Seven Circles of My Personal Hell

Клуб «Helsinki» в центре Сеула пульсировал, как живой организм, содрогаясь от басов, которые отдавались в ребрах, словно удары метронома апокалипсиса. Неоновые стробоскопы резали полумрак, превращая лица в мелькающие маски: то кроваво-красные, то болезненно-зеленые, то ядовито-синие. Воздух вибрировал от смеси запахов — алкогольный перегар, пот, дешевые духи с ноткой ванили, сигаретный дым и что-то кислое, напоминающее страх. На стенах, обитых черным дерматином, дрожали блики от зеркал, отражающих бесконечные ряды тел — вялых, истеричных, алчущих. Джисон стоял у барной стойки, сжимая в ладони теплую бутылку пива. Его пальцы оставляли яркие следы на стекле. Он не пил — просто смотрел, как пена оседает, образуя липкие пузырьки. Рядом бармен в кожаном фартуке, татуировки которого ползли из-под рукава, как ядовитые лианы, лихо смешивал коктейли в шейкерах, отбивая ритм локтем. «Sex on the Beach» лился рекой в пластиковые стаканы, а «Джек Дэниелс» лихорадочно опустошался под гул толпы. Танцпол напоминал стаю птиц в истерике: тела дергались в такт электронному хаусу, который то взрывался басами, то проваливался в пропасть тишины, заставляя людей вздрагивать. Парень в сетчатой майке, весь в блестках, терся затылком о плечо девушки в латексных шортах, их языки переплетались, как утопающие. Рядом компания девчонок хохотала, перекрикивая музыку, обливая друг друга текилой, которая стекала по декольте в лужицы на полу. Кто-то упал, споткнувшись о каблук, и толпа поглотила его, как болото — камень.

«Зависть — единственный грех, который не приносит удовольствия даже в момент его совершения».

Хенджин сидел в углу клуба, как тень, которая не может раствориться в темноте. Его худощавая фигура была облачена в черный мелет — безупречного кроя кожаную куртку с заклепками и цепями, которые блестели под неоновым светом. На его пальцах переливались кольца — серебряные, с черными камнями, словно он собирал их годами, чтобы замаскировать свою пустоту. Лицо Хенджина было почти идеальным: высокие скулы, резкие брови, губы, сложенные в презрительную усмешку. Но глаза — его глаза были пустыми, как два темных колодца, куда никто не осмеливался заглянуть. Он держал телефон в одной руке, а другой нервно теребил цепочку на шее. Его пальцы дрожали, пока он листал сторис Чонина, который выкладывал фото с модного мероприятия. — Опять он везде успевает, — пробормотал Хенджин, — а я тут, как последний лох. Джисон наблюдал за ним издалека, чувствуя, как зависть друга проникает в него, как ядовитый туман. Хенджин внезапно поднял голову и встретился взглядом с Джисоном. В его глазах вспыхнула ярость, но она быстро сменилась чем-то похожим на отчаяние. Он встал, чуть покачиваясь, и направился к стойке, где сидел Джисон. — Ты тоже думаешь, что я ничтожество? — спросил он, схватив друга за рукав. Его голос был хриплым, как будто он долго кричал или плакал. Джисон вздохнул, чувствуя, как алкогольное тепло поднимается от желудка к горлу. — Нет, Хенджин. Ты просто… застрял. — Застрял? — Хенджин рассмеялся, но это был не смех, а скорее истерический всхлип. — Я застрял, потому что все вокруг удачливее меня! Даже ты, Джисон, со своей скучной жизнью и твоими тупыми советами. Ты хоть понимаешь, каково это — быть таким, как я? Джисон молча смотрел на него. Он знал, что сейчас начнется одно из тех приступов, когда Хенджин будет швырять стаканы, орать на всех и кричать, что мир против него. Но сегодня он видел не только зависть — он видел боль. Боль человека, который всю жизнь сравнивал себя с другими и никогда не находил себе места. Джисон вспомнил, как они познакомились много лет назад на рок-концерте в Калифорнии. Это был жаркий вечер, воздух был пропитан запахом пота и марихуаны. Хенджин стоял у сцены, одетый в черную футболку с логотипом группы, которую Джисон обожал. Когда музыканты заиграли свой хит, Хенджин начал подпевать, и его голос был настолько чистым, что Джисон не мог не подойти. — Эй, ты фанат? — спросил он тогда. Хенджин повернулся, и Джисон впервые увидел эти пустые глаза. — Фанат? Я живу этим, — ответил он с ухмылкой, которая показалась Джисону слишком взрослой для парня его возраста. Они разговорились, и Джисон узнал, что Хенджин приехал из небольшого городка, где все знали друг друга и судачили о каждом шаге. — Я здесь, чтобы стать кем-то, — сказал он тогда. — Чтобы они увидели, что я не просто сын алкаша. Теперь, сидя в клубе, Джисон задавался вопросом: действительно ли Хенджин стал тем, кем хотел? Или он просто застрял в бесконечном круговороте зависти, пытаясь догнать тех, кто всегда казался успешнее? Джисон чувствовал себя виноватым. Он знал, что сам иногда становился объектом зависти Хенджина. Может, потому что у него была работа, пусть и не самая престижная? Или потому что он мог спокойно сидеть в клубе, не сравнивая себя с другими? «Сука, да расслабься ты!» — хотел крикнуть Джисон, но вместо этого заказал еще пива. Он знал, что Хенджин потом напьется и начнет звонить ему, рыдая о том, что хочет хоть чего то стоить.

Сеанс терапии, два месяца назад.

