Под твоей рукой

Держи свою погибель при себе,

Не отпущу — и ты не отпускай!

Нет времени противиться судьбе,

Нет времени опять тебя искать…

      Ветер гнал тяжелые тучи. Хэйтем чувствовал, что треуголка вот-вот сорвется с его головы, но продолжал подниматься вверх по холму. Он уже видел, что его там ждет.       Тело его ученика, окровавленное и обездвиженное, лежало на вершине. Неподалеку, все еще испуганно, ржала лошадь, на которой Чарльз собирался уехать.       С полчаса назад Хэйтем сказал ему, что занять пост Великого Магистра должен он. С полчаса назад Хэйтем отдал ему на сохранение амулет. С полчаса назад Хэйтем дописывал последние строки дневника, надеясь, что Коннор на него наткнется после того, как убьет его. С полчаса назад Хэйтем распрощался с жизнью, готовясь отдать ее в руки своему сыну.       Несколько минут назад Хэйтем сидел в своей комнате в глубокой задумчивости. Вот-вот наступит «час расплаты», о котором он сказал Чарльзу, вот-вот случится последний в его жизни бой. Смерть никогда его не пугала, и сейчас его тоже куда больше волновала необходимость перед ней драться со своим сыном, так еще и, впервые в жизни, не доводить дело до конца.       Однако время шло, пушки начали обстрел форта, а Коннор не появлялся. Не появлялись и люди, которых хотел отправить на помощь Чарльз…       Хэйтема пробрало, и он поднялся со стула, поскорее покидая крепость. Неужели Чарльз не успел?       Хэйтем попытался найти Чарльза где-то в завалах, однако потом услышал топот копыт. Это и привело его на холм.       Все хуже, чем было бы, угоди в Чарльза просто снаряд: у него распорото горло, а на шее нет амулета. Такой разрез, такой ширины и под таким углом, Хэйтем видел множество раз — это скрытый клинок. Значит, сомнений быть не может, убит он был рукой ассасина.       В последнем разговоре он обещал Чарльзу, что не даст Коннору его убить.       Ветер был холодным и жгучим, пробирающим до костей и колющим кожу. За спиной у Хэйтема громыхали пушки британского флота. А в голове была пустота, за исключением пока тихой мысли, которая должна была встать в ряд с другими причинами его многолетней бессонницы: он его подвел.       Треуголка все-таки сорвалась с положенного места и улетела куда-то в сторону, много раз ударяясь о сырую землю. Хэйтем оторвал взгляд от тела тамплиера и проследил за своей шляпой, пока та не остановилась, врезавшись в чужие сапоги. Хэйтем поднял глаза выше. Сапоги принадлежали Шэю.       У Хэйтема вдруг снова проснулись чувства. Если то, о чем он грешным делом сейчас подумал, окажется правдой!..       — Что ты здесь делаешь? — Холодно спросил он, не желая верить своим выводам.       Шэй медленно отшагнул в сторону, позволяя треуголке Хэйтема отправиться в дальнейшее путешествие, а затем сам прошел еще несколько метров, чтобы оказаться ближе к самой вершине холма, после чего остановился лицом к Хэйтему, не поднимая на него взгляд. Выбивающиеся из хвостика пряди нелепо щекотали лоб и щеки.       — В данный момент… Собираюсь честно принять свою судьбу.       Хэйтем наклонил голову набок и качнул ей, хмурясь — тот жест, когда на констатацию факта хочется ответить «нет», будто это слово изменит произошедшее.       — Что ты сделал?       Шэй вдохнул поглубже по одному бросая на землю пистолеты, а затем снимая с рук скрытые клинки.       — Я убил Чарльза Ли.       Хэйтем почувствовал, как что-то внутри резко дернулось сразу во все стороны, и стиснул зубы, не понимая, что за чувство, напоминающее злость, но все же не во всем с ней схожее, его охватило.       — Почему?       — Взял на себя право судить, чья жизнь ценнее, какая сколько стоит и ради кого можно жертвовать другими…       Шэй опустился на колени и положил на землю свой меч.       — Где амулет?       Шэй все-таки посмотрел на него, но не ответил.       Отсутствие ответа заставило Хэйтема заговорить повышенным тоном.       — Ты осознаешь, что ты сделал? Я приказал тебе не вмешиваться в это дело! Оно не имело к тебе никакого отношения! Как ты мог?       Как будто следовало спрашивать «Зачем ты это сделал?», но почему-то с губ Хэйтема сорвалось именно «Как ты мог?», как будто это было что-то личное. Наверное, потому, что он привык к предательствам, а это именно оно и было. Правда, кажется, впервые он задавал такой вопрос. Наверное, от неожиданности.       А ответа снова не последовало.       — Еще раз спрашиваю: где амулет?       — Не у меня.       — Он здесь?       — Можете обыскать.       — Ты знаешь, что я уже не об амулете, отвечай!       Шэй явно не хотел отвечать, но все же не смог молчать и дальше. Опустив глаза и выдохнув, он чуть тише ответил:       — Уехал за несколько минут до того, как пришли вы.       — Значит, ты помогал ассасину?       Ответа нет.       — Понимаешь ли ты, что тебя теперь ждет?       Шэй кивнул, смиренно глядя в землю.       Хэйтем положил руку на эфес меча, готовясь его достать.       — И никак не попытаешься воспротивиться своей судьбе?       — Ни за что на свете я бы не посмел обнажить свой клинок против вас, сэр.       Вот снова это чувство, будто внутри что-то тянется во все стороны, а теперь еще и рвется… Такое мерзкое чувство, хуже, чем неутихающая боль от раны в боку. Постучав пальцами по рукоятке, Хэйтем все же бросил затею с мечом и принялся заряжать пистолет. Так быстрее, так проще и так меньше боли.       — Одной из последних вещей, которые я сказал Чарльзу, было что-то о том, что меня уже ничего не ошеломляет… — Взводя курок, заговорил он. — Но, признаюсь честно, того, что ты станешь одним из тех, кто ослушается моего приказа… Я действительно не ожидал.       Убрав свободную руку за спину, а другую, с пистолетом, направив в сторону Шэя, Хэйтем помедлил еще несколько мгновений.       Пушки британского флота где-то сзади затихли. Похоже, Форт Джордж был окончательно разрушен… Или Коннор добрался до кораблей и приказал закончить обстрел. Так или иначе, тишина теперь нарушалась лишь завыванием ветра, шумом прибоя и звуками бьющегося за спиной плаща.       Медленной поступью Хэйтем двинулся вперед.       — Шэй Патрик Кормак, вы предали Орден Тамплиеров. Вы отказались от исполнения отданного вам приказа, помешали планам Ордена и способствовали смерти… — Он исправился: — Собственноручно лишили жизни действующего Великого Магистра Ли. Вы содействовали врагу и помогли ему снова заполучить один из важнейших артефактов. В связи со всеми совершенными вами преступлениями, вы приговариваетесь к смерти…       Дуло пистолета почти уперлось в лоб Шэя. Хэйтем совершил последний шаг, переступая через его меч, и теперь оставалось только выстрелить.       Шэй не боялся. Нет, конечно, сердце колотилось, как бешеное, а что-то глубоко внутри разума говорило, что надо бежать, пока жив, но он оставался неподвижен, зная, что никуда не пойдет. Не потому, что Хэйтем все равно догонит — а он, конечно, догонит, Шэй прекрасно знал, как хорошо Кенуэй всегда расправлялся с предателями Ордена — а потому, что не имеет права.       Подняв глаза, он встречает чужие, такие жестокие и пустые, но такие теплые и родные. Шэй так скучал по ним те долгие годы, что они не виделись.       Когда он только вернулся в Америку и разыскал Хэйтема, чтобы отдать шкатулку, разговор их поначалу не клеился, но затем, видимо, под давлением ностальгии о давно прошедшем, кратком времени, когда они были друг другу ближе любого другого человека, Хэйтем сдался и вывалил все, как на духу. О том, что у него есть сын, о том, что этот сын — ассасин, перебивший почти весь Орден, о том, что Хэйтем не может и подумать о его убийстве, о том, что ему придется выбрать, в общем-то, между Чарльзом и Коннором, между жизнью своего ученика-тамплиера и жизнью своего сына-ассасина, и он все еще не знает, что правильнее… Шэю, пусть сам он все еще не считал свой разум острым, не составило труда понять: Хэйтем собирается умереть, и переубедить его не удастся. Шэй разыскал Коннора, обещал помочь ему, помог составить план и поймать Чарльза, заставил того отдать амулет ассасину и сам же совершил убийство, чтобы у Хэйтема и мысли не возникло о том, чтобы мстить своему сыну за своего ученика. Освободить Хэйтема от этого ужасного выбора, который подкинула ему судьба.       