s'épanouir dans le chaos

***

Красивее всего цветок лотоса расцветает в самой глубокой и густой грязи.

      Комната тонет в шуршании простыней и тихих вдохах, дрожащих меж их губами. Обрамленные тусклым светом торшера, они жмутся ближеближеближе, пока мир вокруг меркнет и растворяется в удовольствии.       — Эндрю…       Жан запрокидывает голову, когда такие родные губы отрываются от его собственных и прижимаются к местечку под подбородком. Это приятно, до одури приятно: ощущать поцелуи и касания Эндрю, его вес на коленях и сильное желание, растекающееся по венам тягучим золотом. Жарким, как взгляд Эндрю; ярким, как само Солнце; необъятным, как вся Вселенная.       Обнаженная спина под его ладонями горячая и влажная после душа; кончиками пальцев Жан очерчивает каждую сильную мышцу. Эндрю в его руках до невозможного хрупкий и крепкий одновременно; он льнет ближе, грудь к груди, и Жан чувствует — господи, как же он чувствует — его клокочущее о ребра сердце. Сходящее с ума для одного лишь него.       — Жан, — дыхание жаром опаляет ключицы. — Я хочу тебя. Да или нет?       Взгляды пересекаются. Ореховая радужка в свете торшера отливает почти что золотом, и Жан совсем не возражает, чтобы утонуть в ней без остатка.       — Да.       Мир затихает; они смотрят друг на друга несколько бесконечно долгих мгновений, наполненных волнительным трепетом. Эндрю обнимает его лицо, большим пальцем оглаживая татуировку на скуле — не тройку, нет, уже нет, а перекрывающий ее цветок лотоса, символ свободы и нового начала, — прежде чем утянуть в новый, удивительно нежный поцелуй.       Они целуются медленно, осторожно, захватывая и тут же выпуская губы. Пробуя и исследуя, потому что теперь границы размываются, становятся неясными даже им самим. Жан ощущает себя на минном поле, где каждый шаг может оказаться последним, отбросить их далеко-далеко назад, в прошлое, задернутое пеленой боли и страха. Его руки замирают на талии Эндрю, и пусть ему хочется притянуть, прижать к себе и никогда не отпускать, он не смеет. Не смеет сорвать момент необдуманными действиями, даже если кончики пальцев покалывает от сильного желания. Не тогда, когда доверие между ними достигло своего апогея и теперь искрами витает в воздухе.       Ладони Эндрю, совсем небольшие по сравнению с его собственными, скользят ниже, к груди. Замирают на выученных наизусть шероховатостях шрамов и толкают, вынуждая откинуться на белоснежные простыни. В голове не успевает проскочить и мысли, потому что следом Эндрю ложится на него всем телом. Бедрами проезжается по ноющему возбуждению и впивается в шею поцелуями. Жан может только запрокинуть голову, подставляясь под ласки еще больше, и издать хриплый стон, от которого по позвоночнику Эндрю пробегает дрожь.       …Он не помнит точно, сколько времени понадобилось, чтобы дойти до этого момента, но отчетливо помнит каждый шаг. Шли месяцы; осторожные поцелуи сменялись уверенными касаниями. Первое «ты можешь касаться меня везде». Полное доверия «я согласен быть снизу» от Эндрю. Ответное «не сейчас, я пока не готов». Затем — попытка за попыткой, шаг за шагом. Взлеты и падения. Множественные фальстарты. Взрывающиеся в сознании минными осколками картины прошлого. Боль и исцеление.       Эндрю — воплощение несбыточной мечты. Глоток свежего воздуха после векового пребывания на зловещем океанском дне. Он идеален. Идеален со всеми потертостями и уродствами, со спрятанными в пыльных уголках сознания демонами, раздирающими нутро своими когтистыми лапами. Жан знает их имена. Знает, как никто другой, ведь эти же демоны скребутся и под его шрамами. Их нельзя приручить. Нельзя прогнать или захоронить в глубинах: уже очень давно они стали их неотъемлемой частью, с которой остается лишь научиться жить.       Воздух раскаляется сильнее с каждым поцелуем. Они сталкиваются зубами, ладонями бродят по телам, отстраняются и жадно хватают воздух ртами, потому что всего становится слишком много. Чувства переполняют, распирают, плещут через край. Они задыхаются. Задыхаются и отпускают себя, позволяя утонуть в искрящихся под прикрытыми веками всполохах.       