Проклятый город

Ночная Йокогама сияет в свете огней. Яркие отсветы окрашивают полотно неба золотом, переливаются пёстрыми цветами. Город живёт. Город движется, шумит, дышит. Будто огромное сердце, он пульсирует, связанный множеством дорог, словно кровеносными сосудами, по которым бежит кровь - потоки людей, машин. Так приятно оказаться вдали от него. Так приятно чувствовать себя запертым, изолированным, лишённым возможности приблизиться к нему. Здесь, в темноте ночи, в неоне синей подсветки, Дазай - не часть этого города, не часть жизни в нём. Здесь, лёжа на мягком белом ковре, он лишь предмет, красивый декор, причудливая статуэтка, радующая глаз хозяина квартиры. И кто бы знал, как ему это нравится. - Раздвинь ноги, - слышится хриплый голос из темноты. Дазай не привык слушаться. Он может и умеет подчиняться, безусловно - опять же, ему это нравится - но для того, чтобы прогнуть его, нужен человек, обладающий авторитетом и властью. Когда-то таким человеком для Дазая был Мори. Впрочем, он до сих пор им является, даже если с годами Дазай стал ещё менее послушным, чем был в пятнадцать. С другой стороны, Мори - отдельный случай. Этот человек заменил Дазаю фигуру отца, фигуру авторитета, фигуру примера для подражания. Дазай чувствовал себя обязанным слушаться его. Но никто никогда не обязывал его слушаться Чую. И всё же, он здесь. Медленно раздвинув ноги, Дазай прогибается в пояснице и закидывает руки за голову; лениво потягиваясь, слегка покачивает бёдрами из стороны в сторону, не столько дразня, сколько красуясь. Он знает, что красив. Знает, что его лицо, мягкие кудри, выступающие ключицы и натягивающие тонкую кожу рёбра делают с Чуей. О, он знает. Именно поэтому на его теле нет бинтов. Именно поэтому на нём нижнее бельё, которое он когда-то прикупил в шутку. Он думал, будет забавно, если Чуя увидит его в чём-то подобном; думал, Чуя будет удивлён, ошарашен шёлковой тканью и кружевом, потеряет дар речи, из-за чего Дазай знатно над ним посмеётся, но - оказалось, что эти трусы-шорты пусть и мужские, но всё равно ужасно неудобные. Шёлк слишком возбуждал, скользя по чувствительной коже, и вскоре начинал неприятно липнуть к влажной от смазки головке. Кружево натирало, раздражая и «щипая». После первой и последней «примерки» Дазай забросил их в комод и позабыл. Чуя нашёл их этим вечером и заставил его надеть. - Всё ещё злишься? - негромко, с придыханием спрашивает Дазай. В ответ слышится щелчок снятого предохранителя пистолета. За щеками становится влажно от слюны, и Дазай судорожно сглатывает. Слишком громко в царящей тишине. Со стороны дивана слышится смешок. В сгустившейся там тьме вспыхивает точка сигареты, начинает тянуть сладковатым запахом дыма. У Дазая мурашки бегут по коже и соски твердеют, когда он вглядывается в контур чужого тела и видит раздвинутые ноги и покоящиеся на коленях локти. Чуя неторопливо курит, наблюдая за ним - любуясь - в его пальцах тлеет сигарета; а в его свободной руке зажат пистолет. - Как ты думаешь? - сладко воркует Чуя. - Из-за тебя я чуть не захлебнулся. О, его голос звучит как никогда опасно. Самые красивые и яркие цветы всегда ядовитые. Дазай вновь скользит взглядом на пистолет и невольно дёргает бёдрами, толкаясь в воздух. Проклятая шёлковая ткань ласкает его полувставший член. В животе ноет от осознания того, что довёл Чую до белого каления. Дазай знал, что эта миссия будет сложной и опасной; знал, что в игре будет много переменных; знал, что может случиться так, что придётся поставить на кон, пусть и