету за сигаретой с редкими перебивками на самокрутки с травой. Снова в долгах, вылезает из долгов, затем опять всё по новой. Чинит пикап, ломает пикап — чтобы было, чем заняться.       На пикап она тоже злится, но никогда себе в этом не признается. Так же, как злится на бывшее убежище, на свалку в целом, где больше не бывает. Злится на забытый Рейчел браслет; на её одежду в дальнем углу своего шкафа, её бельё в самом нижнем ящике комода; оставленную в ванной маленькую косметичку. Злится даже на собственную татуировку и цвет волос. Но всё равно не сводит и не перекрывает; всё равно подкрашивает пряди. Затем опять пьёт, опять курит — отделаться, отделиться от этой злости.       Иногда припоминает, будто во сне или в пьяном бреду снова проводила с ней время. Без этого стало до безумия трудно жить, улавливает. Что-то было между ними такое, что, оборвавшись, оставило после себя не просто пустоту, но чёрную дыру, пожирающую Прайс изнутри.       Она искренне хочет поверить, что приняла правильное решение, вступившись за собственные чувства в последнюю встречу. Всё уговаривает себя и уговаривает порой. Но часть, ждущая возвращения Рейч, остаётся живой — непонятно для чего.       Через какое-то время Хлоя и сама уже живёт так же — совсем непонятно для чего.       Рейчел Эмбер никто так и не находит. И сама она в Аркадия Бэй не возвращается.       Если вообще уезжала.