Осколки в зеркалах

      День тянулся, словно густой, тягучий мёд. Гермиона не могла усидеть на месте, ожидая встречи с Тонкс. Она переставляла книги на полках в библиотеке, тут же забывая, какая где стояла, бралась за пергамент и через пять минут яростно его комкала. Тревога висела на ней тяжёлым, невидимым плащом, и каждый шелест за окном заставлял сердце бешено колотиться.       К вечеру нервы сдали окончательно, и она спустилась в гостиную. Там царил уже привычный полумрак, нарушаемый лишь игрой огня в камине и тихим перезвоном хрусталя. Картина была почти идиллической, если не знать, что каждый из присутствующих был изгоем и предателем в глазах мира.       Владислав с бокалом вина в руках, с ленцой наблюдал, как Тео сосредоточенно перемещает деревянную ладью, анализируя игру и продумывая дальнейший ход. — Ну же, — томно протянул Влад, — твоя ладья явно мечтает о самоубийстве, глядя на твою тактику. Может, сжалишься над фигурами и просто сдашься? Тео даже бровью не повёл: — Ладья знает своё место. В отличие от некоторых ферзей, которые болтают слишком много.       Пэнси, сидевшая на диване с журналом, не поднимая глаз, кивнула в сторону Астории, которая с мягкой улыбкой быстро работала спицами. — Перестаньте пугать шахматы, дети. Некоторые из нас пытаются сосредоточиться на уничтожении последних остатков хорошего вкуса в этом доме с помощью ажурной салфетки.       Гермиона замерла на пороге, ощущая себя чужой, словно невидимая стена отгораживала её от той тёплой, приглушенной жизни, что струилась из гостиной. Каминный свет золотил резные деревянные панели, отбрасывая пляшущие тени, которые, казалось, тоже шептались друг с другом. Воздух был густым от ароматов старого дерева, кожи и чего-то неуловимо сладкого. Она чувствовала себя потерянной, якорь её спокойствия, казалось, сорвался, и её несло по течению собственных тревог, шепчущих о прошлых ошибках и грядущих опасностях. Мир снаружи, мир, где шли битвы и строились коварные планы, казался далёким, но его холодное дыхание всё ещё проникало даже сюда, в это убежище.       Драко, сидевший в тени у камина, поднял на неё взгляд. Его глаза, цвета грозового неба, встретились с её, и в них не было упрёка, лишь тихое понимание. Он молча отодвинул край своего пледа – тёмного, тяжёлого, из грубой шерсти, сотканного, казалось, из теней – приглашая. Этот молчаливый жест был сильнее любых слов. Она подошла, не задавая вопросов, и устроилась рядом, втиснувшись в резное кресло. Его рука легла на её плечи, тёплая и уверенная, якорь, которого ей так не хватало. А пальцы другой руки, той самой, что сжимала палочку в битвах, мягко запустились в её непослушные волосы.       Он начал медленно, почти гипнотически, накручивать локон на палец, потом отпускать. Этот ритмичный, успокаивающий жест был спасительным кругом в бушующем море её тревоги. Каждый оборот пряди, каждое лёгкое касание его губ её виска, когда он наклонялся, чтобы получше ухватить очередной локон, были лекарством, стирающим границы между прошлым и будущим, между страхом и надеждой. —Итак, – раздался вдруг звонкий, острый голос Пэнси Паркинсон. Она отложила глянцевый журнал, её глаза, как два осколка чёрного льда, скользнули по Гермионе. — Наша богиня хаоса сегодня особенно излучает ауру беспокойства. Если вы с Драко планируете взорвать ещё одно крыло особняка, моя дорогая, предупреди заранее. Я хоть успею эвакуировать свой гардероб.       Напряжение, казалось, немного спало. Гермиона едва заметно улыбнулась, даже сквозь дымку своих переживаний. Пэнси была как всегда, безжалостно колкая, но её слова, произнесённые с лёгкой театральностью, рассеяли сгущавшуюся тишину, в которой так легко было утонуть. —Оставь её, Пэнс, – тихо, но твёрдо сказала Астория. Её голос был мягок, как шёлк, но в нём чувствовалась сталь. Она сидела напротив, её обычно спокойное лицо было сосредоточено, но в глазах читалось сочувствие. —У всех бывают тяжёлые дни.       Тео, наконец, поставив Владу мат в шахматах – триумфальное, хотя и негромкое, «Шах и мат!» – откинулся в кресле. Легкая усмешка коснулась его губ. —Ну, поскольку мой гениальный ум снова одержал победу над всеми потугами Владислав, я предлагаю сменить тему. Позвольте мне, как инициатору этой интеллектуальной битвы, предложить нечто более возвышенное. Давайте помечтаем. О светлом будущем, где нет Пожирателей, скучных раутов, где воздух не пропитан страхом, и… о ужас… где нет этой проклятой нехватки выдержанного вина. – Он обвёл присутствующих взглядом, задержавшись на Владе. – Ты первый, товарищ. О чём грезит благородный вампир-гуманист, когда не служит живым щитом для своей возлюбленной и не проигрывает в шахматные партии?       Все с любопытством повернулись к Владиславу. Он медленно поднял глаза от шахматной доски, его тёмный, глубокий взгляд, обычно хранящий в себе вековые тайны и неуловимую печаль, теперь был задумчив, словно он заглянул за горизонт. —Тишина, – произнёс он тихо, и его голос, обычно наполненный потусторонней меланхолией, прозвучал ровно, но с какой-то новой, сдерживаемой силой. — Хочу уехать куда-нибудь подальше отсюда. Туда, где можно будет лечить…— Он посмотрел на свои ладони, способные ломать кости и крошить камень, но теперь тоскующие исцелять. — Чтобы эта боль уходила. Не только моя. Боль всего этого мира. Чтобы она не приносила больше вреда, а растворялась. Превращалась в ничто. Я хочу, чтобы мы могли просто существовать, а не постоянно бороться с тем, что сами не в силах контролировать. Чтобы исцеление было конечной целью, а не лишь передышкой перед новым ударом.       