Рисуй

      Рейх рисовал очень красиво. Союз знал это ещё с тех лет, когда они оба были совсем молодыми странами, только-только ступившими на политическую арену. Огонь в глазах, куча амбиций и планов на будущее. Ариец горел своим увлечением, мог часами разговаривать на тему искусства и восхищаться картинами известных художников, мусоля каждый мазок краски на их холсте. Русскому казалось, что тот был создан, чтобы рисовать, вписать своё имя в мировое искусство, как тот же Ван Гог, Левитан или Айвазовский. Но для этого нужно было много времени, сил и терпения. У Рейха не было ничего из этого, впрочем, как и у самого Союза. Когда ты ещё совсем молодая страна, тебе нужно влиться в политическую конструкцию и поднимать своё государство с колен. Постоянные собрания, требующие обязательного присутствия, куча бумажной волокиты и налаживание отношений с другими, не особо-то и доверчивыми странами.       Но, несмотря на такую степень загруженности, Немец не остывал к своему увлечению. В единственные спокойные дни, когда дел было не так много и можно было спокойно вздохнуть, Рейх брал в руки блокнот размера А4, подарок СССР, кстати, и рисовал. Да, это были не такие полноценные картины, которые он писал раньше, но и он сам понимал, что времени теперь куда меньше. Союз заметил, что другу важен не столько масштаб, сколько сам процесс. Когда Рейх с головой уходил в пучины своей фантазии, не замечал ничего, кроме листка перед глазами, и слушал только тихий шорох грифеля, то становился совсем другим. Он полностью расслаблялся, узкие плечи опускались, черты его лица смягчались, а на губах мелькала еле видная улыбка. Словно это не он вчера взъерепенился на надоедливого Американца, скаля свои акульи зубы и пугая всех своим взрывным характером.       Коммунист, наверное, был единственным, кому выпадала удача наблюдать такого Рейха, и он открыто пользовался такой возможностью. Молча сидел и наблюдал за Немцем. Смотрел, как плавно движется тонкая кисть руки, выводя карандашом очередную линию, замечал, как иногда сосредоточенно хмурятся его аккуратные брови, и ловил взглядом редкие движения губ или мелькающий кончик языка в моменты раздумий над следующим штрихом.       Союзу хотелось навсегда отпечатать этот образ в своей голове и вспоминать в моменты особой загруженности на работе, с предвкушением ожидая следующей их встречи и возможности увидеть его новый рисунок.       Но потом пришла война. А вместе с ней и предательство, ударившее в самое сердце, словно раскалённый до предела нож. Четыре года жестокого кровопролития и жёлчной ненависти к тому, кем когда-то восхищался и дорожил. Единственным напоминанием о былой дружбе был только старый блокнот, который Рейх оставил у СССР за неделю до нападения на границы. Мужчина ненавидел этот кусок бумаги, его хотелось сжечь, но рука почему-то не поднималась. В тихие, бессонные ночи коммунист открывал его и под тусклым светом настольной лампы рассматривал каждый рисунок. Проходился взглядом по уже знакомым линиям, всматривался, каждый раз находил новые мелкие детали и пытался игнорировать тупую боль в груди от всплывающих воспоминаний, обещал себе всё-таки сжечь этот осколок прошлого.

Но он так и не сделал этого.

