Всё изменит ещё одна ночь

      Где ты был? — глаза холодные. Ледяные настолько, что можно обжечься. — Сейчас вторник, Жираф, а уходил ты, если ещё способен хоть что-то воспринимать, в субботу. Выражение лица уставшее, да так, что мешки под глазами выглядят словно нарисованными, ну не могут они настолько выделятся своей темнотой на бледной коже. Оно и понятно — время час дня и он совершенно не похож на продуктивного, выспавшегося человека. За маской праведного гнева читается нескрываемое беспокойство, но голос и слова режут без ножа своей сталью. Ещё не успевший войти, Жираф так и застыл в дверном проёме. Взгляд падает куда-то вниз, но стоящему напротив совершенно поровну на душевные терзания пришедшего. Повисший вопрос оказался скорее риторическим, ведь вскоре звучит очевидное предположение. Пил? — и Жираф правда пытался хоть что-то ответить, лишь бы не слышать эту пустоту в голосе, но слова всё никак не пролезают через горло, оставляя после себя только остаточное мычание. — Хотя чего я спрашиваю, конечно пил. Удивлён, что на этот раз ты смог добраться до дома самостоятельно. — нос морщится от заполнившего пространство запаха перегара и Нео инстинктивно отшатывается, пропуская ввалившегося в квартиру Жирафа.

***

      Темно. Жираф на пробу открывает один глаз, но всё что он видит это всепоглощающая чернота. Пусто. Жираф бежит уже неизвестно какой час, кажется, что это никогда не закончится, хотя может он всё это время стоит на месте. Ни материи, ни эмоций, ни чувств. Уж слишком сильно это пространство похоже на самого Жирафа. Как же я устал от твоих выходок! — громкая пощёчина режет слух своим звуком, отдаваясь гулким эхом во все стороны этого ничто. Жираф не возмущается. Жираф заслужил. Хотя откуда в этой пустоте взятся кому-то кроме него? Ах, точно, он ведь уже давно тут не один. Он ведь сам его здесь запер, впустил с распростёртыми объятиями, привязал к себе, полюбил. А потом отрезал все пути к отступлению, терзая каждый клочек невинной плоти, каждый день пуская по его венам яд, горький, убивающий, заменивший ему весь кислород. От такой зависимости если откажешься, то только вместе с жизнью. Почему? Почему ты заставляешь нас из раза в раз через это проходить? — Жираф не знает. Он и сам бы с радостью отказался от этих ежедневных скандалов, ныряния в алкоголь, а после слёзных извинений. Но не может. Не может перестать разрушать себя, а значит и его. Не может перестать разбирать по крупицам и топтать, крушить, перемалывать их души. Хотя скорее то, что от них осталось. Я просто хочу поскорее забыть тебя. — больно, Жираф уверен, что все те недобитые чувства в его груди подохли, были проткнуты сотней мечей и медленно линчеваны этими словами. Солёный привкус во рту отдаёт желчью. От этих глаз не спрятаться, от этих слов не убежишь. В попытках получить ещё хоть чуточку тепла от своей мертвой плоти Жирафа бросает на пол, заставляя судорожно обхватывать свои колени руками и беспощадно трогать себя, стараясь ощутить ладонями хоть что-нибудь. Лишь бы подтвердить своё существование. Лишь бы перестать чувствовать эту душераздирающую пустоту. Не прикоснуться, не спрятать этих эмоций, что постоянно расширяли дыру в его груди. В панике Жираф перебирает дрожащими руками, пытаясь пробраться через всю эту темноту на его, даже сквозящий пустотой, родной голос. Становится трудно дышать, воздух словно резко загустел превращаясь в медленно застывающий бетон и Жираф нервно начинает его глотать, хлебать несчадно, от чего практически задыхается, корчась от агонии и смирения с приближающейся смертью.