Джисон сидел в кресле у доктора Ли, теребя серьгу в виде кольца в ухе. Комната была наполнена мягким светом лампы, а запах лаванды создавал иллюзию спокойствия. — Расскажи мне о Хенджине, — мягко начал доктор. Джисон вздохнул. — Он… открытая рана. Всегда завидует всем и каждому. Особенно Чонину. Вчера он разбил мой телефон, потому что я случайно упомянул, что Чонин запустил новый проект. Сказал, что он «слишком успешный для друга.» — А ты чувствуешь вину, Джисон-и? — Вину? — Джисон усмехнулся. — Каждый раз, когда он напивается, он звонит мне и кричит, что я его предал. Что я лучше него. Но я… я просто пытаюсь выжить. Как и он. Так что нет, я не чувствую вину. Доктор Ли сделал пометку в блокноте. — А как вы познакомились? Джисон замолчал, вспоминая тот вечер в Калифорнии. — На концерте. Он был таким… ярким. Полным энергии. Говорил, что хочет стать кем-то. Я думал, он справится. Но теперь… теперь он просто завидует всем. Даже мне. — Ты думаешь, он завидует тебе? — Может, он завидует тому, что я могу спокойно спокойно жить и не сравнивать себя с другими. Хотя… честно сказать, возможно, я просто лучше скрываю это. — А что ты чувствуешь, когда он говорит, что ты успешнее? Джисон опустил голову. — Я чувствую себя мразью. Он мой близкий друг,а я в некой форме осуждаю его проблему ,сам становясь будто таким же. — Если бы ты оказался на его месте, испытывал бы тоже самое? Джисон задумался. — Я бы, наверное, тоже завидовал. Хотя… кто знает? Может, я просто научился прятать свои эмоции. Доктор Ли кивнул. — И как думаешь, что Хенджину нужно больше всего? — Признание. Он хочет, чтобы кто-то сказал ему, что он чего-то стоит. Но я не могу этого сделать. Потому что я не уверен, что он этого достоин. — парень посмотрел в окно, будучи не совсем уверенным своим словам. — Почему? — Потому что он разрушает все вокруг. И себя в том числе. Доктор Ли замолчал, давая Джисону время подумать. — Может быть, тебе стоит поговорить с ним об этом? Джисон усмехнулся. — Он не слушает. — А если попробовать? Хан тяжело вздохнул. Если уж и доктор считает, что это нужно, возможно, он это сделает? К слову, разговор был, но нужных плодов абсолютно не дал. Хенджин был раздражён и во взгляде даже промелькнуло отвращение. «— Никогда бы не подумал, что ты, Хан, будешь говорить мне что то о зависти.» Слова бухнулись где то в груди Джисона и тот снова поднял голову на друга. Хенджин, наконец, затих, уйдя в тень клуба, словно растворившись в полумраке. Джисон смотрел на него еще несколько секунд, чувствуя, как тяжесть его зависти медленно отступает, но не исчезает полностью. Он сделал глоток пива, стараясь успокоить нервы, и только тогда заметил Чонина.

«Гордый человек — это тот, кто строит замки из своего эго, чтобы спрятаться от реальности».

Чонин стоял в центре внимания, как всегда. Его фигура была идеально выверенной: высокий, подтянутый, с безупречной осанкой. Сегодня он был одет в белую рубашку с закатанными рукавами, которая казалась слишком чистой для этого места. На запястьях блестели дорогие часы, а на шее — золотая цепочка, которая переливалась даже в мутном свете клуба. Его волосы были аккуратно уложены, что говорило о том, насколько тщательно он следит за собой. Чонин вещал о своем новом бизнес-проекте, перекрикивая музыку. — Я заработаю миллион долларов до тридцати, — говорил он, обращаясь к группе девушек, которые слушали его с восхищением. — А вы все будете умолять меня о работе. Его голос был уверенным, почти агрессивным, как будто он заранее знал, что никто не посмеет с ним спорить. Джисон наблюдал за ним, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение. Он вспомнил, как в школе Чонин издевался над ним за старые кроссовки. — Хан-и, ты что, настолько нищеброд? — спросил он тогда, когда Джисон попытался объяснить, почему не может позволить себе новую одежду. Теперь же Джисон просто закатил глаза. Чонин был тем же, что и раньше: самодовольным, высокомерным, полным гордыни. Чонин заметил взгляд Джисона и направился к нему. Его улыбка была ядовитой, как у хищника, который уже выбрал свою жертву. — Эй, Джисон, — начал он, прислонившись к барной стойке. — Ты все еще торчишь в этом дерьме? Я думал, ты давно нашел себя. Джисон сжал стакан так сильно, что пальцы побелели. — Я нашел себя, Чонин. В отличие от тебя. — О, какие мы обидчивые, — Чонин рассмеялся, и его смех звучал как звон разбитого стекла. — Ты просто завидуешь. Все завидуют мне. Даже Хенджин, хотя он слишком туп, чтобы это понять. — Знаешь что? — Джисон поставил стакан на стойку. — Ты — пустозвон. Твой стартап — пшик. Как и ты. Чонин замер, его улыбка исчезла. На лице младшего промелькнуло много эмоций, но презрение было слишком ярким, от чего Джисон даже мрачно хмыкнул. — Ты пожалеешь об этом, — прошипел парень, прежде чем резко развернуться и уйти. Джисон смотрел вслед Чонину, чувствуя, как внутри поднимается волна злости. Почему этот парень всегда вызывал у него такое раздражение? Может, потому что Чонин никогда не сомневался в себе? Потому что он всегда знал, что лучше других? Или потому что Джисон сам иногда завидовал его уверенности? Он вспомнил, как в школе Чонин издевался над ним. — Ты недостоин даже стоять рядом со мной, — сказал он тогда, вылив фруктовое молоко на Джисона. Джисон вытер лицо, но слова остались. Они эхом отдавались в его голове каждый раз, когда он встречал Чонина. Но сейчас Джисон понимал, что за этой маской уверенности скрывается что-то другое. Чонин боялся. Боялся оказаться недостаточно хорошим, недостаточно успешным. И его гордыня была лишь защитой от этого страха.