временно, либо свою жизнь, либо жизнь Чуи - как лягут карты. Но он не стал говорить об этом Чуе, дабы избежать ненужных вопросов и излишних волнений. Чуя мог сколько угодно говорить, что ему будет плевать, если Дазай однажды умрёт, но они оба знают - это не так. Нет, Чуе не будет наплевать на его смерть. Более того, каждый раз, когда Дазай рискует собой, Чуя приходит в ярость. Потому что он считает, что Дазай принадлежит ему. Потому что он никому никогда не позволял и не позволит посягать на своё. - Мы оба знаем, я бы не позволил тебе умереть, - в тон ему отзывается Дазай. И задыхается, когда Чуя вдруг оказывается близко, совсем вплотную. Всего миг, и он нависает сверху. Дазай не представляет, как он это сделал, но это не отменяет того, что его член дёргается и протекает. Чёрт возьми, он сумасшедший. Сумасшедший, одержимый, извращённый человек, влюблённый в дикого собственнического зверя. И ему это нравится. Нет ничего слаще, чем когда Чуя рычит ему в губы: «Ты - мой». Нет ничего слаще, чем когда он клеймит его кожу своими метками, что расцветают после фиолетовыми, иссиня-чёрными и пурпурно-малиновыми цветами. Нет ничего слаще осознания того факта, что и сам Накахара Чуя тоже принадлежит ему, ему одному. Дазай не может представить жизни без него. Впрочем, это не отменяет того факта, что он до сих пор не может до конца понять, как они вообще сошлись. Совершенно разные, на дух не переносящие друг друга, они так долго отказывались работать в паре: Мори постоянно приходилось заставлять их силком. Только во время крупных конфликтов они объединялись без пререканий - и то лишь для того, чтобы побыстрее со всем разобраться и вновь разойтись. А потом будто что-то щёлкнуло. Тогда, в восемнадцать, когда Дазай безрассудно рискнул собой, а Чуя выказал своё волнение за его шкуру самым неожиданным образом. Он прошипел тогда: «Адреналина тебе не хватает, ублюдок?», а после выстрелил в него. Чуя. Выхватил пистолет и выстрелил в него. Кто бы знал, сколько раз после Дазай ласкал себя, вспоминая этот момент. Может быть, он и в самом деле сумасшедший, но если и так, отрицать этого не собирается. Что Дазай точно знает, так это то, что именно после того случая он обратил внимание на силу Чуи, на его готовность вбивать в него здравый смысл в самом прямом смысле этого слова. И его повело. Мори был авторитетной фигурой, безусловно, и Дазай находился под его влиянием даже во время долгой миссии под прикрытием, пока работал двойным агентом в ВДА, почти шесть лет, чтобы разобраться с Гильдией и Достоевским. Но в его жизни всегда был и будет только один человек, ради которого Дазай готов отдать свою жизнь. Точнее, которому Дазай готов отдать свою жизнь. Этот человек - Накахара Чуя, и от мысли, что он разозлил дракона, Дазай невольно извивается на ковре, жалко, просяще вздыхая. - Думаешь, после всего этого дерьма я тебя трахну? - усмехается Чуя, прекрасно зная его тело и повадки, сразу замечая все «знаки». Дазай хочет ответить утвердительно, но прикусывает язык. Он не хочет, чтобы Чуя растерял настрой и ушёл; не хочет, чтобы Чуя решил наказать его лишением близости и прикосновений. Поэтому вместо честного - кому вообще нужна честность? - ответа он снова прогибается в спине и потягивается, красуясь, выставляя своё тело на обозрение. Зная, как Чуя слаб к его шрамам, к его беззащитному горлу, к его обнажённой псевдо-уязвимости. Они оба знают - Чуя может быть сильнее физически, но Дазай - изворотливая змея. Он никогда не позволит сделать с собой что-то, что ему не по нраву. Он