В гостиной повисла почти осязаемая тишина. Даже Пэнси на секунду притихла, её острый язык, казалось, замер перед такой искренностью. Драко ослабил хватку на плече Гермионы, но его рука осталась там, словно предлагая опору. —Это… прекрасно, Влад, – тихо сказала Астория. Она подошла к нему и осторожно положила свою руку поверх его, когда он всё ещё смотрел на свои ладони. Этот жест был воплощением сострадания, мост между их страданиями. —Я бы хотела расширить наш приют, – продолжила она, обращаясь ко всем, её голос набирал силу с каждым словом. —Не только для сирот Пожирателей, но для всех. Для детей, чьи родители погибли на любой стороне, для тех, кто остался один, потеряв всё. Чтобы у них был шанс. Вырасти без клейма, без этой ненависти, которая отравляет нас всех. Чтобы они могли выбирать свой путь, а не наследовать ошибки своих предков. Чтобы они могли узнать, что такое мир, а не война. —А я, – Тео поднял свой бокал, полный тёмного вина, – открою салон красоты для особо одарённых и морально неустойчивых личностей. Представляете? «Нарцисс и Горгона». С нарциссами в вазах, гипнотическими зеркалами и ядом в шампанском. Пэнси, ты будешь моим главным инвестором. —Ну, уж нет, Нотт, – фыркнула Пэнси, но уголки её губ дёрнулись в лёгкой, непокорной улыбке. — Контролировать финансовые потоки – это моя прерогатива. А ты будешь одним из моих раздражающих, но, бесспорно, необходимых активов. Я буду следить, чтобы твои «одаренные» клиенты не разрушили мою репутацию, а ты будешь развлекать публику своей эксцентричностью. И, возможно, я даже найду тебе нормального поставщика вина не напоминало уксус». —Мечты, мечты, – вздохнул Тео, театрально закатив глаза. – Как прекрасно, что у нас есть такая деловая женщина, как Пэнси. Это придает моим безумным идеям некую призрачную жизнеспособность. А ты, о наш бесстрашный лидер? – он кивнул Драко. – Где ты видишь себя, когда весь этот цирк сгорит дотла, превратившись в пепел?              Драко не сразу ответил. Его пальцы всё так же механически перебирали прядь волос Гермионы, словно искали в них ответы, которые не могли найти в себе. Воздух вокруг них, казалось, сгустился, стал более интимным. Гермиона почувствовала, как его тепло проникает сквозь ткань её одежды, успокаивая её дрожь. Она прижалась к нему чуть сильнее, вслушиваясь в его тихий голос. — Где-нибудь, где можно не просчитывать каждый шаг, – тихо сказал он. Его взгляд был устремлён в огонь, но чувствовалось, что он видит нечто иное. – Где можно просто быть. Не выживать, а жить. Создать семью без страха, что её отнимут. Без постоянного страха за каждого её члена. Просто… быть. Просто дышать воздухом, который не пахнет смертью. — Он наклонился к Гермионе, и его шёпот был тёплым, бархатным, предназначенным только для неё, словно обещая ей скрытую от глаз вселенной реальность.— И мешать одной очень умной девушке читать книги. Самыми приятными иотвлекающими способами.       Гермиона почувствовала, как жар разливается по её щекам, но сжатый комок тревоги в груди, который так долго жил там, наконец начал расслабляться, рассыпаться на мелкие, безопасные крошки. Она прижалась к нему сильнее, ощущая, как пульс его руки на её плече успокаивает её собственный. Перед её внутренним взором, словно по волшебству, начала вырисовываться та самая жизнь, о которой он говорил.        Просторный светлый дом с большими окнами на мансарде, где солнечный свет играл бы на пыльных страницах старых книг. Запах корицы и свежей выпечки в воздухе, смесь утреннего кофе и детского смеха. Никакой войны, никакой боли, только тихая, уютная суета, наполненная любовью и миром.       Ей было страшно думать об этом. Это было её самое сокровенное желание, её секрет, её личный уголок света во тьме, в который она боялась признаться даже самой себе, потому что казалось, что вселенная, такая жестокая и переменчивая, услышит её просьбу и обязательно навсегда отнимет это у неё. Что её будущее настолько шаткое и призрачное, основанное на руинах и жертвах, что она практически не имеет права на эти простые, человеческие мечты. Но его слова, его прикосновение, тепло его тела рядом с её – всё это было обещанием, робким, но настоящим. Обещанием того, что даже в самой глубокой тьме можно найти свет, и что некоторые мечты, пусть и хрупкие, способны разорвать оковы реальности, если у них есть достаточно сильная причина верить.       Её рука машинально коснулась его ладони, той, что была способна на многое, и нашла в ней отголосок своей собственной надежды. Возможно, они не одни строят это хрупкое, желанное будущее. Возможно, вместе, держась за руки, они смогут выткать его из нитей своих желаний, и оно окажется крепче, чем им казалось. — А я, — неожиданно сказала Пэнси, все снова посмотрели на нее, — возможно, найму вас всех. Чтобы не скучать. Тео — для язвительных комментариев, Астория — для моральной поддержки, Грейнджер — для решения проблем, которые я сама же и создам, а вас… — она бросила взгляд на Влада и Драко, — …для устрашения конкурентов. Будет весело. — Звучит как кошмарный сон, — фыркнул Тео, но улыбнулся.       