      Война закончилась. Вместе с ней закончилось и правление Нацистской Германии. Рейха заставили принять своё поражение и подписать капитуляцию. Пока союзники открыто радовались и злорадствовали (хотя злорадствовал скорее только Америка), Союз не отрывал единственного глаза от сидящего в углу комнаты нациста. Тот сидел сгорбившись и будто стал ещё меньше, потухшие серые глаза неотрывно смотрели в пол, лицо осунулось, и черты стали ещё острее, а потрескавшиеся губы были сжаты в тонкую линию. Немец явно сдерживался, чтобы не огрызнуться на этого язвительного американца, но понимал, что сейчас совсем не в том положении, чтобы скалить зубы. Русский и так с трудом вырвал для него право на жизнь, хотя самому хотелось прибить эту псину прямо тут. Простая жалость не дала этого сделать, чтоб её.       Вместо расправы коммунист молча сверлил его взглядом и гадал: мучает ли его совесть за эти жуткие четыре года или его сердце окончательно очерствело, и он просто жалеет, что не смог убить больше?       СССР не знал ответа и вряд ли когда-то узнает, потому что видит перед собой совершенно другую страну, не знакомую его глазу. И только рисунки из старого блокнота хранят в себе воспоминания и образы того, кто их когда-то нарисовал под восхищённый блеск янтарных глаз.       Шли годы. Мир постепенно оправился от войны и жил дальше, пока Нацистская Германия была отправлена на каторгу по решению стран-победителей. На место арийца пришёл его молодой сын, Германия, ещё совсем юный, младше даже собственного отца, когда тот стал страной. На его молодые плечи свалилась куча проблем: разваленное государство, политические конфликты и очень настороженные страны. Кто знает, может, он такой же, как его предшественник?       Коммунист с сочувствием наблюдал за всем этим. Он знал ФРГ, когда тот был ещё совсем маленьким. Будущий наследник был совсем другим. От Рейха ему достались только внешние черты и такие же акульи зубы, но не характер.       В этой ситуации Совету оставалось только поддерживать неокрепшую страну и защищать от выпадов других стран, ловя на себе осуждающие взгляды. Союзу было плевать на них, его и самого не очень-то любили, особенно Америка, но и авторитет у него был немаленький, и связываться со своенравным русским мало кто хотел, поэтому затыкались.       С Германией на тему Рейха они практически не разговаривали. СССР только раз спросил у него, злится ли он на отца. Но тот ответил скомкано: он скорее сильно обижен, чем зол. После этого они о нём больше не говорили и старались не вспоминать.       Как бы Союз ни мечтал, каторга Рейха не могла длиться вечно, поэтому, когда двери в зал собраний открылись, замолкли все, даже неугомонный пендос.

Все взгляды были прикованы к единственной фигуре, стоявшей на пороге.

      Идеально выглаженная форма, фуражка с орлом и холодный взгляд серых глаз. Союз подметил, что внешне Нацист не изменился: как всегда с иголочки и ровный как струна. "Может, он характером поменялся? Всё-таки столько лет провести в тюрьме на исправительных работах не каждый вынесет". В тишине зала собраний раздался едва слышный мечтательный вздох.       "Ни хрена эта фашистская рожа не изменилась. Всё такой же наглый, нелюдимый и агрессивный. Ему только дай волю разжечь новый конфликт во время собрания", – СССР даже не удивлялся. Рейх, может, и был ранимым в каком-то плане, но всегда оставался непробиваемым для остальных. Впрочем, как и сейчас, создавалось впечатление, что наказание никак не повлияло на его гадкий характер.       