Когда Эндрю отрывается от его губ и выпрямляется, Жан неосознанно тянется следом. Привстает на локтях и помутневшими глазами следит, как Эндрю роется в прикроватной тумбочке и вновь возвращается на бедра, взглядом скользя по выпирающему сквозь ткань штанов возбуждению и выше, долго и внимательно, отпечатывая образ в подкорках сознания.       И Жан смотрит в ответ. Смотрит, не смея шелохнуться, не смея сделать вдоха и отвести взгляда. Приглушенный свет золотом обрамляет лицо Эндрю, обволакивает полуприкрытые ресницы и растрепанные волосы. Вьющийся по левой ключице белесый ствол лотоса, переходящий в кувшинку на плече, отдает свечением из самых глубин — хвала золотым рукам Рене, набившей им это парное великолепие.       Он мог бы назвать Эндрю ангелом, но ангелы не доводят людей до клубящейся под кожей страсти; он мог бы назвать его демоном, но демоны не смотрят с такой щемящей, завораживающей нежностью в глазах. Эндрю — некто свыше. Некто неземной, потому что люди не могут быть такими. Они не могут взрастить солнце внутри себя, пройдя сквозь ад, не могут тянуться самыми кончиками пальцев с такой осторожностью, чтобы коснуться груди, прямо там, где под ребрами отбивает свой хлесткий ритм сердце, чтобы осознать.       — Эндрю? — выдыхает на грани слышимости, потому что теперь Эндрю кажется потерянным. Не верящим в реальность происходящего. Не верящим в собственное счастье.       Жан понимает его, как никто другой.       — Andrew, — он садится, не разрывая зрительного контакта. Горячая ладонь остается покоиться на его груди. Жан протягивает руку, чтобы зарыться ею в светлые волосы, пропустить пряди меж пальцев и губами прижаться ко лбу; невесомыми поцелуями коснуться скул, кончика носа, подбородка и замереть щека к щеке, опаляя кожу дыханием. — Tu es tout mon monde.       Судорожный вдох пронзает тишину и растворяется в гулком биении сердец.       — Tu ferais mieux de te taire, Jean Valjean, — шепчет Эндрю, и Жан просто не может не усмехнуться, потому что отчетливо улавливает смущение в его голосе.       — Tu sais que je ne peux pas. Surtout quand il s'agit de toi. Et je vais le répéter aussi longtemps que nécessaire jusqu'à ce que tu réalises à quel point tu es magnifique.       Губы Жана вжимаются во влажный висок. От Эндрю исходит персиковый шлейф шампуня, смешанный с его естественным, ни с чем не сравнимым запахом. Жан вдыхает его глубоко-глубоко, впуская в самое сердце.       Именно так пахнет дом.       — Ты невыносим, знаешь?       — Есть в кого, — Жан улыбается краешками губ и на всякий случай уточняет: — Все ведь в порядке?       — Все рискует быть не в порядке, если ты сейчас же не перестанешь нести свою околоромантичную чушь и не займешь свой чертов рот делом.       — О, ну раз ты настаиваешь…       Жан целует его, даже не пытаясь скрыть усмешки, пока подрагивающие пальцы Эндрю спускаются к завязкам его штанов и возятся с ними не совсем удачно, то и дело задевая вставший член — это становится невыносимой пыткой.       — Ты поиздеваться надо мной решил? — шипит, когда в очередной раз запястье Эндрю проходится по головке.       — Нефиг штаны на морские узлы завязывать.       — Да какие…       Жан опускает взгляд на шнурки и только теперь замечает, что действительно завязал их практически намертво.       — Putain. Это вообще можно развязать?       — Легче разрезать, иначе провозимся до утра.       — Мои любимые штаны… — вздыхает Жан, но не сопротивляется, когда в тумбочке Эндрю находит ножницы.       — Не думал, что ты настолько сентиментальный.       — Они удобные. А еще однажды ты капнул на них своим ужасным мороженым, пока сидел у меня коленях, и больше они не отстирывались, — он тычет пальцем в темное пятнышко на бедре.       В тот вечер их поцелуи отдавали смесью горького кофе и приторного мороженого — странное сочетание, но, несмотря на свою нелюбовь к сладкому, Жан был бы не прочь повторять это вновь и вновь.       — Беда-беда, проблема-проблема, — цыкает Эндрю, разрезая узел. — Добро пожаловать на свободу. Скажу по секрету, но без штанов ты смотришься куда лучше.       Жан мог бы фыркнуть и закатить глаза, мог бы стрельнуть в ответ чем-то колким, но… Он не делает ничего из этого. Внезапно его окатывает настолько щемящей волной нежности, что он просто не может — не хочет — сдерживать ее. Жан льнет лбом ко лбу, трется носом о нос и заглядывает в самые глубины ореховых радужек.       — Мне нравится, что ты стал таким открытым.       В первые разы, скомканные и сорванные, — но ни в коем случае не неудачные, — Эндрю вел себя очень зажато: хмурился, поджимал губы и вздрагивал от каждого неосторожного движения. Невероятно сложно привыкнуть к касаниям после долгих лет ада — Жан знает это не понаслышке. Это были отчаянные попытки вырвать собственные тела из лап чудовищ, чтобы передать в родные, исцеляющие руки.       — Снова много болтаешь, — щурится Эндрю, и Жан позволяет ему опрокинуть себя на постель.       Он вскидывает бедра, помогая избавить от остатков одежды, которая тут же летит на пол. Член тяжело бьется о низ живота; Жан обнажен, но не чувствует и доли дискомфорта. С Эндрю ему хорошо. Хорошо так, как не было еще никогда в жизни. Ведь его руки, загрубевшие от долгой борьбы, касаются с нежностью; язык, заточенный под язвительные колкости, вселяет веру; глаза, потухшие от неизмеримого количества боли, но горящие рядом с ним, дарят столько спокойствия, сколько не способно подарить ни единое слово в этом бренном мире.       Он — Жан Моро. Миньярд-Моро. Его место рядом с Эндрю.       Эндрю обхватывает основание члена и подушечкой ведет вдоль венки, до сочащейся предэякулятом головки. Большим пальцем смазывает белесую каплю. Легко и совсем невесомо, но этого оказывается достаточно, чтобы раскаленный до предела Жан содрогнулся и запрокинул голову, не сдержав хриплого стона.       — Господи…       — Ошибочка. Этот выдуманный бородатый недосвятоша больше по части Рене.       Жан давится воздухом; и без того красные щеки алеют еще сильнее, когда он переводит взгляд на руку, по-прежнему сжимающую член.       — Боже… Нам обязательно вспоминать ее, пока мы пытаемся заняться сексом?       — Боишься, что начнет икать и не сможет остановиться?       — Эндрю, молю, только не начинай…       Жан прячет лицо в ладонях; он точно не желает вспоминать ее в этот момент. Ни ее, ни кого-либо другого: этот вечер принадлежит лишь только им двоим, и ему хочется верить — так ужасно хочется верить — что ничто: никакие мысли, воспоминания и тревоги не разрушат их идиллию.       — Эй, Жан.       Эндрю мягко перехватывает его запястья и опускает на свои бедра. Позволяет. Жест до того доверительный и интимный, что на миг у Жана отнимает дыхание. Он сглатывает, заводя большие пальцы за резинку штанов; обнажает неспешно, не отрывая глаз от налитого возбуждением золота под трепещущими ресницами. И даже когда Эндрю оказывается на его бедрах совершенно нагим, он не опускает взгляд.       Жан знает, что можно. Знает, что для него границы расширены, что Эндрю желает его с той же сворачивающейся в тугой узел страстью. И он благодарен — правда безумно благодарен за каждую крупицу доверия, — но всегда состояние Эндрю для него будет превыше тела.       — Нервничаешь?              Эндрю прикрывает глаза, прислушиваясь к телу.       — Немного.       — Я тоже, — признается Жан. — Но я хочу, чтобы у нас все получилось.       В конце концов, они слишком долго претендовали на собственные тела. Боролись, переступая через себя, через запертых в сознании чудовищ, обжигались, напарывались на ржавые штыри, но не останавливались. Пройдя сквозь адские муки, они заслуживают, наконец, распоряжаться собой и получать удовольствие.       Эндрю вкладывает смазку в его ладонь. Руками опирается о крепкие плечи, нависая, и Жану всерьез кажется, что вот-вот он вознесется от одного его вида. Жгучий румянец, припухшие губы, проколы в брови и ушах, россыпь бледных веснушек на плечах и отдающая блеском татуировка — Эндрю выглядит просто… Невероятно. Волшебно, прекрасно, невообразимо и еще миллионы, миллиарды эпитетов — но даже их не хватит, чтобы описать хотя бы малую часть его великолепия.       — Ты можешь начинать, — шепчет Эндрю, и жар разгорается в их телах вместе с трепетным поцелуем.       …Несколько раз Эндрю предлагал ему быть сверху — столько же раз Жан откладывал этот момент. Он не был готов переступать черту. Это был страх, самый настоящий страх навредить, неосознанно всколыхнуть вшитые под кожу травмы и утопить в прошлом. Ни за что на свете он не причинил бы Эндрю боли, но тревога все равно разрасталась в груди, ледяными змеями оплетая сердце.       Каждый раз, когда дело заходило дальше пылких поцелуев, в сознание против воли прорывались воспоминания. Никакая амнезия не способна стереть высеченные в подкорках памяти доклады ублюдочного Пруста, статьи о Дрейке и раздающееся над ухом «читай снова, с самого начала». Жан знает и помнит эту боль каждой клеточкой своего истерзанного тела. Видит весь тот животный ужас, с которым Эндрю подрывается с постели по ночам, все те разрушительные панические атаки, когда даже он, Жан, кажется врагом.       «Я не хочу напоминать тебе о них», — выдавил однажды он на грани отчаяния. Все те монстры, гнилостные насильники, которых Эндрю когда-то искренне считал семьей — все они были огромными, чудовищно громадными по сравнению с крохотным ребенком. Поэтому Жан ненавидит свой рост. Ненавидит, что так походит на них одним своим телосложением, что, вскакивая по ночам, Эндрю в ужасе отшатывается от него.       «Ты — не они и никогда не будешь. Никогда», — ответил Эндрю тем же сорванным голосом, обнимая за скулы. Твердо, но так осторожно. Нутром Жан ощущал всю ту иррациональную вину, что клубилась в его груди: за крики и попытки отбиться после кошмаров, за неосознанно взрощенное собственными руками чувство схожести с ними.       Эндрю презирает вину, ведь она соткана из сожалений и стыда, а и то, и то — бессмысленно, но когда дело касается Жана, он бережно берет его ладони в свои, заглядывает в глубины серых глаз и шепчет искреннее «прости».       — Жан?       Слабый голос вырывает из мыслей. Жан вздрагивает, отстраняясь; ореховые глаза вглядываются в его лицо с неподдельной тревогой.       — Ты замер и задержал дыхание, — поясняет Эндрю так медленно, будто он плохо понимает английский. — Ты здесь?       Светлые брови сведены к переносице, и это настолько не идет ему, что Жан даже не думает, когда большим пальцем разглаживает некрасивую морщинку.       — Просто задумался. Извини.       — Тебе не за что извиняться. Мы не будем продолжать, если ты не готов.       Мягко, без упрека, совсем наоборот — понимающе и утешающе. Так, как умеет один лишь он. Жан приподнимается на локтях, носом утыкаясь в перекат сильного плеча.       — Я готов, — тихо, но уверенно, губами едва-едва касаясь бледных веснушек. — Правда готов. Это просто… Мысли. Ça va, Andrew, vraiment.       Пальцы Эндрю зарываются в его волосы, путаясь в непослушных кудрях; мимолетно он думает о седине, которую пора бы уже, наконец, закрасить, но все мысли испаряются, стоит только губам приземлиться на его макушку.       — Ça va.       Жан выпрямляется, спиной опираясь о мягкую обивку изголовья, так, чтобы Эндрю полулежал на нем. Родные руки обвивают шею; Эндрю прислоняется грудь к груди, сердце к сердцу, пряча лицо в выпирающих ключицах.       Именно так ощущается доверие. Трогательно, тепло, тихо и так громко одновременно. Оно обволакивает собой все нутро, разжигая пламя: не буйное, нет, совсем нет. Согревающее. Оживляющее и исцеляющее все раны, несущее свет в самые потаенные уголки души.       Жан прикрывает веки; носом ведет от скулы к виску, ладонями скользит по спине, собирая незримую дрожь: от очаровательных ямочек на пояснице до затылка, по бокам, легко и не щекоча. Эндрю отзывается на каждое касание, льнет ближе, жарким дыханием опаляя шею. Совершенно искренне и позволяя себе наконец быть собой.       Жан выдавливает смазку щедро, не жалея. Знает, сколько нужно: в прошлые разы они уже пробовали пальцы, и вид разомлевшего, цепляющегося за простыни Эндрю навсегда отпечатался в недрах памяти.       