Солнце для других

— Да, спасибо, Яр — тараторит он, как обычно. — Люблю тебя! Ярик смеется в ответ, игнорируя его необдуманные и импульсивные слова. Легкая колющая боль, где-то далеко внутри груди нарастала все сильнее с каждым днем. Сколько раз были сказаны слова о любви, которые никогда не воспринимались всерьез? Он сбился со счета. Андрей закашлялся, тяжело втянул воздух и потянулся к физической кнопке микрофона, спешно отключая его. «Ты в порядке?» — доносится встревоженный голос Ярика из наушников, пока тот жмёт паузу на записи.  Не в порядке. Кашель становился только сильнее с каждым приступом, что юношу сгибало пополам. Хрип, вырывающийся из груди, не давал сделать глубокий вдох.

«Подсолнухи люблю. А что?»

Стучит в голове лишь одна фраза.

Подсолнухи, подсолнухи, подсолнухи…

Проклятые желтые лепестки, терзающие его уже не первый месяц, остаются на ладони вперемешку с кровью. Летний ветер ерошит его волосы, а в наушниках все также Яра ждущий ответа. В нос ударяет тошнотворный сладкий аромат – запах полей подсолнухов, яркого солнца и дорожной пыли. Голова начинает кружиться и в последнюю, как ему казалось, минуту – отпускает. В наушниках всё ещё слышен голос Яры, переспрашивающий, всё ли хорошо. Андрей молчит, сжимая окровавленную ладонь, и смотрит на горсть лепестков, которые вспыхнули в лучах заходящего солнца. Глаза судорожно бегают по вытянутым лепесткам, словно ища ответы. Ответ был ясен как день, но думать о нем не хотелось. Кнопка микрофона снова загорается зеленым. — Всё хорошо. — Наконец говорит Андрей, заставляя свой голос звучать ровно. Он вновь шумно вдыхает полной грудью и переводит все в шутку. — Наверное стоит начать принимать те таблетки от кашля снова… — Ну уж нет, давай без них, — Ярик смеется и продолжает запись. Единственной «таблеткой», которая могла бы его спасти был Яра. Андрей переводит уставший взгляд на окно, солнце почти скрылось за горизонтом, оставляя небо в полосах тусклого оранжевого света. Очередной болезненно тяжелый кашель настигает его и после записи, напоминая, что время на исходе. Юноша хватается за раковину пытаясь удержать равновесие от сокрушительного кашля. Боль в груди была настолько сильной, что в глазах темнело и в этой темноте был лишь один образ, который приносил и горесть, и радость одновременно. Он умирал. Умирал от любви в буквальном смысле этого слова. Умирал, наблюдая за очередными историями Ярика в другой стране, с чужими людьми. Счастливый и молодой, Яра расцвел, как только популярность настигла его. А Андрей все больше увядал. Подсолнухи росли внутри него, будто насмешка природы: яркие, живые, полные света, которого сам он был лишён. Их стебли, острые как лезвия, царапали изнутри, напоминая о том, что его чувства — не благословение, а проклятие. Он тянулся к Яре так же отчаянно, как подсолнух тянется к солнцу, даже если знает, что никогда не сможет коснуться его. Андрей поднимает взгляд на зеркало и морщится словно от отвращения. Бледная как снег кожа и темные синяки под глазами, потрескавшиеся губы и едва заметные впалые скулы. Андрей вновь зашелся кашлем, чувствуя, как новый цветок распускается в груди подбираясь все ближе к горлу. Сил уже не оставалось, и он опускается на холодный кафель. Андрей тянется к телефону и набирает сообщение, которое так и останется не отправленным.

«А я… Пионы люблю, Яр.»

Подсолнухи внутри были символом его любви. Они росли, цвели и умирали, потому что их солнце никогда не принадлежало им.