С возвращением Арийца на собраниях стало куда шумнее, до такой степени, что Великобритания чуть ли волосы на голове не дёргал, пока Америка и несколько других стран снимали всё на телефон. Немец и Русский постоянно цапались друг с другом: крики, ругань, один раз даже стул полетел в эту акулью рожу, но тот, зараза, увернулся. Один косой взгляд мог пустить искру новой партии отборных немецких и русских ругательств. Союз не мог понять происхождение такой резкой злости внутри себя. Ему уже шестой десяток, и казалось, что последствия войны и предательства давно отступили. Но почему-то мужчина постоянно вёлся на эти глупые провокации как со стороны Рейха, так и собственного сознания. Давно тлеющий уголёк обиды резко разгорался в бушующий пожар и съедал Советы изнутри. Под его влиянием коммунист сжимал кулаки до хруста суставов, желая хорошенько вмазать по этой зубастой роже, но сдерживался только из уважения к Германии, который во время их перепалок молча смотрел в стол. "И не стыдно этому грёбаному фашисту вести себя так перед собственным сыном? Он соизволил поговорить с ним хоть раз после возвращения из тюрьмы? Или его собственная гордость была выше даже его собственного роста настолько, что не подумал извиниться хотя бы перед единственным родным человеком?" – Ты беспросветный и непроходимый невежа, Union! – Рейх рычал, скаля острые зубы. – Это я невежа? – Русые брови взлетают вверх от возмущения, пока обида и злость с новой силой подкатывали к горлу. – Да ты на себя посмотри, рожа нацистская! В отличие от тебя, моя страна всё ещё существует, и я не канул в лету, как некоторые! – Союз зло крикнул и стукнул по столу так, что некоторые из присутствующих испуганно дёрнулись. – Радуйся, что ты вообще жив ещё. Если бы я тебя тогда не пожалел, твой зад бы уже давно на британский флаг порвали! – А я не просил тебя спасать меня, dummer Kommunist! – Ариец подскакивает со своего места. – Это не жалость, UdSSR, а твоя трусость. Раз я тебе так ненавистен, то почему ты не избавился от меня, когда была такая прекрасная возможность? – Он едко ухмыльнулся, совершенно не обращая внимания на прикованные к ним взгляды. – Да ты… – Ярость вспыхнула в янтарном глазу, и Союз сам не заметил, как произнёс следующее: – Просто ты слишком ничтожный, чтобы дарить тебе такую высокую награду, как смерть. Ты такой же пустой и ничего не представляющий из себя, прямо как твои глупые и никому не нужные рисунки, художник хренов!       В зале собраний повисла звенящая тишина. Собственные слова отозвались в груди колючим холодом, и что-то с тяжестью ухнуло вниз живота. СССР моргнул. Осознание сказанного ударило словно молотом, и всю злость как ветром сдуло, оставляя только противный и холодный комок в горле.       Рейх выпрямился. Союз даже не успел что-то сказать, как тот стянул фуражку на лицо, скрывая свои глаза от чужих. Губы сжались в тонкую линию, и от былой ухмылки не осталось и следа, словно лицо Немца резко окаменело. – Haben Sie einen guten Tag, – говорил тихо, но достаточно громко для такой тишины. Развернувшись на каблуках сапог, он прямым шагом покинул зал собраний.       Русский смотрел ему вслед и в мыслях ругал себя за такую тупую привычку говорить раньше, чем подумать. "Мне всегда нравились твои рисунки", – хотелось крикнуть, чтобы Фюрер точно услышал, но было уже слишком поздно. Вместо этого мужчина с тяжёлым вздохом повернулся обратно к столу: собрание надо продолжать. – British flag? – Тишину разорвал озадаченный голос Британии.       После того инцидента Рейх не появлялся на собраниях ещё две недели, сославшись на плохое самочувствие. А когда вернулся, то вёл себя так, словно ничего не произошло. Коммунист подметил, что тот стал заметно тише, иногда, конечно, мог подлить масла в огонь во время разных дебатов на собрании, но до ругани и скандалов больше не доводил, а только бросал на Союза редкие взгляды из-под фуражки и молча смотрел. Он честно пытался игнорировать их, но иногда всё же автоматически переводил взгляд на серые глаза. Оба молчали, смотрели друг на друга и пытались что-то найти в глазах друг друга. Советы находил в его глазах лишь пустоту и едва уловимое сожаление. Оно мелькало там настолько быстро, что Союз думал, что ему это мерещится.

Может, внутри этого холодного и агрессивного Нациста всё же остался тот Рейх, который так любил рисовать?