Сеанс терапии, три недели назад

Комната терапевта вновь была наполнена мягким светом лампы, а запах лаванды создавал иллюзию спокойствия. Джисон сидел в кресле, как и всегда. — Расскажи мне о нём, — мягко начал доктор Ли. Джисон вздохнул, подбирая слова так, чтобы доктор Ли понял его. — Йена - ядовитый гриб. Выглядит красиво, но внутри — пустота. Вчера он назвал меня «неудачником», когда я отказался инвестировать в его стартап. Сказал, что я завидую его успеху. — А ты? Парень нахмурился, ведь голова начала уже качаться в знак согласия, но после понял, что это абсолютно не правда. Или ему так казалось — Нет, конечно, но он обиделся. Но знаете что? Он всегда такой. Самодовольный, высокомерный. Даже в школе он издевался надо мной за старые кроссовки. — А как ты думаешь, Джисон-и, почему он так себя ведет? Джисон задумался. — Может, потому что он боится? Боится, что кто-то окажется лучше него. Что его стартап провалится. Что он окажется никем. — А как это влияет на тебя? Может быть, есть что то в его словах или действиях, что оказывает на тебя те или иные эмоции. Подумай хорошо, я тебя не тороплю. — Это раздражает. Он как зеркало, в которое я не хочу смотреть. Иногда я завидую его уверенности. Но потом я понимаю, что за этой уверенностью ничего нет. Только страх и пустота. — А если бы ты оказался на его месте? — Не знаю. Может, я бы тоже стал таким, но я не боюсь говорить и показывать, что у меня нет влияния и кучи денег. — А если бы он признал свои страхи? — Он никогда этого не сделает. Он слишком гордый. Для него признать свои ошибки — значит показать слабость. А он этого не допустит. Доктор Ли кивнул. — А как ты считаешь, Джисон-и, что ему нужно больше всего? Хан какое то время смотрел на психотерапевта, то ли впитывая вопрос, то ли обрабатывая его. Он прекрасно понимал, что ответа доктор Ли не получит, ибо сам ответа не знает. Тяжело вздохнув, парень отводит взгляд к светлому окну, совсем немного прищуриваясь, а после ещё одного такого же вздоха отвечает: — Я не могу сказать, что бы в голову не приходило, Йена будет отрицать это, и в конечном итоге, начнет обвинять меня в том, что я все же завидую, тем самым упиваясь этим. Доктор пару секунд смотрел на Хана не моргая, а после молча кивнул. Вернувшись в настоящее, Джисон посмотрел на Чонина, который уже снова вещал о своем проекте. Он знал, что завтра Чонин вновь будет очень зол и снова заведет свою шарманку об своей гордости и величии. А так же о никчемности других, в том числе Хенджина. И Джисон снова будет слушать, потому что не знает, как сказать ему, что настоящий враг — это он сам. Чонин, наконец, растворился в толпе, продолжая вещать о своем «миллионе до тридцати». Джисон проводил его взглядом, чувствуя, как раздражение постепенно сменяется усталостью. Он снова поднял бутылку с теплым пивом, немного взбалтывая ее, чтобы рассмотреть все образовавшиеся пузырьки, но пить не стал. Его внимание привлек Сынмин, который сидел на диване в углу клуба.

«Ничто так не истощает человека, как бездействие, перемешанное с чувством вины».

Сынмин выглядел так, словно случайно попал в это место. Его худощавое тело было облачено в мешковатую серую толстовку, капюшон которой почти полностью скрывал лицо. На нем были старые джинсы, из кармана которых торчала помятая пачка сигарет. Его руки безвольно лежали на коленях, а пальцы мяли салфетку, превращая ее в мокрый комок. В глазах застыла пустота, как будто он смотрел куда-то далеко, за пределы этого шумного, хаотичного места. Джисон знал эту пустоту. Она была частью Сынмина уже давно, но раньше она не была такой глубокой. Раньше Сынмин был другим. Джисон подошел к нему и сел рядом. — Все в порядке? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Жизнь — дерьмо, — пробормотал Сынмин, не глядя на него. Его голос был тихим, едва слышным за грохотом музыки. — Ты просто дохрена выпил, — сказал Джисон, но сам не верил в свои слова. Сынмин повернулся к нему, и Джисон увидел боль в его глазах. — Нет, Хан-а. Я серьезно. Все бессмысленно. Джисон вздохнул. Он хотел сказать что-то утешительное, но знал, что это бесполезно. Вместо этого он просто сжал его руку. — Давай после пьянки завалимся ко мне, отоспишься и поиграем, как в старые добрые? Джисону правда так неловко и жалко. Он всегда был чрезмерно обходителен с Сынмином, а сейчас это обходительность была такой...необходимой. Скорее, так считал только Джисон. — Зачем? Ты же, как и другие, видишь во мне лишь жалкий кусок говна, который ничего не может и не хочет делать. — Нет, Мин-а, это не так.. Просто.. Джисон вспомнил, как они познакомились много лет назад. Это было ещё в средней школе, на весеннем фестивале. Познакомил их общий знакомый, когда все собрались в кафе после церемонии. Сынмин тогда был совсем другим человеком. Он смеялся, рассказывал истории, поддерживал других. Он казался светлым, живым. Но потом умерла его бабушка. Именно она воспитала его, когда родители отдали его «на попечение», решив, что он слишком сложный ребенок. Бабушка была его опорой, его миром. После ее смерти что-то внутри Сынмина сломалось. Он стал замкнутым, тихим, потерянным и, конечно же, стал винить в ее смерти себя. Джисон видел, как он медленно погружается в себя, словно в черную дыру, из которой нет выхода. Его жизнь стала настолько однообразной, одинокой и сдыхающей. Сынмин перестал убираться дома, перестал заниматься своими любимыми вещами, а именно играть на гитаре, играть в компьютерные игры, читать кучи манги. Со временем, Хану стало очень трудно вытащить друга из дома, ибо тому было некомфортно на улице. Последней каплей стало то, что Джисон нашел его в ванной с перерезанными венами. Он тогда позвонил в скорую, крича в трубку: «Он не может умереть! Не может!» Сынмин выжил, но Джисон знал, что этот день мог стать последним. Сейчас, сидя рядом с ним в клубе, Джисон чувствовал себя беспомощным. Он знал, что Сынмин не хочет жить, но не знает, как ему помочь.