Они сидели так, выстраивая в воздухе хрупкие замки из надежд — о тишине, о лечении, о детском смехе, о простых радостях. Это был не просто побег от реальности. Это было напоминание. О том, что они сражаются не просто за выживание, а за право иметь будущее. За возможность однажды действительно собраться все вместе — без страха, без масок — и просто посмеяться над глупостями.       Атмосфера в гостиной была тёплой, почти сонной, пропитанной вином и призраками несбыточных мечтаний. Пальцы Драко всё так же медленно перебирали прядь её волос, ритмично, успокаивающе. Гермиона расслабилась, позволив голосам — саркастичным, тихим, грубоватым — окутать себя с ног до головы.       И вдруг его рука в её волосах дёрнулась. Резко, невольно.       Она подняла на него взгляд. Его лицо, секунду назад расслабленное, стало маской из гранита. Глаза, только что тёплые, стали остекленевшими и отстранёнными, он смотрел куда-то вдаль, словно прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ему. — Драко? — тихо позвала она, и тревога, лишь на время притихшая, снова впилась в её горло когтями. Все в комнате замолкли, почуяв перемену. Тео замер с бокалом на полпути ко рту. — Нас вызывают, — произнёс Драко, его голос был низким, плоским, лишённым всяких эмоций. Он медленно убрал руку из её волос.       Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. Он уже встал, его движения стали резкими, экономичными. — Бой. На окраине Лондона. — Он не смотрел на неё, уже натягивая свой мундир, который висел на спинке кресла. В комнате повисло напряжённое молчание. Тео медленно поставил бокал. — Нужен сопровождающий? — спросил он с напускной небрежностью, но в его глазах читалась готовность. — Моя тоска по убийству сегодня особенно сильна. — Останьтесь здесь, — бросил Драко, уже направляясь к двери. Его тон не допускал возражений.       Гермиона, на автомате, последовала за ним, её ноги были ватными. Они молча поднялись в свои комнаты. Действуя на автопилоте, она надела свою чёрную форму, показавшуюся сейчас особенно неудобной, её пальцы задрожали, застёгивая многочисленные застёжки. — А как же Тонкс? — выдохнула она, когда они встретились в коридоре, уже почти готовые. Драко остановился перед ней. — Она там, — выдохнул он, и в этих двух словах был приговор. — Её отряд вёл разведку. Попали в засаду.       Его взгляд, встретившийся с её взглядом, был бездонным колодцем, в котором плескалась усталость, тысячелетняя тоска и что-то неуловимо горькое, похожее на сожаление. Не к ней. К миру, который постоянно требовал жертв. — Так что, да. Сейчас ей явно не до наших разговоров. Она сражается за свою жизнь.       Эти слова не просто обожгли Гермиону — они вонзились в самое нутро, ледяными осколками страха. Она так погрузилась в этот ужас, что не заметила, как он сократил расстояние между ними. Его объятие было не просто жестом утешения. Это был форпост посреди хаоса. Он обвил её с такой силой, будто пытался своим телом оградить её от всей жестокости мира, влить в её оцепеневшее тело часть своей собственной, стальной решимости. Его рука с неожиданной нежностью приподняла её подбородок. Мир сузился до расстояния между их лицами. И тогда он поцеловал её.       Это был не стремительный порыв, а медленное, почти исследующее прикосновение. Его губы коснулись её губ с такой осторожностью, словно боялись разбудить боль, спавшую за ними. Но в этой нежности таилась бездна чувств — не просто страсть, а обещание, молчаливая клятва, что он здесь, с ней, и никуда не денется. Это был поцелуй, который не требовал, а давал. Давал опору, давал право на страх и силу его преодолеть. Гермиона на миг забыла дышать, её сознание очистилось от паники, оставив лишь ощущение этого мгновения — настоящего, горьковатого от вкуса его губ и бесконечно нужного.       Он отпустил её, и прохладный воздух снова разделил их, но запечатанное поцелуем обещание витало между ними. Драко молча достал две маски — простые, серебристые, безликие. Он надел свою, и его знакомые черты растворились, уступив место пугающей анонимности. Затем его пальцы, всё так же бережно, принялись закреплять ремешки её маски у неё за ушами. Его прикосновение было точным, почти интимным в своей сосредоточенности. Мир Гермионы сузился до узкой щели, превратившись в картинку, ограниченную полем зрения.       Он снова взял её за руку. Его хватка была не просто крепкой — она была железной, словно он собирался стать её якорем в предстоящем шторме. Они шагнули в пустую, поглощённую тьмой спальню. Драко одним резким, отточенным движением распахнул окно. И в комнату, как удар хлыста, ворвалась ночь — ледяная, живая, пахнущая дымом и опасностью.       Он шагнул в пустоту, Гермиона, не раздумывая, последовала за ним. Ощущение было знакомым и до сих пор отвратительным — словно тебя выворачивают наизнанку и растягивают в нить. Но сейчас не было времени на отвращение.       Столб чёрного дыма, неотличимых от ночной темноты, рванули вверх, прочь от манора, оставляя позади островок призрачного спокойствия и неся с собой в самое сердце бури всё, что у них осталось — друг друга и холодную ярость.