      Девятое Мая. День Победы был чуть ли не самым главным праздником на территориях бывшего СССР, но чтимый и по сей день во всех государствах, его бывших республиках. После декабря тысяча девятьсот девяносто первого года Союз был вынужден уйти в отставку и передать бразды правления своим детям, уже как самостоятельным странам. Советский Союз перестал существовать как полноценное государство, но оставался его воплощением, наступила эдакая пенсия.       Чуть ли не с самого утра Союз отвечал на звонки и принимал поздравления от своих детей, бывших союзников и дружественных стран. Даже Америкашка позвонил.       Некоторые присылали ему небольшие подарки и букеты гвоздик в дань уважения. Самый большой букет он, наверное, получал от своего отца, Российской Империи. Старик мог тоже позвонить, но был слишком старомоден, и вместе с букетом обязательно шёл конверт с царским гербом. Может, отношения у них и были так себе из-за разных политических взглядов, но как сыну ему было приятно читать написанное от руки письмо с поздравлениями.       Ближе к обеду приезжали четверо его детей: Россия, Беларусь, Украина и Казахстан, тоже заваливали отца очередными цветами и гостинцами с родины. Стол накрывали они сами, оставив виновника торжества отдыхать. Редко когда собиралось полное семейство, после развала его страны все его дети с головой были погружены в работу и разбрелись кто куда. СССР не винил их, сам был таким, поэтому был рад и простому звонку от кого-нибудь из отпрысков.       Праздновали они как всегда допоздна, шумно и весело, впрочем, как и всегда. Посмотрели парад по телевизору, Украина с Россией в очередной раз поцапались как брат с братом, запустили салют, который купила Беларусь, и в завершении попили чай с баурсаками, которые приготовил Казахстан.       Союз предлагал им остаться у него на ночь, чтобы не ехать в темноте, но детям нужно было на следующий день на работу, а добираться от его дома было слишком долго. Закрывая дверь за последним из детей, коммунист выдохнул и чуть улыбнулся, это был насыщенный день.       По-хорошему, нужно бы идти спать, но желания особого не было, поэтому русский решил скоротать время за ещё одной чашкой чая и доесть оставшиеся баурсаки. Заливая заварку кипятком, Союз думал. И думал он о Рейхе, как он? С уходом в отставку Советы стал посещать собрания не так часто, теперь это стезя России, и немца он стал видеть гораздо реже. Со временем бушующие эмоции злости и обиды поутихли, СССР, можно сказать, отпустил эту ситуацию и был бы даже рад пообщаться с арийцем как с давним товарищем, а не бывшим врагом. Но тот вряд ли этого захочет, особенно после тех слов, за которые коммунист всё ещё ругал себя.       Раздался громкий стук во входную дверь и вытянул мужчину из раздумий. Союз моргнул и посмотрел на часы, половина двенадцатого ночи. Может, кто-то из детей что-то забыл?       Открывая дверь, русский ожидал увидеть как минимум Россию, но стоящий за дверью человек точно был не им. – Hallo, Union, – Рейх тихо поздоровался, смотря на удивлённого коммуниста из-под фуражки. – Обычно ты приходишь утром, – и снова ляпнул не подумав. Тонкие брови нахмурились, губы поджались, и фюрер уже развернулся, чтобы уйти, – Стой, стой, прости, – Союз взял бывшего врага за локоть и потянул в дом, сдерживая рвущуюся на губы улыбку, – Я не специально, проходи.       Отойдя чуть в сторону, мужчина дал Рейху место, чтобы снять уличную одежду. Тот тихо вздохнул, видимо смирившись со своей участью, и стал раздеваться под изучающий взгляд Совета. – Может, тебе чаю налить? – Союз потёр шею, в воздухе физически ощущалась повисшая между ними неловкость, поэтому русский пытался хоть как-то её разбавить.       Рейх посмотрел на него и молча кивнул, снимая свою фуражку и вешая её на крючок. Коммунист ушёл и стал греметь посудой на кухне, а ариец тихой поступью прошёл в просторную гостиную, где горел камин. У Союза был большой дом, с двумя этажами и кучей комнат, чтобы вместить его пятнадцать детей и каких-нибудь гостей.       