Кокон

Есть души, где скрыты увядшие зори, и синие звёзды, и времени листья; есть души, где прячутся древние тени, гул прошлых страданий и сновидений.

Лорки Ф.Г.

      Поэт эгоцентрик.       Он просто сочится собственным ядом, сам тут же им и травится.       — С какой целью герой решил наведаться к злодею, покарать или наставить на путь истинный?       Володя на миг крепче сжимает челюсти. Знает, что Поэт глумится не над ним, а над собой.       — Твоё счастье, что Огонёк позвонил мне вовремя и никто из заложников не погиб, — говорит он сердито. Поэт ему на это только фальшиво улыбается. То ли рад, то ли расстроен, что не удалось перебить толпу случайных сектантов.       Он уже заговаривал об этом якобы в шутку с месяц назад, Володе просто надо было обратить внимание. Но он пропустил мимо ушей, потом забыл. А когда Адам позвонил, сразу сложил два и два.       Поэт никогда прямо не говорит, чего хочет. Иногда он отказывается от помощи, потому что не хочет её, хотя нуждается. А иногда ему жизненно необходимо чужое участие или хотя бы признание его «трудов». Поэту подавай месть, власть, публику, аплодисменты. Всё никак не уймётся.       Гнёт свою линию о том, что его предал весь мир, бежит, непонятно за кем и за чем. А Володя — следом. «За кем», как раз понятно, а вот «зачем» — уже неплохой вопрос. Желание мести у Поэта — остаточное от прошлой жизни. Володя терапию пережил, а он всё ещё не может отпустить. Но не страшно, Володя ему поможет, раз себе помочь толком не вышло. Даже если никакой помощи тот иногда совсем не хочет. Свой второй шанс он упускать не планирует. Он знает, что Поэту тоже не наплевать.       Подумаешь, мелочь, что иногда он по старой памяти пытается разрушить чью-нибудь жизнь… Ладно, что уж там. Не иногда. И обычно свою.       Володя, вместо того, чтобы потакать всем его планам или просто, наконец, уйти, терпеливо ждёт. Они сблизились уже слишком давно, чтобы сейчас Володю пугало, насколько Поэт зациклен на идее мести. Или насколько Поэт всё ещё доверяет ему. Возможно, потому что Володя ни разу его не предавал. Они оба знают, у Поэта ни с кем не складываются отношения кроме такого же больного и сломанного Володи. У него «личные отношения всегда имеют деструктивный характер». Но с Володей это не срабатывает. Поэту просто нужен человек, который время от времени может вытащить его из порочного круга самообвинения. Слово «вразумить» Володя использовать не рискует, а сам Поэт использует немного витиеватое «наставить на путь истинный».       Володя ждёт, пока Поэт угомонится, пока пройдёт очередной приступ «моя месть на первом месте». Тот как раз заводит свою любимую историю, и Володе приходится прервать его резковатым:       — Если отказ быть твоим рабом сделал меня тюфяком в твоих глазах, то прости, видимо, мой характер не подходит под твои запросы.       Это, конечно, не о них, не о личной жизни, а о «работе», об этой пресловутой мести. Или о всех тех целях, которые приходят Поэту ради забавы и которым он следует в угоду собственной психопатии. Вот и сейчас он чеканит, скрестив руки на груди:       — Я никуда с тобой не пойду, мне не нужна ни твоя жалость, ни помощь, ни дрянные советы, о которых я не просил. Убирайся вон.       Володя на это только тяжело вздыхает: невыносимое раньше упрямство Поэта уже не раздражает, оно так же привычно, как перемены погоды или остывший чай. И так же как перемены погоды и остывший чай, упрямство Поэта нужно им обоим. Чтобы было, с чем периодически воевать по привычке. Поэту — со своими демонами, Володе — с демонами Поэта. Несчастные люди, превращённые в хтонических подземных чудовищ. Им уже на поверхность не выбраться, но, может, оно и не надо.       Уйти-то он уходит, раз уж Поэт отказывается идти с ним домой.       Терпеливо ждёт в лофте до утра, а потом слоняется ещё и до вечера, потому что Поэту, видимо, нужно чуть больше времени, чтобы выветрить из головы кровавый туман. Володя знает, что это пройдёт, и Поэт скоро станет самим собой. Не нормальным, нет. Нормальным он никогда и не был. Но собой — да.       Поэт возвращается, когда Володя кормит кота. В промзоне вокруг лофта их полно, здесь тихо и полно мелкой живности, которую только Володя с Поэтом и распугивают своими редкими буйствами. Этот, серый, с зеленющими глазами, невозмутимо доедает паштет из пачки, неодобрительно косясь на приближающегося к ним мужчину.       Володя поднимается, напоследок почесав кота за ухом, и следует за молча ушедшим мимо него в дом Поэтом.       — Это так продолжаться не может.       — Ты мне запрещаешь? — тёмная бровь причудливо выгибается. Володя хмурится и качает головой, пока Поэт, остановившись спиной к нему, выбирается из своей самой «злодейской» куртки и стягивает через голову водолазку.       — Это сложно, — уклончиво замечает он, не желая ссориться снова. Поэт в открытую провоцирует его, разворачивается, театрально раскинув руки в сторону, спрашивает:       — Тогда что ты здесь делаешь?       — Жду тебя, — просто отвечает Володя, не делая акцентов на том, что лофт, вообще-то, принадлежит ему. Он не настолько одержим Поэтом, чтобы бросаться сентиментальными «всё моё — твоё», но дело даже не в этом, он бы и правда жизнь отдал, если бы тот попросил. Да и если бы не просил, отдал бы тоже. Вот прямо сейчас практически отдаёт. — Послушай…       — Зачем? — бровь Поэта приподнимается ещё немного выше. — Я устал, ты наверняка тоже. Давай выпьем что-нибудь и…       — Сначала поговорим, — грубовато перебивает Володя, потирая пальцем край шрама на скуле. А потом тянется к чужому запястью и сдавливает пальцами.       