может наслаждаться своей принадлежностью, может позволять Чуе крутить себя, как куклу, плавясь в сильных руках, но - его ядовитая смертоносность всегда при нём. - Хочешь пристрелить меня? - тихо, почти соблазняюще спрашивает он. Чуя усмехается; отклоняется, перестав нависать. Теперь он просто стоит над ним на коленях. Неон освещает его растрёпанные волосы, играет тенью и светом на сильной шее, ореолом заливает плечи. У Чуи красивые, широкие, крепкие, надёжные плечи. Он весь такой: невысокий, но бесконечно сильный, закалённый, выносливый. У Дазая в голове туманится, когда он начинает думать о том, что Чуя может сделать с ним. О, Чуя может многое. Если бы захотел, если бы Дазай довёл его до красной пелены перед глазами, Чуя мог бы сломать его, мог бы раздробить его хрупкие кости в порошок. Дазай знает, это не должно заводить его, но - сила Чуи пьянит. - Ты не заслуживаешь смерти, - бросает Чуя, делая затяжку. Он закатал рукава рубашки до локтей. Её ворот расстёгнут на несколько пуговиц, а полы выправлены из-за пояса брюк. Ремень и ширинка расстёгнуты - Дазай поработал ртом перед тем, как растянуться на ковре подобно произведению искусства: сплошь острые линии, почти никаких аппетитных округлостей, и только тёмно-синее кружево контрастирует с белизной его кожи, натянутое на костях таза, добавляя акцент. Наблюдая за расплывающимся в воздухе сизым дымом, Дазай облизывает пересохшие губы и осторожно опускает ладони на чужие бёдра. Он не хочет спугнуть, не хочет, чтобы Чуя отстранился, но от потребности прикоснуться сводит всё внутри. - Не заслуживаю смерти, но заслуживаю принадлежать тебе? - игриво уточняет он, оглаживая ладонями его ноги до коленей и обратно, соскальзывая пальцами на ширинку и чуть сжимая, с жаром в груди ощущая твёрдые контуры эрекции. - У Чуи странные стандарты. - Это говоришь ты? - со смешком вскидывает бровь Чуя и вдавливает дуло пистолета в его грудь; закручивает линию спирального узора, пока не вжимает дуло в один из сосков, из-за чего Дазай шумно выдыхает. - Ты дрочил, вспоминая, как я прострелил тебе ногу, Дазай. Шесть лет прошло, а ты до сих пор не можешь смотреть на пистолет в моих руках без дрожи. - Чуе стоит проверить зрение, - фыркает Дазай, поводя плечом. - Тебе мерещатся странные вещи. Под тихое насмешливое «хм?» оставшиеся шпильки застревают в его горле. Перестаёт хватать воздуха, когда Чуя с дьявольской ухмылкой начинает выводить круги по его грудной клетке и животу дулом пистолета. Тот скользит металлом по ключицам, вжимается в ямку между ними, после растирает соски, отчего Дазай несдержанно гнётся в спине; скользит ниже - в самый низ, пока не цепляет кружевную резинку, и Дазай не поджимает живот, чувствуя, как Чуя засовывает дуло под неё, будто в карман или за ремень брюк. Прохлада металла посылает мурашки по коже. Осознание того, что Чуя прижимает свой пистолет к его лобку - дрожь по телу. Дазай не в силах сдержаться, прогибается и тихо хнычет, когда дуло пистолета трётся о его член. - Порой ты ужасный лжец, Дазай, - довольно мурлычет Чуя, вновь склоняясь над ним. И даже зная, что это может ему аукнуться, Дазай крепко обхватывает его руками за шею и дёргает на себя; громко стонет в его губы, когда Чуя мгновенно перехватывает контроль и завладевает его ртом, грубо толкаясь бёдрами. Его пистолет так и остался покоиться на животе Дазая, прижатый дулом к его члену, и Дазай тонко скулит, когда Чуя снова толкается между его раздвинутыми ногами, притирается, и металл трётся о член, о чувствительную головку. От