Сев на старый советский диван, мужчина вздохнул. Он чудом заставил себя прийти сюда и теперь ощущал сильное напряжение во всём теле и подавляющее желание уйти. Но не мог, давящий на плечи груз был настолько велик, что даже его хвалёная гордость прогнулась и вынудила прийти в дом старого врага. На столик перед диваном опустилась дымящаяся кружка с чаем. – Сладкое предлагать не буду, помню, что ты его не особо любишь. – Danke, – фюрер кивнул, проследил взглядом за Союзом и мысленно напрягся, когда тот сел рядом. "Слишком близко…", в случае чего он был готов защищаться.       СССР откинулся на спинку скрипнувшего дивана и сделал первый глоток, наблюдая, как рядом сидящий немец нервно заламывал пальцы. Сделав ещё один большой глоток и вздохнув, русский поставил кружку в горошек на стол. Он уже хотел начать говорить, но Рейх перебил его: – Прости меня, Союз, – фюрер опустил голову, смотреть Совету в глаза сейчас было для него сродни пуле в голову.              Русский поднял брови и удивлённо моргнул. Сердце пропустило гулкий удар, ему сейчас это не послышалось?       Тем временем Рейх продолжал говорить, слова, которые раньше он позволял себе произносить в голове, спустя столько лет наконец вырывались наружу: – Прости за эту войну, жажда власти настолько ослепляла меня, что я позволил себе пойти на предательство. Du был прав на мой счёт, гордость оказалась куда выше моих человеческих качеств. – Ариец тяжело вздохнул и закрыл глаза, готовясь принять любой ответ от русского на его слова: крики, смех, да даже удар был готов принять, всё равно часть груза наконец свалилась с него.       Широкая ладонь легла на плечо, и Рейх уже был готов принять удар, но… – Я давно простил тебя, Рейх. – Немец распахивает глаза и поворачивает голову, в изумлении смотря на Союза. На его лице нет злости, нет издёвки в янтарном глазу. Наоборот, русский смотрит на него с такой теплотой, что у арийца всё болезненно сжимается в груди. – Ты должно быть шутишь, – Рейх нервно смеётся, – Не мог ты меня простить. Dummer Kommunist, я столько вреда нанёс твоей стране, тебе, да ты глаза из-за меня лишился! – Мужчина всплескивает руками, эмоции начинают бить через край, ну не может этот русский быть настолько простодушным. – Ну, не ослеп же, – Союз спокойно пожимает плечами, с лёгкой улыбкой наблюдая за эмоциональным немцем, – Второй глаз цел, зрение у меня хорошее, поэтому потеря глаза меня не особо беспокоит. – Союз делает последний глоток чая и смотрит на осевшие на дне чашки чаинки, пока Рейх бессильно откидывается на спинку дивана. – И давно ты меня простил? – Ну, примерно уже как лет десять, – серые глаза вновь распахиваются от удивления, – Просто я подумал, что нам, странам, свойственно такое, у нас есть возможность и каждый пользуется такой возможностью как хочет. Мы с США чуть не устроили ядерную войну, представляешь, сколько жертв бы было? В сотни раз больше, чем в нашей с тобой. А ты воспользовался всеми возможностями сразу и одновременно, полмира чуть не перелопатил. Я был очень зол на тебя, в какой-то момент даже ненавидел и хотел убить, признаюсь честно. – От этих слов Рейх немного ёжится и по спине пробегает холодок. – А почему тогда простил? – охрипшим голосом спрашивает и щурит серые глаза. – Да потому что глупо это, Рейх, – СССР вздыхает, – Мы бессмертны, наша жизнь может длиться вечно, если, конечно, сосулька с крыши на голову не свалится. Я большую половину своей жизни злился на тебя и ненавидел, а потом устал от этого, ни твоей, ни моей страны уже не существует, а мы с тобой есть, просто как их воплощения и часть истории. Я устроил революцию против собственного отца и ничего, нормально общаемся. И все к тому же заслуживают второй шанс, ты тоже, не так ли? Ты ведь не ради прикола извиняться пришёл? – Иногда ты пугающе умён, Union, – Рейх усмехнулся, немного подуспокоившись от такого длинного и рассудительного монолога. От его слов по комнате разнёсся басистый смех Совета, заставивший чуть улыбнуться и самого фюрера. – Ну, наверное, поэтому я выиграл эту войну? – Русский весело подмигивает арийцу и встаёт с дивана, пока тот закатывает глаза на этот глупый подкол. Союз не меняется. – Пойду постелю тебе в одной из комнат, в такой темноте всё равно до дома не дойдёшь, да и поздно уже, – Советы поднимается по лестнице и скрывается на втором этаже.       