Возбуждение струится по венам с каждым движением губ по его шее. Эндрю вытворяет нечто невообразимое. Целует мокро, шершавым языком обводит каждый шрам и неровность, посасывает кожу, оставляя следы, которые сойдут уже через пару минут, и никогда — никогда — не кусает. Жану хорошо. Так чертовски хорошо, что он запрокидывает голову и жмурится от прошибающего удовольствия, пока влажные от разогретой смазки пальцы касаются ягодиц и скользят вдоль ложбинки. Эндрю в его руках замирает, дрожит совершенно трогательно. Предвкушает. Жан останавливается на рефлекторно сжавшемся колечке мышц, второй рукой придерживая поясницу. Подушечками кружит меж ягодиц; не чувствует, но знает: где-то там, под кончиками пальцев, рассыпаны мелкие шрамы — следствия чудовищного насилия и многочисленных разрывов. Такие же, как и у него самого.       — Ne tarde pas, Jean, — выдыхает Эндрю, посылая по коже тысячи мурашек, и Жан просто не может, не имеет права ослушаться.       Он вводит палец, не встречая особого сопротивления; на какой-то миг ногти Эндрю впиваются в его плечи сильнее, оставляя едва заметные лунки. Жан прекрасно помнит эти ощущения: непонятно, ново, но так желанно.       — Andrew, regarde-moi.       Эндрю вскидывает голову, глядя на него из-под прикрытых век. В ореховых радужках — туман, темнеющая от возбуждения поволока, в которой нет и доли сомнений. Лишь полная решимость и завораживающая искренность чувств. Румянец стекает от кончиков ушей до скул и ниже, пятнами покрывая шею и веснушчатые плечи. С приоткрытых, влажных от долгих поцелуев губ срывается учащенное дыхание, и соблазн скрасть его столь велик, что Жан просто не может сопротивляться, приникая к Эндрю вновь.       Он растягивает его неспешно, пока поцелуи становятся все более жадными и тягучими, с привкусом чего-то неизведанного, но до одури манящего. Наслаждение, о котором они когда-то не могли даже подумать, теперь накатывает и кроет целиком, не оставляя места для здравых мыслей.       Эндрю. Только Эндрю. Только его губы и взгляды, судорожные вдохи и крепкие руки, жар тела и необъятное доверие.       Только они.       В какой-то момент Эндрю становится особенно беспокойным: прячет лицо в изгибе шеи и замирает, дышит прерывисто, сжимает плечи сильнее. Удовольствие мешается со скованностью. Слишком непривычно, странно, и Жан понимает его состояние, как свое. Земля под ногами оказывается слишком шаткой; одно неверное движение — и они рухнут с огромной высоты.       Он вынимает пальцы и чистой ладонью скользит по покрытой испариной спине.       — Andrew, comment vas-tu?       — J'ai besoin d'un peu de temps pour m'y habituer, — смотрит в глаза и шепчет: — Je vais bien. Vous… Pouvez continuer.       Кончиками пальцев Жан смахивает слипшиеся от пота светлые прядки со лба и мягко прижимается к нему губами.       — Ça va.       …Проходит около пяти минут, наполненных прерывистыми вдохами и хлюпаньем смазки, когда Эндрю разрывает поцелуй. Призрачная ниточка слюны тянется меж их губами и лопается, прохладой оседая на разгоряченную кожу.       — Jean. Je suis prêt.       Ни разу до этого у них не выходило ступить дальше, и Жан сглатывает, стараясь унять зародившуюся дрожь. Он знает, что Эндрю чувствует то же. Это скользкая дорожка, сорваться с которой можно в любой миг, но, глядя в полные решимости глаза, Жан искренне верит: этим вечером успех будет за ними.       Шелест разрывающегося пакетика заставляет затаить дыхание. Он замирает, наблюдая, как Эндрю высвобождает презерватив и неспешно раскатывает по его члену. Его пальцы немного подрагивают, а брови снова нахмурены, поэтому Жан мягко перехватывает его запястье, привлекая внимание.       — Hé, je crois en nous.       Эндрю слабо кивает.       — Moi aussi.       Он обильно растирает смазку поверх латекса, ладонью проходясь от головки до основания. Возбуждение разгорается внутри с новой силой, и Жан закусывает губу, с трудом контролируя собственное тело. Хочется больше, больше касаний, ощущений, больше Эндрю, но он не может, не имеет права испортить момент неосторожными действиями.       