Когда зеркала разбиты

Расскажи о том, когда это всё, наконец, закончится? До конца календарного года, а значит – и конца Битвы – столько времени, и прошёл только один из первых циклов. Вроде бы третий, как само это число имеет какое-то особое значение? Итоги всё равно не подведены. Ещё очень долго. – Постой, не убегай, на несколько минут, – теперь очередь Максима ловить убегающую, пусть не торопясь, Ангелину со съёмок готического зала. – Я не верю в эту чушь. Нет никакой ревности или что там ещё, в очередной раз придумали. Колдовка лишь слабо пытается вырваться из хвата Левина, попутно разражаясь своим наработанным смехом. – Разумеется, чушь, кто в это всё ещё верит? Прошло так мало времени, но так много всего. – Пора заканчивать, – резюмирует Максим, как-то непривычно и понимающе продолжает. – Ты сама была уверена, что, в общем-то ничего и не выйдет, хотя мы обещали друг другу не препятствовать. – И это даже не звучит, как твоё очередное оправдание несдержанного слова, – не так жестко, как всегда в последнее время и за последний год свободно парирует Изосимова. – Это здорово, что ты сейчас согласен. – А ты, значит, не согласна со мной снова. Я, собственно и не надеялся. Что же ты ещё увидел в этом зеркале? Сломанные надежды? Того, чего быть не могло больше, даже в воображении? – Борьба такая, как и должна быть, – внезапно, с оттенком пафоса опомнилась Ангелина. – Нас с тобой связывает ныне только наша земля. Может, на этой – буквально – почве мы что-то можем сохранить. – И всё дальше – мы от неё. Не в этом дело, – с сожалением улыбается где-то больше себе Максим. – Чего же ты сразу не сказала? Не было бы подобных сцен, как и сейчас. – Настолько неприятно разговаривать со мной? Настолько ненормально пытаться что-то разрешить и оставить – то, что практически давно забылось и прошло? – Пусть было так, но сейчас… Ты отлично выглядишь. Действительно, ты счастлива? Пусть это не будет вопросом. Левин переводит взгляд в глаза колдовки, спокойно и как-то резюмирующе, открыто улыбается. Изосимова не опускает глаза, чуть с прищуром смотрит в темные колдуна. – Звучит как… одобрение, что ли, но будь я чуть моложе, так бы, наверное, и поняла. Как и не сразу то, что ты слишком много говоришь, обещаешь. Как бы ты себя не оправдывал. Данной крови когда-то было недостаточно – больше, чем пустых слов. Сильнее, чем разбитого зеркала. – Про оморачивание ты же не просто так сказала? На личном опыте… – Максим вдруг стал наигранно серьёзным. – Может, стоило бы просить прощения, но ты знала, кто же ты, и зачем со мной связывалась. – Разумеется, – тяжелый низкий смех Ангелины прервал мысль, поселив эти внезапные вибрации в локальной атмосфере гримерки. – Ты никогда ни в чём не виноват, никогда. И никогда – действительно, как бы мы не договаривались, всё напрасно, всё пустое, если такое понятие вообще существует. Видимое в зеркале отражение – своё или чужое, перестаёт вмиг казаться чем угодно: тем, что казалось реальным, тем, что виделось в действительности. Отражатель покрыт трещинами от того, что не мог никакой подобной силы вынести – разбито, вдребезги. Этому невозможно продолжение. Невозможно продолжать эти странные ощущения. Будто бы это всё – далеко не ты. – Не смею задерживать, Ангелина Юрьевна, в таком случае, – что же, это действительно – без привычного, но с привычно-отстраненным, и – снова же – тем не менее, довольно непривычно: так мало времени прошло всего-то, без краткой формы имени, с хладнокровным смирением… Зеркала эти давно разбиты: больше в них, вокруг, прямо, глядя в глаза – ничего не кажется тем, что могло бы быть похожим на правду. И правды этой – никакой нет, в общем-то. Пустейшие слова, пустое отражение – хотя всё это должно быть прямо противоположно. – Ты готова отступиться от этой уверенной борьбы, поскольку обрела счастье, спокойствие? Не узнаю тебя, – спокойно, но всё ещё чуть самоуверенно продолжал Максим. – Ты меня и не знал, раз многое себе позволял, судя по всему, – приподняв в удивлении брови, едва заметно усмехнулась Ангелина. – Ты рвала и метала, что с тобой? Кроме того, что выглядишь потрясающе. – Тебе не понять, хоть все думают совершенно иначе, – легко, чуть сдержанно засмеялась колдовка. На этот раз Левин её действительно поддержал. – Рад за тебя, – внезапно пресек Максим, Ангелина замолчала на мгновение вместе с ним. – Серьёзно. Пусть тебе кажется, что это не может быть правдой и это всё ещё – пустые слова. В том зеркале отражалась та заветная мечта? Глобально-локальный триумф, где невозможно остановиться? Где всё могло, в принципе, получиться? Ты действительно беспокоился, и я раскаивалась? Оставались ли там надежды, хотя бы на нейтральное существование? Но даже это разбилось и разлетелось, где-то по всё ещё знакомой и родной земле, увидевшей слишком много, заставившей прямо сейчас принять эти одновременно триуфм и поражение. – Благодарю, пусть я буду всё ещё верить, что не пустые, – оповещая конец этой встречи – по поводу съемок, разумеется, – Ангелина забрасывает сумку на плечо, смотря уверенно в сторону двери, уверенно ступая в дальнейшее – подальше от окружающих зеркал и своего коллеги. Максим обреченно улыбается, и колдовка этого глазами, может, и не видит. Не оборачиваясь, Ангелина говорит: – Если с тобой буду согласна, то я всё ещё тебя поддержу. Мои шансы невелики. Шанс был действительно отвернуться от трещин и уйти дальше. – Ты всё равно не опускай руки раньше времени, – прожигая взглядом через затылок и смольные волосы, чуть громче, увереннее говорит Левин, – что бы там у тебя в лучшую сторону не поменялось. Вместо всех этих множества осколков нужна была хотя бы одна твоя поддержка, признание, возможно, это ещё действительно впереди, без отражения через зеркало – того, что позади. – Мне же нужен сильный, по одному духу, месту, методикам сильный соперник, – Максим себя на этих словах уверенно всё ещё себя держит, и Ангелина оборачивается, с более искренней улыбкой. – Твой триуфм, твоя гордость всё ещё с тобой, Макс. Хотелось бы пожелать тебе того же, чего и ты мне пожелал. Никакой обратки, ничего такого, поверь. Будто бы я никогда не была перед тобой честной. – Верю, Гель, верю, – Левин улыбается, не подходя ближе, давая возможность колдовке всё-таки уйти. Этот день, как и любой другой до этого – закончен. Зеркала в этом помещении, пусть много видели, но ни разу не содрогнулись, не затряслись перед этими невнятными попытками, перед тем, что ещё предстоит. – Если что – знаешь, как меня найти, – без воображаемого кем-то позади, в отражении или просто в словах Максима, подтекста, произносит Левин, заканчивая очередное продолжение, того самого, чего было якобы не сказано. – Может быть, колдун, всё может быть, – Ангелина усмехается, внятно кивая на прощание, выходит из гримерного, довольно целого и обширного зала. Что-то здесь по-прежнему останется, что-то здесь по-прежнему будет, как должно быть, не искажая реальность. Всё на поверхности, всё это давно ушло вперёд, всякие осколки давно потеряли смысл, если об этом обе стороны до сих пор признаются сами себе.