Рейх выдохнул, не так он представлял себе эту встречу. Но от этого даже стало как-то легче, появилась малая надежда на нормальное будущее, которое он не закончит самоубийством. – Die Welt ist verrückt geworden, – шепчет про себя немец и лениво скользит взглядом по уже догорающему камину. Серые глаза резко останавливаются на до боли знакомом чёрном блокноте, который стоял на полке камина. По телу пробегают колючие мурашки, тело начинает немного потряхивать. Поднимаясь под тихий скрип пружин, мужчина на не гнущихся ногах подходит и берёт блокнот в мелко задрожавшие руки. Под пальцами сразу чувствуется знакомая текстура, немного шершавая и приятная на ощупь. Углы были потёрты от времени, словно его часто брали в руки, но для своих лет он сохранился отлично.       Фюрер слышит, как быстро бьётся его сердце, пальцами он аккуратно откидывает обложку и смотрит на свой собственный рисунок, рассматривает так, словно видит его впервые. Страницы уже пожелтели от времени и казались такими хрупкими, что Рейху было даже страшно дышать на них.       Его плеча касается чужая рука, немец поворачивает голову и с немым вопросом смотрит на стоящего позади Союза. Тот слегка хмурит русые брови, взгляд опускается на блокнот в руках Рейха. – Я хотел сжечь его, – честно признаётся русский, – Но рука никак не поднималась, поэтому оставил, как память.       Ариец поджимает губы и коротко кивает, отворачивается, перелистывает страницу. – А как же те твои слова? – Спрашивает охрипшим от волнения голосом, – Ты ведь сам сказал… – Я так не считаю, ни в коем разе, – твёрдо заявляет коммунист, перебивая бывшего врага, – Мне всегда нравилось, как ты рисуешь, тогда я ляпнул сгоряча, прости. – Мужчина вздыхает и трёт переносицу.       Рейх слабо улыбается и закрывает блокнот, аккуратно ставя его на место. – Ты, кстати, продолжаешь этим заниматься? – Nein, – коротко отзывается ариец, и СССР кивает, по интонации понимая, что тот не хочет говорить на эту тему. – Ну раз так, то пора ложиться на боковую, твоя комната справа от лестницы, одежду сменную я положил, если вдруг надо.       Немец поворачивается к коммунисту и смотрит в единственный глаз, впервые за долгое время подмечая, как красиво смотрится янтарь. – Danke, Союз. За всё. – Мужчина разворачивается и идёт к лестнице, чувствуя жар на щеках. – Постой, – голос Совета останавливает его, и Рейх озадаченно поворачивается, – А перед другими странами ты тоже извинился?       Ариец возмущённо вскидывает брови, – Was? Nein! Сдались мне эти индюки надутые, больно много чести! – Немец отворачивается и стремительным шагом поднимается по лестнице, что-то ворча на родном языке.       Союз довольно улыбается и, забирая чашки со стола, уходит на кухню. Это всё тот же Рейх.

***

– Пап, – тихий голос России вырывает Совета из нахлынувших воспоминаний. Как долго он так сидел?       Оглядев скучающие на собрании страны, мужчина вопросительно смотрит на сына. Тот лишь молча кивает в сторону сидящего рядом с коммунистом Рейха, и Союз поворачивает к нему голову.       Фюрер сидел сгорбившись, одной рукой он крепко держал запястье Союза, а второй усердно рисовал гелевой ручкой на тыльной стороне его ладони. Только сейчас СССР заметил, в каком неудобном положении находится его рука, оказавшись в плену Немца.       Ещё раз пробежавшись взглядом по всем присутствующим, мужчина понял, что им уже как-то всё равно на такое поведение арийца. Привыкли. Союз тоже уже привык.       С момента их с Рейхом примирения прошло два года. И за эти два года многое поменялось.       Первые месяца два они примерялись друг к другу, налаживали контакт и узнавали много новых вещей, которые произошли с ними за всё это время. По началу Немец оставался ещё немного дёрганым и недоверчивым, но регулярное общение с русским в итоге дало свои плоды. Фюрер успокоился и стал более открытым перед Союзом, что не могло не радовать.       