Капелька предэякулята стекает на его живот, когда Эндрю подбирается ближе и берется за плечи. Поджимает губы, устраиваясь поудобнее, и просит:       — Jean, aide-moi.       Жан направляет свой член, второй рукой придерживая крепкое бедро. Он видит, как подрагивают ресницы Эндрю, дергается кадык и выступает капелька пота на виске. Весь мир застывает на тот миг, когда Эндрю осторожно насаживается и подается вперед, чтобы накрыть его губы своими и разделить момент на двоих.       Он опускается медленно, дюйм за дюймом, пока хватка на плечах становится все сильнее. Ладони Жана касаются его бедер невесомо, готовые подхватить в любой момент, и оба они замирают, когда жаркая теснота обволакивает его почти наполовину.       Господи…       Эндрю приостанавливает поцелуй, прислушиваясь к себе. Мгновение столь хрупкое, что, кажется, даже стучащее набатом сердце способно разбить его на мельчайшие осколки. Жан обретает голос только с третьей попытки, но его сорванного шепота хватает лишь на короткое «comment?».       Раз, два, три… — глухое сердцебиение отсчитывает тишину. Она сгущается, накрывает их куполом и давит на плечи ощутимым грузом. Эндрю не шевелится, дышит едва-едва, и очень стремительно леденящая встревоженность растекается в груди. Но прежде, чем Жан успевает сделать хоть что-то, Эндрю слабо шевелит губами:       — Jean?       Тихо, на самом выдохе, боясь рассеять момент и осознать себя в ином, полном ужасов месте. С чужими лицами и раздирающими на части руками. В его голосе столько надежды, что Жана пронзает почти физической болью.       — Oui, Andrew, c'est moi. Regarde-moi.       Эндрю плавно моргает и переводит взгляд на скулу; призрачное касание опускается на вытатуированный лотос. Подушечки прослеживают каждую аккуратную линию. Изучают. Упрочняют в памяти, замещая старые, кровавые воспоминания новыми. Позволяют Жану стать светом, разгоняющим весь укоренившийся мрак.       — Tout est bon, — выдыхает, но кому именно — остается вопросом.       Эндрю опирается о его плечи, перенося вес. Ладони Жана рефлекторно оказываются на крепких бедрах. Придерживают, не давая насадиться до конца: слишком рано. Родные губы тычутся в татуировку немного смазанно, оставляя мокрый след, и Жан слепо тянется навстречу, чтобы утянуть в осторожный, пробирающий до мурашек поцелуй.       Эндрю такой трогательный. Он движется неторопливо, мелко дрожит, жмется ближе до щемящего доверительно. Каждая клеточка, каждый дюйм их изломанных тел прилегают друг к другу так плотно, будто были созданы именно для этого момента. Чтобы исцелить, заполонить изуродованные уголки сознания цветущими лотосами. Вдохнуть жизнь. Жар разгорается где-то под ребрами и стремительно охватывает все тело. Они крадут судорожные вдохи друг друга губами, сплетают языки, отстраняются со звонкими причмокиваниями и тут же подаются обратно.       Трезвость мыслей тонет в наслаждении. Жан едва может контролировать собственные ладони, беспомощно скользящие по взмокшей спине. Хочется еще, больше, ближе, хочется вскинуть бедра и вжаться сильнее, но он не позволяет желаниям перенять контроль. Нет. Важен только Эндрю. Только его чувства и состояние, поэтому Жан делает все, чтобы подарить как можно больше удовольствия. Влажными поцелуями стекает к подбородку и ниже, и Эндрю подставляется, обнажает шею навстречу ласкам, жмурится и кривит рот, но вовсе не от боли. Губы мажут по нежной коже. Прихватывают бьющуюся жилку — Жан с упоением пьет учащенный пульс. Сладостная дрожь пробегает по позвоночнику Эндрю, и он шипит сквозь зубы, выгибаясь.       — Fétichiste…       — Tu ne t'es jamais plaint.       Мозолистые пальцы зарываются в кудри и несильно оттягивают, вынуждая запрокинуть голову.       — Mon tour.       