Сеанс терапии, месяц назад

— Можешь начинать, Джисон-а, — мягко начал доктор Ли. — Сынмин-и совсем стал призраком. Всегда тихий, всегда один. В прошлом месяце я нашел его с перерезанными венами. И единственное, что он тогда сказал, когда пришел в себя, что даже после того, как я вытащил его из могилы, он все равно не хочет жить. — А ты чувствуешь вину? — Нет, но.. Я должен был заметить. Он всегда такой тихий, блять, совсем неприметный. После.. после того, как он стал увечить себя, часто говорил, что все что он делает, это ничто.. будто пустота. Слова выходили из рта какими рваными кусками, ибо говорить об этом было действительно тяжело. Джисон теребил пальцы, заламывая их, чтобы унять тревожность внутри хоть как то. Доктор Ли лишь поглядывал на парня, делая заметки в своем листе наблюдения, то ли кивая юноше, мол слушает его, то ли кивая своим записям, подтверждая мысленно написанное. На самом деле, Джисон уже настолько привык к этому, что перестал замечать такие вещи у психотерапевта. — А как вы познакомились? Джисон замолчал, вспоминая тот день, совсем немного хмурясь. — Это было ещё в средней школе, на весеннем фестивале. Мы оба были придурковатыми подростками, оба баловались травкой и видеоиграми. На этой почве, мне кажется, и сошлись. Джисон испустил нервный смешок, сильно заламывая пальцы на своих вместе сжатых коленях, но после того, как глянул на доктора и не увидел ни одну из возможных капель осуждения, облегчённо выдохнул. — А как на тебя влияет то, что с ним происходит сейчас? — Хм.. — Хан вновь стал рассматривать свои сжатые вместе колени, обдумывая этот вопрос настолько глубоко, насколько мог. Он пару раз даже открыл рот, чтобы начать рассказ, но тут же закрывал его, плотно сжимая губы вместе. Через пару таких мгновений все же начал говорить. — Это разрушает меня. Я хочу помочь, но не знаю как. Каждый раз, когда я вижу его, я думаю: а что, если в следующий раз я не успею? Что, если он умрет? — А если бы ты оказался на его месте? Джисон задумался. Вопрос оказался очень сложным, для уже нагруженного мозга парня, поэтому он немного надул щеки, что вызвало смешок у психотерапевта, однако тот вида абсолютно не подал, воспринимая это как некий завуалированный комплимент — Не знаю. Честно, не знаю. Я никогда не был в таком унынии, мне сложно судить. Доктор Ли кивнул. Между ними возникла именно та тишина, от которой в голове Хана возникала война. На этот раз, война была за то, чтобы понять как помочь близкому другу. Конечно же, другая сторона была за то, чтобы оставить все как есть и жить дальше, но та часть мозга, что активно долбилась по черепной коробке « Мину нужно помочь, Хан-а, Мину нужно помочь!!» абсолютно не уступала противоположным мыслям. Но поток мыслей прервал неожиданный вопрос от доктора Ли. — А что, по-твоему, ему нужно больше всего? Джисон посмотрел в окно, смотря куда то сквозь него. Он долго не моргал, впитывая вопрос снова и снова. Руки самовольно поползли щупать собственные бедра, а те, в свою очередь, совсем немного, но заметно, стали елозить. Придя в себя через некоторое время, Хан ответил: — Надежду. Но я не знаю, как ему её дать, что я могу такого сказать ему вновь, чтобы он мне поверил. — Давай я накидаю тебе пару вариантов к концу сеанса, а там попробуем, ладно? — Я попробую. Но я не уверен, что это поможет. Но все же кивнул, хотя сам абсолютно не верил в «волшебную» практику доктора. Вернувшись в настоящее, Джисон посмотрел на Сынмина, который снова уставился в пол. Хан сжал губы, руками сжимая тот самый лист бумаги в кармане джинс, который ещё месяц назад дал ему его психотерапевт. Джисон смотрел на него еще несколько секунд, чувствуя, как тяжесть его уныния медленно отступает, но не исчезает полностью. Он сделал глоток теплого пива, стараясь успокоить нервы, и только тогда заметил Чанбина.

«Чревоугодие — это когда мы едим не потому, что голодны, а потому, что пусты внутри».

Чанбин сидел за столиком у бара, заваленным объедками и пустыми стаканами. Его массивная, но в то же время чрезмерно накачанная фигура была облачена в мешковатый свитер, который едва сходился на руках и груди, и потертые джинсы, покрытые пятнами соуса. На его лице застыла маска блаженства, пока он запихивал в рот куски пиццы, запивая их пивом. Его пальцы были жирными, а губы блестели от томатного соуса. Что то было в этом и восхитительное и омерзительное одновременно. Джисон знал Чанбина за все время их дружбы лишь в двух состояниях, когда тот ел и когда жил в зале. Он не просто ел — он поглощал. Он не просто жил — он пытался выжить. Каждый его жест был хаотичным, почти истеричным. Он хватал пиццу обеими руками, словно боялся, что кто-то отнимет ее у него. Когда официант принес новую порцию крыльев, Чанбин схватил тарелку и начал есть прямо из нее, даже не удосужившись положить еду на свою тарелку. Джисон подошел к нему и сел напротив, совсем слегка скривившись. — Ты как свинья на убой, — бросил он, но Чанбин лишь рыгнул в ответ. — Эй, Хан-а, ты тоже хочешь? — спросил он, протягивая ему кусок пиццы, капли соуса свисали с теста. — Нет, спасибо. Я сыт. — Вновь скривился Джисон, делая вид, что доброжелательно улыбается на предложение. Чанбин засмеялся, но в его смехе слышались нотки горечи. — Ты всегда такой правильный. Ты вообще знаешь, что такое быть голодным? Джисон замер. Конечно, он знал, что такое быть голодным. Он знал, что Чанбин говорит не о физическом голоде. Это было что-то большее. И конечно же, Джисон не хрена не знал, как себя мог чувствовать сам Чанбин. Джисон вспомнил, как они познакомились пару лет назад. Это было в университете, в столовой. Чанбин сидел один, едва успевая жевать, так быстро он поглощал еду. Джисон тогда подумал, что он просто очень голоден. Но потом он узнал то, что на самом деле, он знать бы никогда не хотел. Чанбин рос в бедной семье, где еда была роскошью. Его мать часто пропадала на работе, а отец тратил деньги на выпивку вместо того, чтобы кормить семью. Чанбин научился есть быстро, потому что боялся, что еда закончится. Со временем, Бин начал понимать, что перестал чувствовать то самое чувство насыщения, поэтому сам как то даже признался в том, что чувствует себя бездонной ямой. Когда они оба закончили университет, Чанбин присоединился к Чану и Джисону в студию, чтобы вместе писать, но тяга к еде никуда не делась из-за чего, Чан настоятельно рекомендовал Бину заняться спортом. И он охотно согласился, поселившись в зале. Сейчас, смотря на него, Джисон видел не просто человека, который много ест. Он видел человека, который все ещё пытается заполнить внутреннюю пустоту. Пустоту, которая образовалась в детстве, когда он сидел голодным, а другие дети ели.