мысли о том, что после Чуя будет работать с этим пистолетом, носить его с собой, убивать им людей, у Дазая яйца и пальцы на ногах поджимаются. - Чуя... - жалко выдыхает он. В его голосе нужда. В его голосе отчаяние. Дразнить Чую можно бесконечно, Дазай наслаждается этим, наслаждается их странными прелюдиями порой даже больше, чем сексом, но это другое. Другое, потому что на этот раз всё пошло не совсем по плану, и Чуя и в самом деле чуть не захлебнулся. И пусть Дазай весь вечер строит из себя короля положения, делая вид, что ничего страшного не произошло, на деле всё совсем иначе. Дазай чувствует вину. Не за то, что рискнул жизнью Чуи - они оба рисковали друг другом достаточно ради блага организации - но за то, что приложил руку к тому, что сила Чуи на мгновение ослабла. Этого не должно случаться, никогда. Накахара Чуя и есть сама сила. Его тело, его разум, его нервы, его сердце, его душа - всё это закалено тяжёлой жизнью и не менее тяжёлыми собственными усилиями. Чуя - это взрыв эмоций и цвета. Чуя - глоток свежей воды, порыв свежего воздуха. Чуя - это разрушения, разрушения, разрушения. Это грохот падающих строений, гул содрогающейся земли, вой самого космоса. Это хруст костей, хлюпанье крови и свист острых лезвий ножей, свист шальных пуль. Чуя - само воплощение силы. Для Дазая нет ничего лучше, чем видеть его, слышать его, чувствовать его. Лопает ли Чуя черепа ладонями или же держит его на весу, вжимая в стену и трахая до звёзд перед глазами и несдержанных криков - не имеет значения. Значение имеет лишь эта невидимая материя, пронизывающая каждую клетку тела Чуи и сводящая Дазая с ума. - Интересно, как быстро ты кончишь, если я трахну тебя пистолетом? - ухмыляется ему в губы Чуя; кусает за нижнюю, целует влажно и так сладко, что Дазай стонет. А может, он стонет от картин, что рисует его воображение. Разумная часть его понимает, что это может быть опасно, чревато внутренними повреждениями и возможной инфекцией, но в то же время испорченная, извращённая часть его бьётся в экстазе, когда он представляет, как Чуя склоняется над ним с голодным блеском в глазах, как заставляет облизать дуло пистолета не столько ради влаги слюны, сколько ради развратного зрелища, а после жадно целует, вгрызается в губы едва не до крови, пока дуло пистолета скользит вниз, трётся о ягодицы и между ними, а после, холодное и твёрдое, вжимается внутрь, как самая опасная секс-игрушка из всех. - Совсем мокрый, - довольно бормочет Чуя, стекая поцелуями на его шею. Его пальцы забрались под ткань белья Дазая, и он толкается в них, притирается влажной головкой. Чуя прав, он совсем мокрый и пачкает шёлк изнутри, пальцы Чуи, металл его пистолета. Грязный, распутный, развратный - Дазай наслаждается этим. Ему нравится быть таким из-за Чуи и нравится знать, что Чуя наслаждается происходящим не меньше. Может, они оба со сдвигами в голове, но какая разница? Какая разница, если сердце сходит с ума, лёгкие сжимаются, а в ушах шумит от одних только поцелуев? Если всё это лишённое здравого смысла распутное безумие только в его, в их головах? - Чуя больше не злится? Разве не ты сказал, что не трахнешь меня сегодня, в наказание? - хрипло шепчет Дазай, подставляя под поцелуи и укусы горло. Дрожит, ощущая горячие пальцы на бёдрах, подцепившие край шорт и потянувшие их вниз. Чуя не отвечает, вместо этого целует в губы, отнимая кислород, а после отстраняется только для того, чтобы стянуть нижнее бельё Дазая окончательно и закинуть его ноги себе на талию. Он не снимает брюк, лишь приспускает