***

      Ночь на окраине Лондона была не тишиной, а рваной, клокочущей тканью из криков, взрывов и шипящих заклятий. Воздух пах озоном, гарью и медью и, конечно, свежей кровью. Они материализовались на краю этого хаоса словно два чёрных призрака. Маски скрывали всё, кроме глаз — её, широких от ужаса, и его, сузившихся до ледяных щелочек.       Гермиона едва успела сделать вдох, как в них полетел первый залп. Багровые «Круцио» и зелёные «Авада» пронеслись так близко, что волосы на её руках встали дыбом.       Но Драко уже был впереди. Его левая рука с палочкой описала резкий, угловатый зигзаг. Воздух перед ними сгустился, стал вязким, как смола, и смертоносные заклятия, ударив в него, просто… утонули, погасли с глухим хлюпающим звуком. — Фланги! Окружение! — его голос из-под маски был лишён всего человеческого, лишь металлический, повелительный лязг. Пожиратели, узнав генерала, бросились выполнять приказ.       А он поднял правую руку, блеснул тусклый массивный перстень с тёмным, почти чёрным камнем. Он не произнёс ни слова, лишь сжал кулак. И из-под его ног поползла тьма.       Это был дым. Это было нечто живое, тяжёлое, похожее на разлитую нефть. Она стелилась по земле, и там, где касалась, жизнь угасала. Трава чернела и рассыпалась в прах. Асфальт трескался с оглушительным сухим хрустом, обнажая мёртвую, выжженную почву. От Драко расходились круги абсолютной смерти.       Гермиона ринулась в бой, её разум, отточенный годами тренировок, разделился на две части. Одна — холодная, аналитическая — вычисляла траектории, силы заклятий, слабые точки. Другая — кричала от ужаса.       Она увидела знакомое лицо — Дедвуда, аврора, с которым они когда-то сражалась плечом к плечу. Он отчаянно отбивался от двух Пожирателей. Её палочка дрогнула. — Конфринго! — не в людей. В стену рядом. Взрыв кирпича и пыли ослепил нападавших, заставив их отшатнуться. Дедвуд метнулся в образовавшийся проход. Жив. Убирайся, ради всего святого, убирайся отсюда!       Она металась по полю, её магия была изощрённым оружием. Орденовцы летели в стену, ломая рёбра, но оставаясь живыми. Она не убивала. Она калечила, оглушала, выводила из строя — и каждый «успех» отзывался в её душе приступом тошноты.       А Драко был воплощением иной магии — древней, чужой, беспощадной. Он шёл сквозь бойню, и смерть шла с ним.              Пожиратель замахнулся на него палочкой — Драко даже не взглянул, лишь провёл перстнем по воздуху. Из камня вырвался сгусток чёрной субстанции, ударил нападавшего в грудь. Броня и одежда под ней почернели и рассыпались, кожа покрылась струпьями мгновенного некроза. Мужчина упал с тихим, захлёбывающимся стоном, заживо разлагаясь.       Гермиона же работала. Её заклятия свистели в воздухе, точные и безжалостные. Она ломала, крушила, отбрасывала. Она спасала жизни, причиняя боль. Она была идеальным солдатом. И с каждым новым павшим товарищем, на которого она была вынуждена навести палочку, с каждой мольбой в глазах знакомого аврора, который не понимал, почему «Наоми» не добивает его, — с каждым таким моментом её душа покрывалась новым шрамом.        Драко, её чёрный ангел-хранитель, сеял вокруг себя тихий, методичный ужас, превращая поле боя. Он был грозой для обеих сторон, и все, кто видел его, отступали в немом, животном страхе. Хаос боя вытолкнул Гермиону в узкий проход между обветшалыми кирпичными зданиями.       Где-то рядом рухнула стена, завалив выход, и она на мгновение оказалась в относительной тишине, оглушённая собственным тяжёлым дыханием под маской. Перед ней зиял провал — часть стены старой красильной фабрики обрушилась, открыв взгляду огромное помещение с ржавыми чанами и застывшими конвейерами.       И там, в центре этого индустриального кладбища, при призрачном свете пробивающейся луны, она увидела их.       Тонкс. Она стояла спиной к огромному чану, её лицо было залито кровью из рассеченной брови, дыхание рваным свистом вырывалось из груди. Против неё — двое Пожирателей. Они двигались синхронно, безжалостно, загоняя её в угол.       Один послал «Круцио», и Тонкс едва увернулась, заклятие ударило в бак позади, с грохотом отколов кусок ржавого металла. Мыслей не было. Был только инстинкт.             Гермиона вскинула палочку. Заклятие ударило в ближайшего Пожирателя с такой силой, что его отбросило на пять метров, и он рухнул без сознания. Второй отпрянул, на мгновение шокированный ее появлением.       