Сеанс терапии, четыре месяца назад

— Сегодня у нас.. Чанбин, верно же, Джисон-и?, — мягко начал доктор Ли. Джисон вздохнул, но кивнул на вопрос. — Ох…Чанбин-а... вечно голодный ребенок. Вчера он съел мой обед на работе. Оправдывался, что «не смог удержаться». Мне не жалко, нет, просто переживаю, что в конечном итоге, ему станет хуже. — Что ты почувствовал, когда это произошло? Джисон стал всматриваться в обивку дивана, на котором сидел сам доктор, замечая мелкие трещинки, которые явно пытались замазать лаком для мебели, но результаты своих плодов не оправдали. — Жалость и совсем немного раздражение.. Мужчина кивнул на ответ, хотя было очень даже заметно, ответ его не совсем устроил. Парень под этим взглядом совсем немного скуксился, но решил особо вида не подавать, вновь распрямляя спину по спинке кресла. — В детстве ты тоже голодал? — Доктор Ли прочистил горло, увидев сморщенный нос и взгляд в некуда. — Я это к тому, примерно же, ты понимаешь, что он ощущает. Джисон замер было на несколько секунд, после расслабляя только плечи. — Не как он. Было тяжело, но чтобы настолько, никогда не было. — А как это влияет на тебя сейчас? — Я не могу смотреть, как он ест. Это будит во мне воспоминания. Я хочу помочь, но не знаю как. — А если бы ты оказался на его месте? — Частично я и так на его месте. — А если бы он признался тебе в своих слабостях? — Он никогда этого не сделает. Он боится говорить. Боится, что его не поймут. После такого скоростного шквала вопросов, Джисон выдохнул, отаидываясь головой на спинку кресла, облизывая порядком высохшие губы. Чанбин, наконец, откинулся на спинку стула, вытирая жирные пальцы о футболку. Его лицо было блестящим от пота и соуса, а глаза уже затуманились от алкоголя. Джисон смотрел на него еще несколько секунд, чувствуя, как его раздражение медленно перерастает в усталость. Он поставил пустую бутылку на стол и повернулся к барной стойке, где заметил Чана.

«Гнев — это кислота, которая больше разрушает сосуд, в котором она содержится, чем объект, на который она выливается».

Чан был в центре внимания, но не из-за своей харизмы, а из-за громкого скандала, который он устроил. Он стоял перед барменом, его лицо покраснело до цвета свеклы, а вены на шее вздулись так, словно готовы были лопнуть. В его руках была банка пива, которую он то поднимал, то опускал, словно не мог решить, выплеснуть ли ее содержимое на пол или выпить самому. Его внешность всегда привлекала взгляды: высокий, широкоплечий, с коротко стриженными волосами и татуировками, которые покрывали обе руки. Но сейчас все внимание было приковано к его ярости. — Вы, тупые ублюдки, не знаете, кто я?! — ревел он, пока охранники мягко, но настойчиво выводили его на улицу. Джисон вздохнул. Он знал эту историю. Чан не всегда был таким. Раньше он был спокойным, уверенным в себе человеком. Но потом случился провальный альбом. Джисон видел в этом такой печальный конец для парня, но стремился к нему. Старался помочь и быть рядом, хотя прекрасно понимал, что это абсолютно бесполезно. Через час Чан вернулся, шатаясь, и сразу направился к Джисону. — Эй, Хан-а! Ты тоже против меня? — он схватил друга за воротник. — Успокойся, или я уйду, — холодно ответил Джисон, отталкивая его. Такие мини стычки стали происходить между ними все чаще и чаще. Конечно, они никогда не били морду друг другу прямо откровенно, но иногда Чана так сильно захлёстывал гнев, что остановить его мог только каменный захват Чанбина. — Да пошел ты! Вы все мне завидуете! — Чан замахнулся, но охрана снова его скрутила. Джисон вспомнил, как они познакомились пару лет назад. Это было на студии звукозаписи, ещё в универе, где Чан работал над своим первым альбомом. Тогда он был полон энергии и уверенности. Его музыка была мощной, эмоциональной, полной страсти. Все говорили, что он станет звездой. Но потом случился провал. Перед дипломной работой, которую Чан в то время тоже завалил, альбом продавался плохо, критики рвали его на части, а инвесторы потребовали вернуть деньги. Чан потерял все: деньги, репутацию, учебу и уверенность в себе. После этого он стал другим человеком. Он начал злиться на всех и вся. Его гнев был как буря, которая сметала все на своем пути. Джисон помнил, как Чан оставил ему один единственный фингал за шутку про его стрижку. — Ты вообще врубаешься, через что я прошел? — кричал он тогда. Джисон молчал, потому что знал: его гнев вырос из ростка проигрыша, он просто так сильно показывает свои переживания. Но это не делало его гнев менее разрушительным.

Сеанс терапии, полгода назад

Комната терапевта была наполнена ярким солнечным светом, ведь было раннее утро. Джисон сидел в кресле и болтал ногами, осматривая какие то новые статуэтки на полках, позади небольшого кресла Доктора Ли. — Джисон-а. Парень вздрогнул, когда его позвали по имени, явно витая где то в облаках. Он перевел бегающий взгляд на психотерапевта и неловко улыбнулся. — Сегодня говорим о..? — Продолжил Доктор Ли, но осекся, немного нахмурив брови, будто не понимая какое имя написано перед ним. — Чан…ещё его зовут некоторые Кристофер. Бомба замедленного действия. Всегда на грани взрыва. Вчера он разбил мне телефон, потому что я сказал, что его новый проект — довольно сырой, чтобы вот так сразу выпускать его в свет. — А ты чувствуешь страх? — Нет. Я просто.. Нет, не чувствую. Джисон замолк. Ему было понятно, что говорить о том,что думаешь было невероятно сложно, но сейчас все оказалось и сложнее и мрачнее. Мысли были и о убийстве Чана, в одни из тех потасовок, которые были между ними, а так же о том, чтобы сдать его в психиатрический диспансер. — А как вы познакомились? Джисон замолчал, вспоминая тот день. — На студии, что была при университете. Он тогда был совсем другим. Спокойным, уверенным. Писал музыку, которая трогала душу. Но потом случился провал. Альбом не продавался, инвесторы требовали деньги. Он сломался. Ему было тяжело. — А как это влияет на тебя, Джисон-и? — Это разрушает меня. Я хочу помочь, но не знаю как. Каждый раз, когда я вижу его, я думаю: а что, если в следующий раз мы сильно подеремся? — А если бы ты оказался на его месте? Джисон задумался. — Я бы давно уже озверел. Это так тяжело.. контролировать свой гнев. — А если бы он признался тебе в своих чувствах? — Я был бы рад, если бы он поделился со мной этим. Был бы рад очень помочь понять его ему самому. — А ты понимаешь его? — Да. Но я не могу помочь. Я просто… я устал быть этой тучей, сгущающейся тучей из-за него. Доктор Ли кивнул. — А что, по-твоему, ему нужно больше всего? Джисон посмотрел в окно. — Признание. Но не того, что он зол. Признания того, что он болен. Что он человек. Но я не могу этого сделать. Потому что он не готов это услышать. — А если попробовать? Джисон усмехнулся. — Даже если я попробую, вероятно, он просто выйдет из себя. Вернувшись в настоящее, Джисон посмотрел на Чана, который снова ругался с охранниками. Чан, наконец, растворился в толпе, оставив после себя лишь эхо своего гнева. Джисон проводил его взглядом, чувствуя, как напряжение в воздухе медленно рассеивается, словно тучи после летнего ливня. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить свои мысли, и только тогда заметил Феликса.