резинку нижнего белья, как и во время минета, и Дазай задыхается, когда чувствует, как пистолет соскальзывает по изгибу его бедра и с гулким стуком падает на пол, а между ягодиц прижимается горячий твёрдый член. - Я отомщу тебе позже, - обещает Чуя; а после проталкивается внутрь, и под опущенными веками Дазай видит звёзды. Сколько раз они с Чуей занимались сексом? Не сосчитать. Но каждый раз - как первый, не в физическом плане, но в эмоциональном. Единение тел для Дазая в целом ничто по своей сути, но то, как Чуя накрывает его собой, крепко зажимает в своих руках, подминает под себя, будто желая укрыть, спрятать от всего мира, пьянит. Так Чуя заявляет свои права. Так Чуя клеймит его, присваивает себе. У Дазая всё внутри горит и ноет, сладко сводит, когда он чувствует, как во время толчков брюки Чуи трутся о его ягодицы, как полы его рубашки щекочут бёдра. От мысли, что Чуя почти полностью одет, тогда как Дазай полностью обнажён и целиком находится в его руках, в клетке под его телом, из груди рвётся громкий протяжный полный удовольствия стон. - Чуя... - зовёт Дазай с придыханием, запрокидывая голову и задыхаясь от ощущения губ на покрытой испариной коже. - Что такое? - с ленцой спрашивает Чуя в самое ухо, будто знает - впрочем, он знает - что его низкий голос делает с Дазаем. - Тебе мало? О, Дазаю не мало. И в то же время - да, всего этого недостаточно. Но то тяга Дазая к саморазрушению, влияние «Исповеди» и острая нужда в якоре, что обмотает его стальной цепью и никогда не оставит. Чуя над ним, в нём, вокруг него, забивающий все его чувства - этого так много и в то же время так мало. Дазай хочет, чтобы Чуя сломал его, разорвал на куски, пожрал его плоть и навсегда сохранил в себе его жалкое чёрное сердце. Дазай хочет, чтобы Чуя запер его в своей квартире, как в настоящей клетке, и хранил только для себя. Как дорогую хрустальную статуэтку. Как бесценную драгоценность в шкатулке. Чтобы только Чуя, Чуя, Чуя вокруг, везде, а живущий своей жизнью город - всегда за окном, всегда за преградой из пуленепробиваемого стекла. Этот бесполезный город... - Я люблю тебя, ты знаешь? - задыхаясь, с надрывом спрашивает Дазай. Его ресницы влажные от слёз. Он начинает задыхаться по-настоящему. Эмоции - дрянь. Он ненавидит их. Ненавидит то, что даже спустя все эти годы не умеет справляться с ними. Всего три слова, пустые и банальные, затёртые до дыр, но Дазай чувствует и вкладывает в них так много, и его грудь ноет - больно и сладко - от того, что Чуя каким-то образом понимает. Его толчки не становятся медленнее или бережнее, но от того, как его ладони собирают дрожь с его бёдер, от того, как он ведёт носом по его шее и ласково прижимается губами за ухом, Дазай тихо всхлипывает и обнимает его за шею так крепко, что в иной ситуации Чуя мог бы решить, что Дазай решил её сломать. - Я тоже люблю тебя, Дазай. Разве есть сомнения? - эхом отзывается Чуя. А после резко отстраняется и тянет его на себя, заставляя оседлать свои бёдра. И да, так Дазаю нравится больше. Потому что он может принять больше участия в движении тел, и потому что теперь он повёрнут спиной к окну и больше не видит огней Йокогамы. Теперь для него существует только тьма, неон и море ощущений, связанных с Чуей и только с Чуей: движение его мышц, мягкость его кожи, крепость его плеч, вкус и запах его пота и почти выветрившегося парфюма, твёрдость его бёдер, сила и жар его толчков, его жгущие клеймом ладони на талии, помогающие подниматься и опускаться вниз. Теперь Дазай видит только его шею, в