Тонкс воспользовалась моментом. Её измученное лицо исказилось яростью, она рванулась вперёд, её собственное заклятие — короткое, резкое, боевое — ударило Пожирателя в плечо. Он вскрикнул, но не отступил. Его глаза, полные ненависти, нашли Гермиону. — Предатель! — прошипел он, и его палочка описала сложную, стремительную дугу. Из её кончика вырвался сгусток сконцентрированной тьмы. Ее палочка инстинктивно и молниеносно разрезала воздух Авадой и прежде, чем Пожиратель бездыханно упал, Тонкс, словно отброшенная невидимой волной, метнулась вперёд, становясь между Гермионой и смертью. Её руки раскинулись в стороны, как крылья раненой птицы, принимая удар на себя. Принимая его всем телом, становясь живым, дрожащим щитом.       Удар был жестоким. Тёмная энергия, чёрная, словно застывшая полночь, впилась в её грудь. Не было крика, только мягкий, влажный стон. Тело Тонкс выгнулось в неестественной, судороге, её глаза закатились — стеклянные, потерянные, — и она рухнула на пыльный пол.       Гермиона, срывающая с лица уже ненужную маску, упала на колени. Мир сузился до этого пыльного пятна, до бледного, искажённого лица, до трепещущей тени жизни. — Нет! Нет-нет-нет! — её голос был лишь шёпотом, задыхающимся от ужаса.       Она осторожно, боясь причинить ещё большую боль, перевернула Тонкс на спину. Тело было удивительно лёгким, почти невесомым, словно жизнь вытянулась из него, как вода из забытого колодца. Глаза Тонкс были открыты, но взгляд уже скользил куда-то сквозь ржавые балки чернеющего потолка, ничего не видя, ничего не воспринимая. На её груди, расплывалось чёрное, похожее на паутину пятно. Оно пульсировало, медленно, неумолимо пожирая последние остатки жизни, словно ядовитый цветок, раскрывающий лепестки смерти. — Держись! Мы всё исправим, слышишь меня? — Гермиона лихорадочно навела палочку. Её разум, обычно острый и организованный, сейчас метался в панике, пытаясь выудить из памяти любое заклинание, любой обрывок знания, любой намёк на исцеление. Бессилие сдавливало горло, не давая дышать. — Это правда ты… — голос Тонкс был хриплым, прерывистым. Из уголка её губ выступила алая кровь, ярким, ужасающим контрастом на бледной, покрытой испариной коже. — Он… он всё стёр. Кингсли… он наложил на меня Обливейт…       Гермиона замерла. Палочка выпала из ослабевших пальцев, издавая глухой стук об бетон. Слёзы, как нескончаемый поток, хлынули по её щекам, капая на окровавленную куртку Тонкс, на тёмно-синюю ткань, теперь обагрённую смертью. — Я знаю… я знаю, не разговаривай, не теряй силы, — прошептала Гермиона, пытаясь заткнуть эту рану своим собственным отчаянием. — Я ничего не помнила… — каждое слово давалось Тонкс с невероятным усилием. — Изначально твоя миссия… она была другой, это должна была быть просто слежка, без участия в сражениях… Он изменил всё… после Обета… Я не знала… я бы никогда…— Её тело содрогнулось от беззвучного кашля, и больше крови выплеснулось на губы. — Я бы никогда не поступила так с тобой… никогда… я бы не позволила… и Кингсли это знал…       Эти слова были острее любого ножа, впиваясь в душу Гермионы, разрывая её на куски. Весь мир, весь бывший мир, который она знала, сузился до этого пыльного пола, до её дрожащих рук, держащих умирающую женщину, до этой новой, чудовищной правды, что обожгла её изнутри. — Сейчас… Сейчас, — рыдая, обещала она, бессильно гладя её короткие, теперь влажные от пота волосы. — Я всё исправлю, просто держись, пожалуйста… — Ты была лучшей… самой талантливой… Я взяла тебя за это… Потом только… увидела… твой дар… к окклюменции… — Тонкс слабо покачала головой, её движение было едва заметным.               Рука, холодная и липкая, дрожа, поднялась. Пальцы с трудом нашли щеку Гермионы. Прикосновение было таким лёгким, таким хрупким, словно последнее касание бабочки, перед тем как её крылья рассыплются в пыль. Глаза Тонкс наполнились слезами, отражая в себе тусклый свет, смешиваясь с кровью, стекающей по её лицу. — Прости… Мне так жаль… что я тебя не защитила… — Нет, ты не виновата, я сама согласилась на это— Гермиона чувствовала, как её собственная душа рвётся от боли. Она подняла руку, чтобы прикрыть руку Тонкс, и почувствовала, как холод проникает сквозь тонкую кожу. — Где твой портключ? — почти закричала Гермиона, лихорадочно ощупывая карманы её куртки. — Скажи, где он! Я отвезу тебя к… — Нет… — Тонкс слабо покачала головой, останавливая её руку, прерывая её отчаянные заклинания. Её дыхание стало ещё более поверхностным, теперь это был лишь слабый, нежный шелест, который скоро утихнет навсегда. — Я не взяла… Его… — Что?! — это был не крик, а безмолвный стон отчаяния, вырвавшийся из её груди.       На губах Тонкс, всё ещё влажных от крови, появилась слабая, но поразительно ясная улыбка.. Улыбка, полная горькой ясности и принятого решения. — Потому что… это был мой выбор… — в её глазах, теряющих блеск, вспыхнула последняя, пронзительная искорка. — Наверное… впервые за долгое время… именно мой… — она снова закашлялась, её тело обмякло, отдаваясь Гермионе. — Посиди со мной… Спой… ту песню… что в пабе, помнишь?..       