Шрамы

Дазай Осаму никому не позволяет увидеть то, что так тщательно скрывает под слоем бинтов. Он сам себе делает перевязки, меняя запачкавшиеся бинты, сам себе латает раны и в общем-то со всеми остальными проблемами тоже прекрасно справляется сам, никогда не прося о чьей-то помощи. Наверно, если бы после смерти Дазая нашли завещание, то там было бы написано одно: «Не трогайте бинты и хороните так». И ведь послушались бы! У других это уже давно не вызывает вопросов – свыклись. У Сигмы вопросов целый ворох, и первый из них не «что», а «почему». Он не спешил их задавать. Хотел дождаться подходящего времени, и это время, кажется, пришло. Больше откладывать не выйдет. – Дазай… – Не трогай, – Дазай щетинится, шипит, как загнанный в угол зверёк в отчаянной попытке защитить себя. Извечная маска веселья пропадает, позволяя увидеть неподдельный страх. Но Сигма ведь не хищник – он и сам напуган не меньше, если честно, и не хочет переступать чужие границы. Слишком дорого даётся доверие и слишком легко его разрушить. – Нет, то есть… – Всё в порядке. Я понял, – мягко перебивает Сигма, натянуто улыбаясь. Он всё ещё нависает над Дазаем, но не пытается к нему прикоснуться. Секс у них уже был, но такая близость – впервые. Когда времени в обрез, а опасность дышит в затылок, просто не до долгих прелюдий, да и не до снятия одежды. И то, имеются ли в таком случае под тюремной формой бинты или нет, роли не играет. Быстрое снятие напряжения. Едва ли это была полноценная физическая близость, а о душевной и говорить не приходится. Сигме хотелось чьего-то тепла и убедиться в окружающей его реальности, Дазаю – наконец-то отвлечься от мыслей. Спонтанно вышло. Спонтанно и крайне неловко, что и вспоминать как-то стыдно. Но сейчас ситуация иная. Сейчас судьба мира не стоит на кону и никуда спешить не надо, а впереди ещё целая ночь. И Сигма был бы рад возможности разделить это трепетное мгновение вместе с Дазаем, забыв о том, что завтра рано вставать на работу, да только бинты ощущаются сродни бетонной стены. Не пробьёшься как ни пытайся. И Сигма, хоть и понимает, что не стоит торопить события и насильно в чужую душу лезть, всё равно чувствует обиду. Ему не доверяют, или, по крайней мере, не доверяют в достаточной степени. Это абсолютно нормально. И всё равно обидно. Больше, чем любовники, но меньше, чем возлюбленные. Между ними двоими что-то абсолютно непонятное, на что Сигма и не хотел бы соглашаться – не любит он неопределённости, – но всё равно почему-то соглашается. С Дазаем сложно. С Дазаем не может быть иначе. – …можешь… – шёпот. – А? – Можешь снять бинты, – Дазай старается говорить непринуждённо, самодовольно усмехается, но Сигма прекрасно видит его волнение. Обида сменяется чувством вины. Не хочется настаивать, но ведь выбор уже сделан. Если откажется, то только сильнее ранит Дазая и сам будет жалеть об упущенной возможности. Нет, надо действовать. У Сигмы дрожат руки, когда он тянется к Дазаю, который замирает, хотя всё ещё сохраняет улыбку на лице, и осторожно начинает избавляться от бинтов. В полутьме комнаты трудно что-то разглядеть, но побледневшая странгуляционная борозда видна даже так. Несложно догадаться, откуда она взялась. Сигма так и замирает на месте, пусть такой исход и считал одним из самых вероятных. Он влезает во что-то личное; то, что ему, пожалуй, и видеть было не положено. Тревога давит. Что делать? Назад ведь не повернёшь, не скажешь, что передумал и лучше бы всё отложить до следующего раза. Так только хуже будет. Во взгляде Дазая читается немой укор: увидел, мол, что хотел? Оттолкнёшь теперь, узрев правду своими глазами? В шрамах сложно найти что-то красивое. Они служат вечным напоминанием об одном простом факте: время вспять не повернёшь. Как ни пытайся, некоторые ошибки прошлого исправить нельзя. Никогда на