***

      Холодно. Наверное опять забыл закрыть окно. Сквозняк неприятно щекочет прилипшие от ледяного пота волосы. Жадный вдох прорезает ночную тишину. Жираф подскакивает на кровати и тут же падает обратно, хватаясь за голову. Видимо весь выпитый алкоголь решил в одночасье ударить по вискам очнувшегося. Темно. Комнату освещают лишь изредка пробивающие сквозь шторы лунные лучи. Через боль он тянется к прикроватной тумбе, нащупывая на ней такую необходимую сейчас пачку. Потирая глаза спросони и кое-как пытаясь отвлечься от головной боли шагает на открытый балкон. Мятная кнопка на сигарете оказывается быстро раздавлена умелыми пальцами и спустя несколько движения и четырёх щелчков зажигалкой — надо бы всё же купить новую, вот только руки всё не доходят, да и ноги если честно тоже — дым заполняет лёгкие, на выдохе забирая с собой вьющийся клубок мыслей. Взгляд приковывает звёздное небо. Вдох. Они такие далёкие, холодные, прекрасные. Он рассказывал ему про каждую, летними вечерами лёжа на поляне пересказывал различные мифы и легенды, а иногда и придумывал свои. Выдох. Горло всё сильнее жжёт с каждой новой затяжкой. Жираф кое-как сдерживается от того чтобы не закашлятся и не стошнить прямо сейчас. Знает ведь, если прислушается к мимолётному желанию — дальше будет ещё хуже. Ветер с дымом больше не соглашаются уносить тревожные мысли, наоборот стараясь вернуть их хозяину. Холодный воздух не поглаживает кожу в своей нежной манере, только обжигает, вызывая короткое замыкание на оголённых нервах, что вот вот вспыхнут пожаром. Пальцы начинает жечь тлеющий фильтр. Голова мотается из стороны в сторону заставляя выйти из транса. Окурок тушится о перила, рассыпаясь на тысячу искр фейерверком. Жираф завороженно смотрит на это зрелище. Пачка выплёвывает последнюю, перевёрнутую сигарету. Ему давно пора бы перестать верить в эти глупые приметы, да только откажись он от этой маленькой надежды окончательно бы сошёл с ума. Привычные действия выполнятся на автомате: раздавить, зажать, поджечь. И вот он вновь пытается избавиться от всех мыслей, выпотрошить свою голову от любых воспоминаний о нём. Давящая на виски трезвость не даёт спокойно существовать. От табачного дыма уже тошнит, но Жираф продолжает затягиваться, долго, глубоко, чтобы достало до самой души, чтобы вытеснило оттуда абсолютно всё. Остатки со стенок грудной клетки он соскребёт сам. Привыкший к темноте зрачок расширяется от взгляда на озарившую своими сиянием ночное небо падающую звезду. Мимолётное наваждение и вот он уже протягивает к ней руку в попытках поймать, не дать ей сгореть до тла, растворится в бескрайнем космическом омуте. Глаза начинают слезиться, далёкие небесные тела словно смотрят холодно, осуждающе. Мол не достал, упустил. И Жираф соглашается с их суждениями, он виноват, во всём виноват. В том, что стоит сейчас ночью на балконе в уличной одежде, пропахшей алкоголем и мятным дымом. В том, что его бывшая такой же яркой звёздочка сейчас лежит потухшим трупом в кровати после невесть какой бессонной ночи. Выкидывая недокуренную сигарету за перила он резко, спотыкаясь и падая у подножия кровати, возвращается в комнату. Голова падает на матрас рядом с его спящем телом, хочется обнять, вытрясти всю душу ему в плечо, почувствовать родное тепло своими губами. Но нельзя, запрещено даже смотреть, не то что касаться этого творения небес. В голове эхом проносятся слова о том, как ему не нравится запах табака. Как он должен перестать лезть с поцелуями после очередной выкуренной сигареты и вообще ему уже стоит бросить, только здоровье портит. И Жираф так и засыпает, сидя на холодном полу, склонив на плаху свою бренную голову, охраняя от всех невзгод сон своего палача.

***

      Касания. Жираф дёргает плечом и отворачивается, утыкаясь лицом в одеяло. Шуршание одежды, скрип мебели. От этих звуков утренней возни лицо Жирафа трогает едва заметная улыбка, тепло. Грохот связки ключей. Жираф спиной ощущает на себе пронзающий взгляд. Хлопок дверью. Рёв машин за окном. Веки дёргаются желая сомкнутся сильнее, защитить сон владельца от надоедливых солнечных лучей. Жираф недовольно стонет, принимая неизбежность пробуждения. Кровать пуста. В комнате пропало любое напоминание о недавнем сожительстве, как будто это был один очень длинный и реалистичный сон. Вся сонливость мигом спадает, тело как будто выкинули в бушующий океан и Жирафа мутит, тошнит от накатывающей тревоги. Нео? — утренняя хриплота ещё присутствует, даже несмотря на ощутимую панику в голосе. Ответом ему сквозит тишина. Жираф осторожно поднимается с пола, шагает в направлении кухни попутно пытаясь добиться ответа на свой зов. Нет привычного запаха свежесваренного кофе, которое обычно поджидало его по утрам. Нет тёплых прикосновений, родного голоса шепчущего в ухо различные нежности. Из Жирафа словно вырвали все органы, оставив внутри лишь крепления, подходящие по форме к одному единственному человеку. Пустой коридор, одно единственное полотенце в ванной. Гробовая тишина там, где её априори быть не должно. Полупустой шкаф в прихожей, слишком большой для вещей одного человека. Две подвески для ключей, хотя висит там только один. Жираф глухо смотрит на экран телефона, пытаясь осознать в какой момент от них осталось только пару фотографий в телефоне, удалённая у обоих переписка, заблокированный номер и остатки совместного быта в их, или уже его, квартире. Негнущиеся пальцы набирают наизусть заученный номер. Из трубки слышатся гудки, десять секунд становятся вечностью перед выбивающим воздух из лёгких механическим голосом. Извините, номер не существует или набран неправильно. Абонент временно недоступен, пожалуйста, позвоните позднее.