Гермиона, совершенно потерянная, задыхаясь от рыданий, прижала голову Тонкс к своему плечу. Её пальцы запутались в её коротких, жёстких волосах.       И она запела. Тихо, срывающимся, надтреснутым голосом, она начала ту самую глупую, застольную песню, которую они орали хором после первой удачной миссии элитного отряда «Бестии», тогда они все верили, что всё кончится хорошо. Песню о манящих огнях и верной дружбе, песню, полную надежд, которые теперь казались насмешкой над этой тишиной.       И в такт этим бессвязным, пропетым сквозь рыдания словам, случилось чудо. . Чёрные, колючие волосы Тонкс под её пальцами вдруг ожили. Они пошевелились, как шерсть животного на ветру, стали мягкими и послушными. А затем начали светлеть. Из-под грязи и пепла смерти пробивался тот самый невероятный, сиренево-розовый оттенок, который был её вызовом всему серому миру. Прядь за прядью, они росли, укладываясь сами собой в то самое дерзкое, безупречное каре, какое она носила в дни, когда смерть была абстракцией, а не хрипом в соседней комнате. Её дар, её истинное «я», подчиняясь последней команде души, сбрасывало все маски. Перед тем как угаснуть навсегда, она вернула себе себя. Свою свободу.       Песня оборвалась. Гермиона почувствовала, как напряжение покинуло тело Тонкс, она вздохнула — тихо, как ребёнок, засыпающий безмятежным сном, — и её тело окончательно обмякло на руках у Гермионы. Взгляд остекленел, уставившись в пустоту, которая теперь стала её единственным пристанищем.       Гермиона осталась одна, в полной тишине, с мёртвым телом на руках, с сердцем, разбитым на миллион осколков, с тяжёлой правдой, которая теперь навсегда останется с ней. Внезапно, мир, который она когда-то знала, рухнул, унося с собой смех Тонкс, её беззаботность и всю ту яркость, которую она приносила в жизни других. Остался лишь холод, пустота и тишина, которая казалась тяжелее всяких заклинаний.       Гермиона сидела на коленях, качаясь из стороны в сторону, не в силах отпустить это лёгкое тело с яркими, жизнерадостными волосами, которые так не сочетались с мертвенной бледностью лица.       Она спасла её. Не как агент Ордена. Не как солдат. А как человек. Как сестра. И своей смертью она разорвала оковы Неприложного обета, освободив Гермиону. Ценой собственной жизни.       Где-то снаружи ещё гремел бой, но здесь, в пыльном цеху, царила только оглушительная, всепоглощающая тишина и яркий, фиолетовый цвет волос девушки на её коленях.

***

      Мэнор поглотил их, как могила. Гулкая, давящая тишина парадного зала сменилась ещё более гнетущей атмосферой уединённых покоев. Драко шёл впереди, его плечи были напряжены, плащ волочился по полу. Он не оборачивался, чувствуя её взгляд, сверлящий ему спину — взгляд, полный такой боли, что её почти можно было потрогать.       Дверь в кабинет закрылась с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка склепа. И в этой изоляции, под давлением этой гробовой тишины, её сдержанность, натянутая как струна, лопнула.       С низким, животным стоном, вырвавшимся из самой глубины истерзанной души, она бросилась на него. Не для объятий — для уничтожения.             Слабые, отчаянные кулаки обрушились на его спину, на грудь, на плечи. Это были не удары воина, это были судорожные попытки разбить о него саму реальность, в которой не стало Тонкс. — Это ты! — её голос сорвался на визгливый, истеричный шёпот, полный слёз и яда. — Ты ВЫНУДИЛ её прийти туда! Так ведь? Ты знал о сражении!       Он развернулся к ней, и она увидела его лицо — не маску безразличия, а лицо человека, дошедшего до крайней черты. Усталое, осунувшееся, с тенями под глазами. Но не оправдывающееся. Это отсутствие раскаяния взбесило её ещё сильнее. — Она была жива! — она била его ладонями по груди, по лицу, не целясь, просто выплёскивая всю свою ярость. — Она дышала, она говорила со мной! А теперь её нет! НЕТ! Из-за тебя! Ты же обещал!       Он не отступал. Не пытался остановить её. Он просто стоял, принимая каждый удар, каждый проклятый слог, как заслуженную кару. Его молчание было хуже любых оправданий; оно было поглощающей всё горе губкой. — Лучше бы я никогда тебя не встречала! — она захлёбывалась слезами, её удары стали слабее, беспомощнее. — Лучше бы я умерла там сама!       Её ноги подкосились, и она рухнула бы на пол, но он поймал её. Его руки обвили её, прижали к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она пыталась вырваться, слабо упираясь, но её тело предало её, сотрясаясь в беззвучных, разрывающих рыданиях. — Отпусти! — она хрипела, уткнувшись лицом в его мантию, пахнущую дымом и смертью. — Не прикасайся ко мне! — Никогда, — его голос прозвучал прямо у её уха, низкий, сдавленный, но твёрдый. — Я никогда не отпущу тебя. Никогда.       