«Кто жаден до денег, тот беден душой».

Феликс сидел у бара, окруженный мягким светом неоновых ламп, который, казалось, специально подчеркивал его харизму. Его внешность была яркой, почти магнетической. Высокий, стройный, с идеально уложенными волосами, которые блестели, словно покрытые лаком, он выглядел так, будто сошел с обложки модного журнала. На нем был дорогой костюм, который сидел на нем, как вторая кожа, а на запястьях красовались золотые часы, отражающие свет так, что они притягивали взгляды. Но самое поразительное было в его голосе. Глубокий, бархатистый, он звучал как мелодия, которая могла заставить любого забыть обо всем на свете. Феликс считал купюры, перебирая их длинными пальцами, украшенными перстнями с крупными камнями. — Эти долбаные коктейли стоят как моя зарплата, — ныл он, хотя сам заказал двойной виски. Феликс поднял голову и заметил Джисона. Его губы растянулись в широкой улыбке, которая осветила его лицо, словно лучи солнца сквозь тучи. — Хан-а! Любовь моя! Присаживайся! — позвал он, указывая на свободный стул рядом с собой. Джисон сел, чувствуя, как его окутывает аура Феликса. Как его глубокий, чарующий голос обволакивает Джисона с ног до головы, поэтому он мягко улыбнулся. — Ты снова считаешь деньги? — спросил он, стараясь скрыть свое опьяневшее состояние за ноткой раздражения. — Конечно! Я же должен знать, сколько могу потратить сегодня, — ответил Феликс, его голос был игривым, но в глазах мелькнула тень тревоги. — И сколько же ты можешь потратить? Джисон поднимает брови, разговаривая с Феликсом так же в игривой манере. Феликс замер, затем рассмеялся. Он был максимально расслаблен, хотя глаза выдавали состояние парня с головой. Вся игривость с лица пропала, заменив ее какой то болезненной умиратворенностью. — Не так много, как хотелось бы. Но это временно. Скоро я заработаю больше. Джисон вздохнул. Он знал эту песню. Феликс всегда говорил о будущих деньгах, но никогда не делал ничего для этого. Буквально ничего. Джисон вспомнил, как они познакомились на вечеринке в университете, где Феликс был душой компании. Он рассказывал истории, шутил, всех очаровывал. Джисон тогда подумал, что Феликс — человек, который может сделать жизнь ярче. Но потом он узнал правду. Феликс был одержим деньгами. Не просто жаден, а буквально больным на этой почве. Конечно, Джисон не сразу это понял, все чаще наблюдая за поведением парня. Он одолживал как то у Джисона деньги на «срочную покупку кроссовок», а сам потратил их на татуировку, которая теперь расползалась по его шее, как черная паутина. Сейчас, смотря на него, Джисон видел не просто человека, который любит деньги. Он видел человека, который пытается заполнить внутреннюю пустоту. Пустоту, которая образовалась в детстве, когда его родители постоянно говорили, что он недостаточно хорош.

Сеанс терапии, две недели назад

Кабинет Ли всегда был светлым, но в это утро солнце светило настолько ярко, что когда солнечные зайчики «прыгали» по лицу Джисона, тот мило морщился. — Сегодня довольно солнечно, правда, Джисон-а? — Доктор мягко улыбнулся, но не дождавшись ответа, продолжил. — Можешь начинать, только не торопись. Джисон вздохнул, удобнее усаживаясь в кресле. — Феликс-и как солнце. Всегда яркий, всегда в центре внимания. Но внутри он пуст. Вчера он попросил у меня денег. Опять. — Ощущаешь что-то негативное по этому поводу? — Нет. Я просто устал быть его банком. Но иногда я задумываюсь… может, он действительно нуждается? — А как это влияет на тебя сейчас? — Я не могу смотреть, как он считает деньги. Это выглядит так, будто он моя содержанка. — Джисон тихо усмехнулся, стреляя глазками в сторону доктора Ли. Только той реакции, о которой он рпзмышлял, он не получил. Мужчина улыбнулся, явно оценивая шутку, но почти сразу возвращая их обоих к диалогу. — А если бы ты оказался на его месте? Джисон задумался. — Мне даже мерзко думать, что я могу быть на его месте. — А если бы он признался тебе в своих чувствах? — Он никогда не скажет, что чувствует, ибо расскроет все его тайны. Доктор Ли кивнул. — А что, по-твоему, ему нужно больше всего? Джисон посмотрел в окно. — Признание. Но не того, что он алчен. Признания того, что он не один. Но я не стану рисковать тем, чтобы влезать в его душу. — А если попробовать? Джисон усмехнулся. Звучало это довольно смешно и как будто бы не правда, но на самом деле, как то даже грустно. — Если вы считаете, что стоит, то я обязательно попробую. Вернувшись в настоящее, Джисон посмотрел на Феликса, который уже снова пересчитывал купюры. Жадность Ликса была такой пустой и холодной. Но сейчас, в этот момент, Феликс казался солнцем, которое согревало всех вокруг, даже если его свет был искусственным. Клуб пульсировал, как живой организм, его басы отдавались в груди Джисона, словно предупреждение: что-то должно случиться. Он стоял у барной стойки, сжимая новую уже холодную бутылку пива, и наблюдал за Минхо, который, как всегда, был в центре внимания. Но сегодня его взгляд был другим. Сегодня Минхо смотрел на Джисона так, будто видел его впервые.

«Похоть — это ненасытный голод, который всегда требует большего, но никогда не насыщается».