месте уродливого шрама больше не будет гладкой кожи. Попорчен чистый холст неосторожной рукой мастера. Можно скрывать, можно выставлять напоказ, но избавиться невозможно. Сигма поджимает губы. Делает глубокий вдох. И наклоняется вниз, с любовью целуя след на шее, проводит языком, вызывая у Дазая удивлённый вздох – не ожидал, но не сопротивляется. Это главное. – Что ты делаешь? – нервный смешок. Дазай, не знающий, как ему реагировать, просто настороженно смотрит, будто всё ещё ожидая подвоха. – Эти следы уже никогда не сойдут. Тебе не стоит так… – Они мне нравятся, – Сигма поднимает голову, чтобы взглянуть на Дазая, а после начинает аккуратно разматывать бинт на руке. – Все твои шрамы, родинки… они все мне нравятся, – он нежно проводит кончиками пальцев по глубоким шрамам на руке Дазая, словно пытаясь запомнить все шероховатости. – Они часть тебя. Часть того, кем ты являешься, – и прикасается губами к следу от пулевого ранения на животе. – Поэтому я их люблю. В темноте не видно, насколько сильно щёки Сигмы краснеют, пока он говорит это. Ему кажется, что это… слишком. Для обычных людей шрамы всегда воспринимаются как что-то болезненное, что-то, что стоит прятать и не показывать на публике. Но Сигма видит в них нечто большее. В каждом шраме есть своя история, напоминание о том, что ты – живой человек и что у тебя есть силы идти дальше. Разве это не прекрасно? У Сигмы шрамов нет. Ни единого. Нет родинок, веснушек, родимых пятен, словом, нет ничего, что могло бы содержать напоминание о его прошлом. Чистый холст без единого изъяна, что и зацепиться взгляду попросту не за что. Порождение Книги, едва ли настоящий человек. Сигма закрывает глаза и утыкается лицом в грудь Дазая, вслушиваясь в сердцебиение. Это успокаивает. Прямо рядом с местом, к которому Сигма прижимается ухом, виден огромный неаккуратный рубец – повезло, что нож, от которого он остался, не задел сердце. Дазай лежит, тёплый и живой, и это осознание греет душу. Он здесь. Рядом. В этом рубце подтверждение: выжил в стычке со смертью. Оказался сильнее; его желание жить оказалось сильнее, и Сигма ничуть не сомневается в том, что Дазай на самом деле не хочет умирать, даже если и говорит иное. – Ты и правда… удивительный, – Дазай мягко смеётся и гладит Сигму по голове. Его сердце бьётся спокойно и размеренно. Больше не боится – нечего бояться. – Не думаю, что кто-то кроме тебя мог бы настолько восхищаться шрамами. – Это плохо? – щёки Сигмы горят. Прежняя уверенность полностью покидает его. Притворяться на публике сложно, притворяться рядом с Дазаем – невозможно. Всё равно ведь насквозь видит. – Нет. Абсолютно нет. Я считаю, что это прекрасно. Может, это и правда странно. До тех пор, пока Дазай не отталкивает, до тех пор, пока ему всё нравится, Сигме всё равно. Он с трепетом прикасается к каждому шраму, исследуя чужое тело. Спешка ни к чему – только испортит всё. Сигма готов искренне любить все эти шрамы, выслушивая историю о каждом из них; готов целовать след от странгуляционной борозды на шее и восхищаться каждым рубцом. Пусть это будут ошибки юности или последствия поспешных решений, главное, что это всё и есть Дазай. И хоть у самого Сигмы нет прошлого, он сможет построить будущее, и на этот раз он больше не будет один. По крайней мере он надеется на это. Рядом с Дазаем хочется верить в лучшее – особенно когда он полностью отдаётся в руки Сигмы и лежит молча, не пытаясь вывести его из себя очередной глупой шуткой. Завтра всё наверняка вернётся на круги своя, но пока что можно насладиться долгожданным спокойствием. В глубине души Сигма знает, что скучал бы по шуткам Дазая, если бы это спокойствие затянулось. Дазай Осаму обычно никому не позволяет увидеть то, что так тщательно скрывает под слоем бинтов, но, пожалуй, он готов сделать одно-единственное исключение.