Ещё через месяц изменения в их поведении друг с другом начали замечать и другие страны. Если раньше с их стороны исходила только громкая ругань или напряжённое молчание, то теперь можно было услышать перешептывания и тихий смех. Это ужасно раздражало культурного до мозга костей Великобританию и удивляло остальных. Но им двоим было уже как-то фиолетово на них, они всё равно сидят тут, считай, просто так.       С течением месяцев они начинали проводить всё больше времени вместе. Частые прогулки без какого-либо повода, походы на различные художественные выставки по выходным и тихие вечера в доме Союза. Казалось бы, обычные, хорошие дружеские отношения после долгого отсутствия общения, что такого?       Но как тогда объяснить то, что от по-настоящему искренней улыбки Рейха сердце Союза начинало биться в разы быстрее? Русский начинал замечать за собой этот факт всё чаще и чаще. Немца хотелось взять за руку и согреть постоянно холодные пальцы в своей ладони. Во время разговора СССР иногда просто не мог оторвать взгляд от серых глаз, в которых постоянно плясали хитрые черти.       Весь декабрь Совет провёл в смятении и самокопании собственных чувств, пока наконец не понял, в чём дело. После нового года Союз решился позвать Рейха на свидание.       "И весьма удачно". Союз усмехается про себя, наблюдая за тем, как Фюрер перешёл уже на его пальцы, чиркая ручкой. – Рейх, – мужчина тихо зовёт его. Собрание закончилось минут как пять назад, и все быстро разбежались, оставив этих двоих.       Ариец бросает быстрый взгляд на русского и только теперь замечает, что зал собраний опустел. Немец выпрямляется и слабо морщится от боли в пояснице, шикнув: – И сколько мы так уже сидим? – Ну, уже минут семь, наверное, – Союз пожимает плечами и разминает порядком затёкшую руку. – Не мог раньше мне сказать? – Недовольно хмурится Фюрер и встаёт из-за стола, отложив ручку в сторону. СССР встаёт следом, хмыкнув: – Не мог, ты ведь не любишь, когда тебя отрывают от работы. – Du weißt alles, – цокает Рейх и выходит из зала вместе с коммунистом. На талию Немца ложится широкая ладонь, а красной щеки касаются тёплые губы. – Ну, а как мне не знать, я ведь живу с тобой, – Союз довольно щурится, прижимая арийца ближе к себе. – Если что-то не нравится, можешь жить на улице, Besserwisser, – мужчина тихо шипит и несильно пихает Совета локтем в бок, вызывая у того волну смеха.       Телефон в кармане Союза пиликает, и мужчина умолкает, доставая гаджет. Это было короткое сообщение от Казахстана: "Всё готово".       По телу пробегают мурашки. Коммунист в спешке убирает телефон обратно, хватает Рейха покрепче и ускоряет шаг, чуть ли не таща его за собой: – Поехали быстрее домой. – Was ist passiert? – Рейх поднимает брови, удивляясь резкой смене темпа русского. – Скоро узнаешь, – коротко отзывается СССР и ухмыляется. Немец только озадаченно хмурится, от Союза можно ожидать чего угодно.       Примерно через полгода их отношений Союз кое-что заметил. Рейх снова начал рисовать. Первый такой случай произошёл, когда Союз решил просто ради интереса посмотреть книжку, которую Фюрер оставил на столике рядом с диваном. Когда он её открыл, то чуть не подавился бутербродом: титульная страница была полна разных образов людей, написанных карандашом. Видимо, это были герои самой книги, какими их представлял Немец. Совет потом ещё десять минут разглядывал каждый из набросков.       Следующим моментом стал вечер, когда они вдвоём заполняли бумажки, которые всучил им Британия. Мужчины не были в восторге от этого, но выбора не было, выслушивать английские недовольства хотелось куда меньше.       Они сидели в кабинете Союза уже битый час, а бумаг словно меньше и не стало. Тихо выругавшись, Рейх откладывает свои бумаги и молча уходит, что-то ворча под нос. Коммунист тихо усмехается и ставит очередную подпись, рука уже порядком устала от такой писанины. Невольно его взгляд цепляется за документы Фюрера. В пустых пробелах между предложениями он замечает то, чего там точно не должно быть.       