Если его тело — карта, сплошь исписанная болью, то своими касаниями Эндрю расчерчивает поверх нее свою, новую — карту блаженства и доверия. Он не оставляет без внимания ни единого дюйма кожи. Шершавым языком ныряет во впадинку меж ключиц и размашисто ведет до острого кадыка. С особым трепетом целует каждый рубец и въевшийся след зубов, перекрывая былую жестокость искренней чуткостью. Даже самые рваные шрамы на теле Жана заливаются теплом под его огрубевшими, но такими нежными ладонями.       Хорошо. Господи, как же ему хорошо…       Эндрю застывает внезапно. Содрогается, ногтями впиваясь в его грудь; рваный вдох звучит оглушительно в повисшей тишине. Вмиг заледеневшее сердце останавливает свой ритм.       — Andrew?       Молчание.       Ему больно?       Страшно?       Что? Что не так?       Лед болезненно скручивается узлом где-то в желудке, когда дрожащие пальцы тянутся к подбородку и приподнимают лицо.       — And…       Жан не договаривает. Просто не может, потому что вид Эндрю выбивает всю почву из-под ног.       Это не боль.       Приоткрытый рот, зажмуренные глаза и надломленные брови, — выражение знакомое ему, как ничто другое: Жан заставал его во время близости, когда удовольствие бурно вскипало в крови Эндрю, грозясь вот-вот вылиться за край. Но теперь…       Теперь Эндрю не просто получает удовольствие — он поражается ему, как чему-то новому и совершенно неожиданному.       Это заставляет отмершее сердце Жана сделать почти болезненный кульбит.       — Tu es si fort… — шепчет с придыханием, с подступающим к горлу восторгом, потому что это действительно так. — Je suis si fier de toi…       Губы Эндрю дрожат, когда он пытается выдавить хоть слово. Что лишило его голоса: собственный шок или признание — Жан не знает, но позволяет себе вольность: ладонями обнимает его лицо, чтобы подарить поцелуй, тая́щий в себе всю невысказанную бурю эмоций.       И Эндрю отдается целиком. Плавится в его руках, как позабытое на июльском солнце мороженое, начиная двигаться в новом темпе. Сочащаяся головка вжимается в живот Жана и скользит, растирая капли предэякулята по дрожащему прессу.       …Влажно, горячо, тягуче, — происходящее кажется чем-то нереальным. Запредельным. Воздух вокруг плотный, совсем как знойным летом; они проплывают сквозь жаркую рябь, топят тишину в прерывистых вздохах, причмокиваниях и хлюпанье смазки.       Невыносимо хорошо.       Самообладание раскаленным песком выскользает сквозь пальцы, мчится электричеством в самый низ живота, и несвязное бормотание рвется из груди вперемешку со стонами:       — Tu es si … Andrew, mon Dieu, tu es comme ça… Putain, Andrew…       — Jean…       Эндрю обхватывает его скулы подрагивающими руками. Не отвечает, но его взгляд — мерцающее в полумраке золото, ближайший синоним благодарности и любви — говорит за него. Он впивается в Жана поцелуями почти лихорадочно, и Жан чувствует — о, как же он чувствует — бурлящую у самых краев магму.       Что Эндрю творит с ним, что творит, господи, что он творит-       ЭндрюЭндрюЭндрюЭндрю…       Эндрю.       В какой-то момент одна его ладонь стекает на затылок Жана, а вторая — еще ниже, обхватывая тяжелый член. Эндрю движет рукой рвано, стараясь подстроиться под собственный темп, но его ноги слишком дрожат.       — Andrew, je peux?..       — Oui. Oui, tu peux, — не просто ответ — просьба, и Жан подхватывает его под бедра, позволяя себе неглубокие толчки.       Они делят сумасшествие на двоих. Тонут в наслаждении, почти задыхаясь, растворяясь в новых ощущениях и тепле друг друга. Жмутся кожа к коже, грудь к груди, сердце к сердцу, не оставляя и доли пространства меж липкими телами.       Ближе. Ближеближеближе.       Это невероятно. Доверие, с которым Эндрю отпускает контроль и позволяет себе расслабиться, ощущать близость каждой клеточкой своего существа и чувствовать Жана. Его руки, губы, дыхание и жар.       Его, а не их.       