которую зарывается лицом, и пряди волос, в которых запутывается пальцами. Теперь он ощущает своей грудной клеткой его сердцебиение и слышит только звук его дыхания и шлепков влажной кожи о кожу. - Хочу остаться вот так навсегда, - шепчет он на ухо Чуи; кусает за мочку и оттягивает её губами. Дыхание Чуи сбивается, хватка становится крепче, и Дазай улыбается; запрокидывает голову и стонет, не скрывая голоса, от удовольствия, искренний и открытый для Чуи, желающий показать, как ему хорошо. Жаль только, что по-настоящему в этом моменте не застрять, не раствориться. В конце концов, в животе закручивается тугая спираль, и Дазай не может сдержать её, кончает, когда Чуя в очередной раз прижимает его совсем вплотную, и член Дазая трётся об их животы. С тихим «чёрт возьми» Чуя следует за ним всего через несколько толчков, не в силах выдержать того, как Дазай намеренно сжимается изнутри, попутно вжимаясь губами в кожу под ухом, оставляя яркую метку от своего поцелуя там, где её будет невозможно нормально прикрыть. А после - тишина, нарушаемая лишь звуком постепенно выравнивающегося дыхания, но ни Чуя, ни Дазай не двигаются. Сидя всё так же вплотную, несмотря на липкую плёнку пота и сперму, что размазана по их животам и начинает вытекать из Дазая, когда Чуя слегка приподнимает его, чтобы вытащить член, они продолжают сидеть застывшим клубком из сплетённых конечностей. И лишь когда их сердца успокаиваются и начинают биться мерно, в унисон, Чуя немного отстраняется - но лишь для того, чтобы втянуть Дазая в ласкающий его истерзанные губы поцелуй. - Я не злюсь, - едва слышно отвечает он на самый первый вопрос и накрывает щёку Дазая ладонью, поглаживает большим пальцем скулу и кожу под глазом. - Был взбешён тем, что ты опять не посвятил меня во все детали плана, но я знаю, что ты сделал всё, что должен был, и всё, что мог, когда я оказался в ловушке. - Ненавижу это, - помедлив, едва слышно признаётся Дазай, прикрывая глаза и прижимаясь плотнее к его ладони, наклоняя голову и целуя его запястье. - Эти проволочки, переменные, новые неизвестные. Ненавижу подвергать тебя опасности. Ненавижу этот город за то, что он держит тебя цепями. Однажды он заберёт твою жизнь, тебя. - Нет, пока ты рядом со мной, - фыркает Чуя и вжимается в его лоб своим. - И мы оба в этом, разве нет? С пятнадцати и до этого дня, и после тоже. У нас одна цепь на двоих, Дазай. И, если задуматься, это не так уж плохо. - Не так уж плохо... - эхом повторяет Дазай; а после разворачивается в руках Чуи и откидывается на его грудь спиной. Не смущает собственная нагота, не волнует прохлада комнаты, не волнует ничего, пока Чуя продолжает крепко обнимать его, опустив подбородок на его плечо. Их взгляды теперь вновь устремлены на город. Ночная Йокогама по-прежнему сияет в свете огней. Яркие отсветы всё ещё окрашивают полотно неба золотом, переливаются пёстрыми цветами. Город живёт. Город движется, шумит, дышит. Будто огромное сердце, он пульсирует, связанный множеством дорог, словно кровеносными сосудами, по которым бежит кровь - потоки людей, машин. Дазай думает, что может быть немного благодарен. В конце концов, этот ненавистный ему пожирающий души проклятый город свёл его с Чуей. Вот только если он надеется забрать своего верного защитника обратно, что ж, Дазай собирается его разочаровать. Старый Босс, Рандо, Верлен, Шибусава, Гильдия, Крысы, Ищейки, Достоевский - все обратились пеплом. Может быть, не один Чуя здесь собственник. Может быть, ради него Дазай тоже войной по миру пройдёт.

|End|