Украдкой поглядывая на дверь кабинета, Союз берёт в руки один из листков и рассматривает мелкие зарисовки, которые явно были сделаны рукой Немца. Русский тихо смеётся, узнавая в некоторых из них самого Великобританию, тот, конечно, будет в восторге от этого. Мужчина с лёгкой улыбкой качает головой, просматривая другие листки, сердце трепещет даже от таких маленьких рисунков. Советы чувствует себя каким-то наркоманом, довольствуясь даже такими художествами от Немца. Положив бумаги на место, Союз продолжил работать, иногда тихо посмеиваясь.       Рейх рисовал везде, где ему вздумается. В книгах, на документах, на обычных салфетках, на стикерах для заметок и один раз даже на кухонном столе, ярко преобразив старую царапину.       В конечном итоге дело дошло до того, что Фюрер стал рисовать и на собраниях, открыто игнорируя всё, что там происходило. Звук чиркающей ручки, видимо, настолько довёл Британию, что в один из дней просто лишил Немца этой возможности, забрав листок и ручку с его места.       Но Рейх молча и без зазрения совести забрал их у СССР и продолжил рисовать, тот, впрочем, не особо сопротивлялся, со скрытым удовольствием наблюдая за этим немым цирком.       В итоге без листков и ручек сидели уже оба. Тогда Союз понял, что нужно что-то с этим делать, причём кардинально.       Коммунист, признаться честно, нервничал. Он готовил этот сюрприз для Рейха целый месяц, шифруясь всеми способами. –Может, всё-таки объяснишь мне, зачем мы так торопились, Union? – Немец сложил руки на груди, наблюдая за тем, как русский рылся в нижнем ящике своего стола. –Щас, погоди чуток, – СССР чуть нахмурился и наконец достал дверной ключ. –Пошли. – Прошмыгнув мимо стоящего в проходе арийца, мужчина взял его за руку и подошёл к соседней двери рядом с кабинетом.       Рейх дёрнул бровью, ситуация казалась ему всё более и более странной. Сам Союз весь последний месяц был каким-то странным, часто куда-то ездил, с кем-то созванивался и странно на него поглядывал. Фюрер чётко чувствовал, что тот что-то задумал, но не мог понять что. И сам от этого немного нервничал, хоть и старался этого не показывать. –Рейх, – Союз провернул ключ в замочной скважине и тихо выдохнул, глянув на хмурого арийца, – Если что, прости. – Мужчина надавил на дверную ручку и открыл дверь перед Рейхом, затаив дыхание.       Немец вздохнул и, сделав шаг в комнату, застыл на месте. Серые глаза раскрылись от шока и заблестели от восторга.       Когда-то гостевая спальня преобразилась и сейчас выглядела как мастерская настоящего художника. Свежеотремонтированная комната была заставлена новой мебелью, у левой стены стояли несколько холстов разных размеров, у окна расположился мольберт, а на стоящем в углу комнаты столе было разложено всё, о чём может мечтать человек творчества: кисти, восковые мелки, набор карандашей разной мягкости, акварели, гуашь и масляные краски вместе с палитрой. –Союз, это… – Рейх запнулся, потеряв дар речи от увиденного, в его голове даже и мысли не было, что Союз мог задумать такое. –Это всё для тебя, – СССР кивнул, оперевшись плечом о дверной косяк и сложив руки на груди. Что ж, видимо, его подарок пришёлся арийцу по вкусу, раз его глаза бегали по всей комнате, рассматривая её. –Ты вот это целый месяц от меня скрывал? – Немец повернулся к русскому, немного подрагивая от переполняющих его эмоций. –Да, пришлось делать все работы в моменты, когда тебя нет дома, – Коммунист усмехнулся, – И, опережая твой вопрос «Зачем ты это всё сделал?», отвечу сразу. Вот это всё, – Он обвёл комнату рукой, – Чтобы ты перестал ограничивать себя мелкими зарисовками где попало. У нас с тобой теперь куча свободного времени, Рейх, и ты можешь в полную меру заниматься тем, что тебе так нравится. Не так ли? – Союз поднял бровь и помахал разрисованной рукой.       Какое-то время Фюрер стоял как вкопанный и просто пялился на русского, пытаясь переварить всё происходящее. Сморгнув набежавшие слёзы, Рейх молча подошёл к Совету и крепко обнял, зажмурившись. Плечи предательски задрожали, когда родные руки опустились на талию и прижали к себе. –Я готов восхищаться всем, что ты напишешь, потому что каждый твой рисунок дорог для меня, прямо как и ты, Meine Liebe, – Союз поцеловал немца под ухом и улыбнулся, почувствовав слабый удар по спине. –Dummer Kommunist…

Конец