Жан рушится головой на плечо, ртом хватая раскаленный воздух. Хорошо. Господи, боже, ему так хорошо, и дрожью сводит все тело, от пальцев на ногах и до самых кончиков волос. Он горит, сгорает заживо, атом за атомом, молекула за молекулой. В ушах звенит, удовольствие волнами охватывает тело, ощущения становятся слишком яркими, слишком острыми, и их много, так ужасно много, и это так… так…       Они кончают почти одновременно. Эндрю изливается на его грудь с задушенным вдохом, сжимаясь так крепко, что Жан не выдерживает: оргазм накрывает его мощным цунами. Сталкивает с огромной высоты, и он летит, рассекая воздух, пока тело напрягается подобно струнке, а под веками взрываются фейерверки.       А затем — белый шум и объятия неги.       …На то, чтобы осознать себя, у него уходит несколько долгих… минут? секунд? Жан не знает. Время перестает существовать, пока все его тело дрожит, а грудь вздымается от частого дыхания. Он чувствует себя бесформенной лужицей с булькающими в ней отголосками оргазма, и это… Потрясающе.       Эндрю растекается на его груди приятной тяжестью. Жан кожей впитывает его прерывистые вздохи и учащенное сердцебиение; член по-прежнему находится внутри, и именно это понимание заставляет плывущий разум выйти из спящего режима и впустить волнение.       — Эндрю?       — Мм-м?       — Как ты себя чувствуешь?             Эндрю отрывается медленно. Трясущимися ладонями опирается о плечи и выпрямляется, устремляя рассеянный взгляд вниз, на мокрые от пота и остывающего семени тела. Жан вскидывает руки, готовый помочь, но Эндрю справляется сам: его лицо напрягается, когда он осторожно опускается на смятые простыни в уже рефлекторном ожидании боли.       Но мгновение, два, три — ничего не случается, и тогда его выражение принимает иной, по-настоящему озадаченный вид.       И… Возможно, дело в повышенной эмоциональности после близости, а возможно, еще в чем, но вдруг нос начинает щипать, а в горле встает влажный ком. Жан видит это: недоверчивый взгляд, которым Эндрю скользит по собственному телу, его дрожащие ладони и осторожные ерзания по постели, чтобы убедиться в отсутствии дискомфорта. Не потому, что сомневается в Жане — потому, что попросту не знает другого.       Кажется, он даже слышит их — шокированные мысли Эндрю, медленно заполняющие все пространство беспорядочным роем.       …Когда-то у них не было абсолютно никакой веры в себя. Они жили так, как это диктовал отравленный демонами разум, и были слишком уничтожены, чтобы даже думать о близости. Теперь же они лежат бок о бок совершенно обнаженные — не только физически, — смотрят в потрескавшийся потолок невидящими взглядами и делят единое осознание на двоих.       Покров ночи расставил все по местам. Стал молчаливым свидетелем борьбы и отпечатал в себе каждый вздох и шепот. Это не конец. Они не выиграли войну, потому что невозможно выстоять ее против расколотой на части сущности и залечить шрамы, но они выиграли решающую битву. Переняли контроль над самими собой и смогли, наконец, задышать полной грудью.       Жан косится на прикроватную тумбочку. Где-то там, наравне со смазкой и презервативами, припрятаны зажигалка и вскрытая пачка сигарет. Он никогда не одобрял тягу Эндрю к никотину, но понимал его в нем нужду. Первые близости ему помогала переварить табачная и кофеиновая горечь, которую Эндрю медленно впитывал вместе с приятием произошедшего. В такие моменты он как никогда нуждался в уединении, и вряд ли этот раз станет исключением.       Именно поэтому Жан достает пачку и протягивает Эндрю, который смеряет ее долгим взглядом и качает головой. Это удивляет, но он не подает виду, тихо спрашивая:       — Мне уйти?       Простыни шуршат, и внезапно горячая ладонь накрывает его собственную. Сжимает кривые, сплошь покрытые шрамами пальцы несильно, но с крепкой уверенностью.       — Останься.       «Останься» — совсем как пару лет назад, когда он, разбитый вдребезги, попросил Эндрю быть рядом. И Эндрю был. Сидел подле всю ночь, оберегая от кошмаров, чтобы наутро прохладную тишину растопило твердое «я останусь с тобой».       «Останься» — потому что это тот этап, который они должны пройти вдвоем, даже если их взгляды не пересекаются, а мысли блуждают далеко-далеко в тернистом прошлом.       «Останься» — ведь если лотосы прорастают сквозь мутные воды вместе, то и расцветать они должны тоже — вместе.