Он гладил её по волосам, по спине, медленно, ритмично, с гипнотической настойчивостью, игнорируя её слабые попытки вырваться. — Это был её выбор, Гермиона, — прошептал он, и его слова были острым лезвием, вонзающимся прямо в сердцевину горя. — Я лишь показал ей правду. Всю, до капли. А она… она любила тебя. Сильнее, чем боялась смерти. — Замолчи! — она закричала, пытаясь заткнуть уши, но он держал её запястья. — Не смей говорить это! — Это правда! — его голос впервые зазвучал с яростной силой, почти с гневом, обжигающим своей искренностью. — Она могла остаться в тылу! Она могла отступить! Но она бросилась под заклятие! Добровольно! Чтобы спасти тебя! Чтобы разорвать эти проклятые цепи, которые на неё надели! Ты правда думаешь, я мог бы ЗАСТАВИТЬ Тонкс сделать что-либо против её воли? Ты её знала!       Его слова, жёсткие и безжалостные, как удар бича, били прямо в цель, рассеивая туман истерики. Сквозь рёв боли до неё стали доходить обрывки памяти, которые она отчаянно пыталась заблокировать. Не страх на лице Тонкс в последний миг — а ясную, почти просветлённую решимость. Её последнюю, окровавленную улыбку. Её шёпот, который теперь звучал с пугающей ясностью: «Мой выбор».       Её сопротивление иссякло, растворилось в изнеможении. Рыдания стали тише, глубже, отчаяннее. Она просто висела на нём, истекая горем, а он держал её, качаясь с ней на месте в такт этим судорожным вздохам, как с раненым зверем, которого некому больше спасти. — Она не винила тебя, — тихо сказал он, его губы коснулись её виска. — Последнее, что она сделала… это вернула себе себя. И тебе — тебя. Не отнимай у неё это.       Он был прав. Это знание было горьким, как полынь, и тяжёлым, как свинец. Но это была правда. И с этой правдой теперь предстояло жить.       Тишина в кабинете была оглушительной. Гермиона не двигалась, прижавшись к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца. Оно билось чуть чаще обычного, выдавая напряжение, которое он так тщательно скрывал. Запах его кожи, дыма и чего-то неуловимо своего, знакомого, смешался с запахом её слёз и пыли сражения.       Он не отпускал её, продолжая медленно, почти гипнотически гладить её спину. Его пальцы впивались в напряжённые мышцы, разминая зажимы, снимая дрожь. — Всё кончено, — повторил он шёпотом, больше для себя, чем для неё. — Всё кончено.       Она сделала глубокий, прерывистый вдох, и её тело, наконец, полностью обмякло в его объятиях. Истерика прошла, оставив после себя пустоту и леденящую, бездонную усталость. — Я… я видела её глаза, — прошептала она, её голос был хриплым и разбитым. — В самый последний момент. В них не было страха. Только… облегчение.       Он не ответил, просто крепче прижал её к себе, позволяя ей говорить, изливать ту боль, которую больше нельзя было держать в себе. — Она была солдатом, — тихо сказал Драко. — Её использовали так же, как и тебя. Просто другими методами.       Он медленно, чтобы не спугнуть, провёл рукой по её волосам, отодвинул мокрые от слёз пряди с её лица. Его прикосновение было невероятно нежным, контрастируя с жестокостью только что отгремевшей бури. — Мы все здесь пешки в одной игре, Гермиона. Просто некоторые из нас начинают видеть доску.       Она подняла на него заплаканные глаза. Они были опухшими, красными, но в них уже не было безумия — лишь глубокая, взрослая печаль. — А мы? — спросила она почти беззвучно. — Мы тоже пешки? Катарины?       Его губы тронула едва заметная улыбка, лишённая всякой радости. — Катарина — тоже пешка. Просто она считает себя ферзём. — Он вздохнул. — Нет. Мы с тобой… мы те, кто сломал доску. И теперь пытаемся собрать из обломков что-то новое. Что-то своё.— Он наклонился и прижался лбом к её лбу. Дыхание их смешалось — тёплое, неровное. — И мы будем собирать это вместе. Как бы больно ни было.       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да и не нужно было. В гробовой тишине кабинета, среди теней и призраков, они нашли друг в друге не просто точку опоры, а единственный источник тепла в ледяном вакууме. Он был её якорем, не дававшим сойти с ума. А она — его единственной причиной не дать сердцу превратиться в лёд.       Он выпрямился, всё ещё держа её за плечи, снова обретая ту твёрдость, что была ему необходима, как доспехи. — Тебе нужно отдохнуть. — Его голос снова приобрёл те самые, командирские нотки, но теперь они звучали не как приказ, а как самая настоящая забота.       Она снова кивнула, позволяя ему вести себя к массивному дивану у камина. Он усадил её, накрыл тяжёлым, тёплым пледом, и лишь тогда его пальцы разжались, отпуская её руку.       Драко вышел, закрыв за собой дверь. Гермиона осталась одна, прислушиваясь к потрескиванию огня и отдалённому эху его затихающих шагов. Боль никуда не делась.       