Минхо приблизился к Джисону, его движения были плавными, почти кошачьими. На нем была та черная рубашка, что так сильно нравилась Джисону, он даже как то пытался украсть ее, чуть расстегнутая, которая обнажала ключицы, и джинсы, которые сидели идеально, подчеркивая каждую линию его тела. Его волосы были слегка растрепаны, а глаза блестели от алкоголя и чего-то еще — чего-то, что Джисон не мог определить. — Эй, Чаги-я, — произнес Минхо своим глубоким голосом, который всегда вызывал у Джисона мурашки. Он наклонился к нему, так близко, что Джисон мог почувствовать запах его духов и алкоголя на губах. — Ты сегодня какой-то задумчивый. Что-то случилось? Джисон хотел сказать «нет», но вместо этого услышал свой голос: — Я просто устал. Минхо усмехнулся, его глаза сузились, словно он разгадал какую-то загадку. —Устал? От меня? Джисон покачал головой. — Нет, Минхо-хен. От себя. Минхо помолчал секунду, а затем протянул руку, слегка коснувшись его запястья. — Пойдем, — сказал он, и Джисон понял, что не может отказаться. Они вышли из клуба, минуя толпу, которая едва ли заметила их исчезновение. Минхо вел его уверенно, словно знал, куда они направляются. Они оказались в темном переулке позади клуба, где свет фонарей едва пробивался сквозь тьму. Минхо прижал Джисона к стене, его руки скользили по его плечам, а затем вниз, к талии. — Хочешь, я помогу тебе расслабиться?— прошептал Минхо, его дыхание щекотало Джисону ухо. Джисон закрыл глаза, чувствуя, как его тело предает разум. В этот момент все вокруг остановилось. Джисон всегда задерживает дыхание, когда Минхо слишком близко, ибо такими моменты очень интимны и, как правило, коротки. Но сейчас, спустя пять, десять, тридцать секунд, Минхо находился рядом и так близко, что голова кружилась. — Не думаю, что это хорошая идея, — ответил он, хотя это было ложью. Он никогда не верил, что Минхо действительно хочет его. Для Минхо он всегда был лишь фоном, частью декораций его жизни. Минхо довольно хмыкнул, поцеловав его, мягко, но настойчиво, его губы двигались так, словно хотели стереть все границы между ними. Джисон чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение, как его разум затуманивается, растворяется в тепле, которое излучал Минхо. Минхо толкнул Джисона назад, и тот ударился спиной о холодную стену. Это было грубо, почти жестоко, но Джисон не мог сказать, что ему это не нравится. Минхо схватил его за воротник, притягивая к себе, и снова поцеловал — теперь уже более настойчиво, почти болезненно. Его язык проник внутрь, исследуя каждый уголок рта Джисона, словно он хотел завладеть им полностью. Джисон чувствовал вкус алкоголя на губах Минхо, смешанный с чем-то сладким — возможно, сигаретами или мятой. Этот вкус сводил его с ума, заставляя забыть обо всем на свете. Он вцепился пальцами в рубашку Минхо, чувствуя, как материал скользит под его руками. — Бог ты мой, Хан-и, какой ты очаровательный, — прошептал Минхо, его голос был хриплым, почти звериным. Он начал расстегивать пуговицы на рубашке Джисона, одну за другой, пока не обнажил его торс. Его пальцы скользили по коже Джисона, оставляя легкие следы, которые горели, словно огонь. Джисон откинул голову назад, чувствуя, как Минхо целует его шею, оставляя маленькие красные отметины. — Черт… — выдохнул он, когда Минхо укусил его за ключицу. Боль смешивалась с удовольствием, создавая коктейль эмоций, который заставлял его терять контроль. — Ты хочешь меня? — спросил Минхо, его голос был полон издевки, но в глазах читалось что-то другое — что-то, что Джисон не мог понять. — Да… — прошептал Джисон, чувствуя, как его тело предает его. Минхо улыбнулся, его зубы блеснули в свете фонаря. — Тогда возьми меня, — сказал он, и Джисон почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Они довольно шустро меняются местами и к стене вот уже прижат Минхо, когда Джисон не объяснимо и остервенело поднимал футболку Ли почти до самого подбородка, оголяя накачанную грудь и рельефный торс. Он не мог понять, что именно он чувствует. Счастье? Облегчение? Пустоту? Он вспомнил, как впервые встретил Минхо. Это было на вечеринке в университете. Минхо был там, окруженный толпой людей, но когда он увидел Джисона, то сразу подошел к нему. — Привет, я Минхо, — сказал он тогда, и его улыбка осветила весь зал. Джисон влюбился в него с первого взгляда, но очень быстро понял, что Минхо никогда не будет принадлежать кому-то одному. Сейчас Джисон задавался вопросом: действительно ли Минхо испытывает к нему что-то большее, чем простое влечение? Или это просто очередная игра, очередное удовлетворение его похоти? Мыслей было много, но они улетучились очень быстро, после довольно громкого стона откуда то сверху. Джисон удивлённо смотрит лишь мгновение, после начинает расцеловывать проглядывающие ключицы и грудь. Минхо вновь и вновь стонет, но совсем не выдерживает, когда ничего больше поцелуев не происходит. Тот недовольно фырчит, толкая Джисона в грудь. — Хей, за что, Хен-а? — почти плаксиво хнычет младший, чувствую, как сильно кружится его голова. Он совсем немного шатается из-за переизбытка эмоций, однако держит устойчивое равновесие и даже фокусирует взгляд на глаза напротив с первого раза. Минхо хитро щурится, притягивая Хана вновь к себе, жадно целуя в губы, пока руки довольно рвано оглаживали твердые от ночного холода и возбуждения соски. Он совсем тихонько царапает виднеющие кубики пресса и уже совсем нетерпеливо растегивает ширинку чужих джинс. Минхо загнанно дышит, а Джисон и вовсе не дышит, когда ладонь старшего очерчивает всю длину члена Джисона. Он шипит от непривычных действий, извивается от рук и хочет большего, но теперь играет Ли. Минхо долго и медленно водит ладонью по длине, жадно закусывая губу каждый раз, услышав судорожный вздох парня. В очередной раз он закусывает губу так сильно, что случайно прокусывает нижнюю губу, чувствую привкус железа, ногтем задевая чувствительную головку. У обоих кружится голова. Только у Хана от переизбытка чувств, а у Минхо от переизбытка возбуждения. Оба нервно стаскивают одежду на половину. На улице особо не насладишься прилюдиями. Особенно на заднем дворе ночного клуба. Особенно ночью, когда везде шныряет пьяная и обдолбанная молодежь. У Джисона трясутся руки, но он быстро разворачивает Минхо оголенной грудью к холодному бетону, от чего тот протяжно стонет, так же начиная дрожать. Он сжимает ягодицы, умирая тысячу раз в этот момент, ведь так мечтал это сделать, хоть и не в такой обстановке. — Блять, у меня нет не резинки, ни смазки. — Ругается под нос Джисон, начиная тут же остужаться, понимая, что ситуация у них довольно абсурдная, но Минхо протягивает ему блестящий квадратик с презервативом и такой же квадратик со смазкой, скуля, чтобы тот сделал уже хоть что нибудь. Джисон и делает. Хотя руки трясутся настолько, что чуть не роняет из рук уже открытую смазку, но собирается с мыслями и приходит в себя. Занимаются они растяжкой не долго. Не было не желания, ни сил на это. Пальцы скользили внутри свободно, но Хан все ещё чувствовал как тот узок, кусая язык и губы. Стоны лишь все усугубляли. Мысли путались, а смешные лица друзей от новости, что они все же переспали возникали как уведомления на телефоне. Первый толчок был робким, но глубоким. Минхо выгнулся струной, закатив глаза. Было видно, что вообще то Минхо прибывает сейчас в какой то эйфории, по всей видимости, тот что то принял, но Джисон разберётся в этом потом. Сейчас ему было настолько не до этого, что сам следуя примеру, закатывает глаза. Это было так приятно. Приятно сначало медленно плавно толкаться в узкое нутро, а в какой то момент сорваться хватая старшего за горло, сильно сжимая пальцы на нежной коже. Минхо хрипел, скулил и хватался за бедра младшего, как в бреду шепча что то по типу «Чаги-я, ты такой шикарный» и «О боже, Хан-и, пожалуйста, не останавливайся» Конечно, такой спонтанный перепихон на улице долго продлиться не мог, поэтому после такого резкого перехода от почти нежного ленивого секса, к дикому животному соитию, Джисон кончил внутрь. Единственное, что почувствовал Минхо, так это сперма в его ладони и тепло, которое он так хотел прямо внутри, но чувствует лишь через резинку.