Поэт сам ему позволил. Уже давно. Позволял не один раз. Будто крошечная уступка в противовес миллиону прошлых выходок и миллиону ещё не придуманных. Маленькое «ты можешь», незаметное «ты не должен, но мне это нужно, чтобы не умереть, когда ты снова будешь спасать меня от меня».       — И какого черта ты делаешь? — едко уточняет Поэт несмотря на всё это. Но Володя различает почти неслышимую, но горькую безысходность, мелькнувшую в его голосе. Поэт первый, кто про себя считает, что абсолютно безнадёжен. Ему не нужны упрёки со стороны, он виртуозно топит себя сам. Это обратная сторона его эгоцентризма.       Но даже сейчас, утягивая осыпающего его своим остроумием Поэта к кровати, Володя знает, что ни о чём не жалеет.       — Действительно? — ядовито восклицает Поэт, когда ему приходится улечься животом на край матраса. Он слишком высокий, чтобы Володя мог уложить его к себе на колени, но всегда остаётся нечестная возможность оставить одно своё бедро между ним и кроватью.       Так проще.       Так Поэта можно хотя бы почувствовать, если услышать и увидеть его даже в обычное время большая проблема.       — Похоже, что я шучу? — вздыхает мужчина. Поэт временами при всей своей надменной расчётливости явно испытывает совершенно мальчишеские эмоции, поэтому с ним так проще, чем может показаться на первый взгляд.       — Да подавись! — выплёвывает он. Володя рассматривает любимое тело, борясь с желанием просто прикоснуться. Но вместо этого он только обнимает его поперёк голого торса и, невысоко приподняв руку, опускает на чужой зад ладонь с приглушённым шлепком.       Поэт напрягается всем телом и — о чудо — молчит. Злости и не было, а раздражение исчезает мгновенно, как только Володя ощущает сухое заиндевевшее тело в своих руках.       Внезапно нестерпимо хочется говорить, выплескивать все то, что наболело за эти недели. Конечно, он этого не делает. Произносит только:       — Ты морочишь всем голову уже который месяц, — тихо начинает он. Длинные бледные пальцы впиваются в покрывало, стоит тяжелой руке взлететь в воздух снова. Поэт даже не вздрагивает, кажется, действительно больше слушая, чем сосредотачиваясь на пока что слабом жжении. — И вредишь в первую очередь самому себе.       Этого достаточно, больше ничего не нужно. Нужна только тишина. И придерживать руку, не шлёпать в полную силу. Нельзя так, если можешь в пальцах давить чугунные трубы. Желай Поэт себя истязать, не дался бы, сделал бы что-нибудь сам. Раз доверяет, значит, хочет, чтобы Володя сам определял границы. Хотя бы где-то.       И всё же Володя шлёпает сильно. Они взрослые мужчины, иначе никак. Иначе это похоже на неумелую издёвку, а такого Поэт точно не заслуживает.       С каждым шлепком мышцы под рукой Володи всё больше расслабляются, с каждой секундой Поэт всё податливее, всё живее, всё больше похож на себе. Даже дышать начинает ровно и шумно, полной грудью.       Упирается ногой в пол, на секунду напрягшись, когда неприятное, раздражающее и щиплющее, должно быть, переходит в первую лёгкую боль.       Эти странные, нелепые и болезненные во многом для них обоих объятия всё же остаются объятиями. Пожалуй, одними из самых искренних, по крайней мере для Поэта. Никаких лишних вопросов, просто так есть. Просто Поэт добровольно позволяет ему уложить себя задом вверх, прижать к себе и… Как-то это назвать Володя всё ещё не решается.       — Стой, — в какой-то момент выдыхает Поэт, слышится, что даже с каким-то странным облегчением.       Володя никогда не останавливается сразу.       Он наносит ещё несколько шлепков, потом покрепче придавливает рванувшегося на пробу Поэта к кровати. Шлёпает в последний раз и уточняет:       — Мне остановиться?       Он никогда не знает, сколько будет достаточно. Поэт, кажется, тоже, потому что он всерьёз задумывается, прежде чем ответить. Этот вопрос — не пустой звук, он имеет вес. Уже бывало так, что Володя слышал «нет», и тогда их странная игра в подчинение продолжалась ещё какое-то время.       Но сейчас Поэт только кивает.       И тогда Володя отпускает. Помогает ему подняться, хотя Поэт отпихивает плечом, подтягиваясь на кровати на руках. Разворачивается, смотрит такими внимательными глазами, что становится не по себе. Слишком непривычный, слишком серьёзный, слишком вменяемый этот взгляд. Иногда он пугает даже больше ехидного безумия Поэта, которое уже практически вросло в кожу, сплелось с мыслями, стало родным до последней строчки стиха.       — Ты опять, — прищуривается Поэт. Володя молча пожимает плечами. Просит:       — Не связывайся с сектантами, а?       Поэт зябко поводит плечами, зло стискивает зубы так, что проступают вены на шее. Ему неприятно говорить об этом, поэтому он позволяет себе молчать.       Володя тянется за пледом и, порывисто схватив за плечи, притягивает Поэта к себе. Тот вцепляется в него, как утопающий в соломинку, и это почти больно, почти до хруста костей.       Володя обхватывает его обеими руками, прижимает к себе так же крепко, но бережно, чтобы не повредить хрупкое человеческое тело.       Поэт цедит сквозь зубы:       — А ты не лезь!       И Володя улыбается ему в шею.