Она была огромным, чёрным, холодным камнем, лежащим на груди. Но теперь она знала, что не должна нести его одна. И в этом знании была не надежда — но возможность выжить.       Сон не принёс покоя. Он был чёрным, бездонным колодцем, из которого её вырвал тихий, сдавленный стон, застрявший где-то между болью и яростью.       Гермиона резко поднялась на постели, сердце бешено колотилось рёбра, грудь сжималась от ледяных щупалец забытого кошмара. Комната была погружена в предрассветную тьму, густую, тягучую, почти осязаемую. И тогда она услышала это.       Тихий, почти неслышный звук. Похожий на скрежет зубов, смешанный с прерывистым, хриплым дыханием — тем самым, что вырывается наружу, когда сил сдерживаться больше нет. Он шёл из кресла в самом тёмном углу комнаты.       Она замерла, вслушиваясь. Её собственный ужас отступил, сменившись острой, холодной настороженностью. Она знала это дыхание. — Драко? — позвала она шёпотом. Скрежет прекратился. Дыхание замерло на секунду, став нарочито ровным, искусственным. — Спи, Гермиона. Всё в порядке.       Но это была наглая, прозрачная ложь. Она слышала это по лёгкому, неконтролируемому дрожанию в его голосе. Гермиона сбросила одеяло и бесшумно подошла к креслу. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели ставней, она увидела его. Он сидел, сгорбившись, его лицо было скрыто в тени, правую руку он сжимал левой с такой силой, что суставы пальцев побелели, словно он пытался сломать пальцы.       Она не произнесла ни слова, просто опустилась на колени перед его креслом и осторожно, с бесконечной бережностью, накрыла своими руками его сведённую судорогой руку.       Драко вздрогнул, как от ожога раскалённым железом, но не отдернул руку. Его мускулы под её пальцами были твёрдыми, как камень. — Нет, — просипел он, отворачивая лицо. — Тебе не нужно это видеть. Уходи. — Я уже всё видела, — тихо, но неумолимо ответила она. Её голос был якорем в бушующем море его агонии. — И я никуда не уйду.       Её пальцы начали медленно, нежно разминать его сжатую ладонь, разжимая пальцы один за одним, преодолевая свинцовое сопротивление его воли. Он сопротивлялся, его рука дрожала от напряжения, отчаянно не желая признавать слабость. — Метка… — его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Она отвергает меня. Гермиона замерла, чувствуя, как по её спине пробегает ледяной холод. — Почему? — выдохнула она. — Потому что чувствует предательство, — он выдохнул, и это звучало как стон, вырванный с корнем из самой глубины души.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и леденящие, наполняя пространство между ними новым, страшным смыслом. Гермиона перестала дышать. — Но почему сейчас? — не понимающе, почти умоляюще спросила она. — Ты ведь и раньше был не на его стороне. — Потому что сейчас все поменялось. Раньше я шёл по краю, — его голос прозвучал устало и горько. — Теперь… теперь я открыто иду против его воли. Метка чувствует это. И наказывает.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и леденящие. Гермиона перестала дышать. Его рука наконец разжалась в её ладонях, беспомощная и холодная. Он не плакал. Его тело просто слегка тряслось от подавляемых страданий, которые так и не вырывались наружу.       Она не сказала, что он не виноват. Не стала утешать пустыми словами. Она просто подняла его руку и прижалась к его костяшкам губами, как бы принимая на себя часть этой тяжести. — Мы что-нибудь придумаем, — прошептала она ему в пальцы. Она подняла на него глаза, и в предрассветном мраке они казались огромными. — Мы всегда что-нибудь придумываем.       Он смотрел на неё, и в его глазах, полных боли и самобичевания, что-то дрогнуло. Маска генерала, холодного и всесильного, окончательно треснула, обнажив израненного, уставшего мальчика, который боялся больше всего на свете потерять тех, кого любил.       Он медленно, почти неверяще, потянулся к ней другой рукой и коснулся её щеки. Его пальцы дрожали. — Я не вынесу, если потеряю тебя, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме голой, незащищённой правды. Она накрыла своей ладонью его руку на своей щеке. — Тогда не теряй, — просто сказала она.       Он потянул её к себе, и она поднялась с колен, чтобы устроиться у него на коленях в тесном кресле. драко обнял её, прижал к своей груди так сильно, словно пытался вобрать её в себя, спрятать под рёбра, рядом с сердцем. И они сидели так в полной тишине, пока за окном ночь не начала медленно отступать, уступая место первому, бледному, безжалостному свету зари.       Двое сломленных людей, нашедших в объятиях друг друга не спасение. Единственное убежище от призраков, которые преследовали их обоих и которых ни одна заря разогнать была не в силах.