Сеанс терапии, неделю назад

— Ты сегодня нервный, Джисон-а, — мягко начал доктор Ли. Взгляд доктора был действительно мягок. Это немного расслабляло. — Сегодня важный сеанс, правда же? Джисон вздохнул. — Да, Минхо.. мой славный Минхо.. — шепчет Джисон, прикрывая глаза. —Он… он как огонь. Всегда яркий, всегда горячий. Но если подойти слишком близко, можно обжечься. — Чувствуешь боль? — Да. Каждый раз, когда он смотрит на кого-то другого. Каждый раз, когда он уходит. Но я не могу избавиться от него. — Почему? — Потому что я люблю его. Но… я не уверен, что это любовь. Возможно, это просто желание. — А как это влияет на тебя? — Это разрушает меня. Я хочу быть с ним, но знаю, что он никогда не будет моим. Он принадлежит всем и никому одновременно. — А если бы он признался тебе в своих чувствах? Если бы выбрал только тебя? — Он никогда этого не сделает. Он боится говорить и боится брать ответственность. — Ты думаешь, ему настолько не хочется брать ответственность? — Хм, тут дело, наверное, в том, что отношения это обременения, цепи для него, поэтому ему проще просто занимать беспорядочными связями. Доктор Ли кивнул. — А что, по-твоему, ему нужно больше всего? Джисон посмотрел в окно. — Признание. Но не того, что он похотлив. А того, что он не один, что он может довериться кому то, кроме себя. — Хотел бы помочь ему ? Джисон усмехнулся. — Я то хочу, но боюсь он не примет меня. Клуб «Эдем» постепенно затихал, словно выдохшийся монстр. Музыка стала тише, стробоскопы погасли, а толпа начала рассасываться. Джисон стоял у выхода, чувствуя, как холодный ночной воздух проникает сквозь его одежду, остужая разгоряченное тело. Он смотрел на огни города, которые мерцали в темноте, как звезды на грязном небе. Всю ночь он наблюдал за своими друзьями, каждый из которых был живым воплощением одного из семи смертных грехов. Минхо — похоть, Хенджин — зависть, Чан — гнев, Чанбин — чревоугодие, Сынмин — уныние, Чонин — гордыня, Феликс — алчность. Каждый из них был частью его жизни, частью его боли. Но сегодня он понял, что все это время он обманывал сам себя. Джисон закрыл глаза и глубоко вздохнул. Воздух был пропитан запахом дождя, который только начинался. Капли падали на его лицо, смывая следы пота, алкоголя и слез. Он вспомнил слова доктора Ли: — Вы боитесь признать, что эти люди — ваше отражение. И сейчас, стоя под дождем, он наконец осознал правду. Его друзья — это не просто демоны, которые терзают его душу. Они — части его самого. Минхо, который всегда хотел всех, но никогда никого не любил. Хенджин, который завидовал всем, потому что сам не верил в себя. Чан, чей гнев был лишь маской для страха. Чанбин, который ел, чтобы заглушить боль. Сынмин, который утонул в своей пустоте. Чонин, который возвышался над другими, чтобы спрятать свои слабости. Феликс, который считал деньги, чтобы забыть, что он ничего не стоит. Дождь продолжал литься стеной, смывая следы ночи с тротуаров. Джисон шел по улице, чувствуя, как его шаги становятся увереннее. Почувствав вибрацию в кармане, Джисон нахмурился, но достал телефон. Сейчас, смотря на диалоги, что пестрились новыми сообщениями от друзей, он усмехнулся.

Обжорка-хен🐖 xx:xx

«Я тут подумал, пойдем на днях свиных рёбрышек поедим?»

Студийный цербер⭐ xx:xx

«Приходи завтра в студию, хочу свести с тобой тот альбом, который ты считаешь сырым.»

Грустный ебальничек🙃 xx:xx

«Я заказал себе новую плойку, с тебя пару новых игр»

Моя солнечная любовь☀️ xx:xx

«Джисон-а, мне тут работку предложили, через недельку отдам тебе те 450 000 вон. Ты же рад, м? Да? Да? Да?»

Макнэ он же топ⭐ xx:xx

«Угощаю тебя завтра чем захочешь. Это в знак моих извинений. Но и тебе стоит извинится, Хён!»

Завистливая сучка😎 xx:xx

«Я очень соскучился по времени, когда мы мотались по концерта, сходим на тот, что я тебе показывал?»

Похотливый кот🥰 xx:xx

«Знаешь, Чаги-я, я никогда не был снизу. А ещё... Хм, может сходим на свидание?»

Он знал, что впереди его ждут новые испытания, новые встречи с друзьями, новая борьба с собой. Но теперь он знал, что нет совершенных людей. Есть только те, кто готов признать свои недостатки. И Джисон был готов. Он поднял голову к небу, позволяя каплям падать на лицо, и прошептал: — Спасибо. За боль. За ошибки. За жизнь. За то, что он наконец начал понимать.