Взгляд Шэя потеплел. В нем даже заиграл какой-то огонек.       Сомнений нет, Хэйтем не передумает, не позволит себе подвести разваливающийся Орден, не даст слабину снова. Вот-вот он надавит на спусковой крючок, а Шэй и выстрела-то не услышит, прежде чем перестать существовать. Зато последнее, что он увидит — его лицо.       Хэйтем в очередной раз ощутил разрыв чего-то внутри. Эти проклятые мягкие, преданные глаза. Как пустить между ними пулю?       — Что же у тебя за взгляд такой перед лицом смерти… — Говорит он, слегка морщась, и обходит Шэя, чтобы встать у него за спиной — иначе невозможно.       — Думаю, это зовется любовью, сэр.       На этот раз это «что-то» — Хэйтем теперь ясно понимает, что это его заледеневшее в последние годы сердце — дергается внутри с такой силой, что он чувствует порыв согнуться или сжаться. И порыв никуда не пропадает, а только усиливается, когда он заставляет себя поднять тяжелую руку и теперь упереть пистолет в затылок Шэя.       — Последнее слово? — Сухо, чуть громче ветра спрашивает Хэйтем.       Несколько секунд снова слышен лишь шелест волн. Шэй думает несколько мгновений и понимает, что слова уже тлеют где-то на языке, поэтому вдыхает носом и открывает рот.       — Когда-то, когда я был еще совсем молод, я оказался среди ассасинов, и мне сказали, что они «хорошие». Затем я стал задавать вопросы о кредо, на которые мне ответить не могли, а потом я и вовсе своими глазами увидел, насколько ужасные вещи они способны творить. Я отказался от них, попал к тамплиерам. Тогда я уже был не так наивен, но все же стал думать, что, должно быть, ассасины — «плохие», а тамплиеры — «хорошие», раз сейчас я согласен с ними. Но потом я стал чаще разговаривать с одним человеком… Человеком, как он сам говорил, духовно застрявшим где-то между Братством и Орденом.       Согнуться, сломаться, уменьшиться, исчезнуть прямо сейчас. Хэйтем крепче сжал рукоять пистолета, и палец, лежащий на спусковом крючке, напрягся до белеющих костяшек.       — Своими рассуждениями и историями он натолкнул меня на мысль, что и от имени ассасинов, и от имени тамплиеров действовать могут люди, которых в самом деле тяжело разделить всего на две враждующих группы. Есть ассасины, которых можно понять, будучи тамплиером, есть тамплиеры, которые не заслуживают жалости, несмотря на разделенный мной с ними путь… Нет никаких «хороших» и «плохих», нет двух сторон, всего одна из которых права, нет таких убеждений, которые стоили бы того, чтобы никогда не рассматривать другие… Я не говорю, что я не верю в идеалы Ордена. Я проливал за них и свою, и чужую кровь, уверенный, что льется она не зря. Однако выбрать эту сторону меня заставили не взгляды тамплиеров, а те люди, что им меня научили. Я выбрал сторону тех, кто в моих глазах был достоин того, чтобы нести ответственность за будущее этого мира, за жизни людей, что в нем живут. Их сторону выбрали и те, кого я, будь на то моя воля, и близко бы к правлению не подпустил. Простите, сэр, но ваш ученик был одним из таких, и его убийство я предательством не считаю. К сожалению, в Ордене к моменту моего возвращения не осталось людей, которых я считал достойными… Кроме одного. Вы можете передать свой титул, кому хотите, но вы — Великий Магистр, за которым я пошел на эту войну и которому я клялся в верности. Я обещал не подвести вас, сэр, и я сделал все, что считал нужным, для того, чтобы вы были живы, даже когда вы сами были против. Я не считаю свой поступок предательством и не раскаиваюсь в содеянном. Однако я так же верю в правильность вашего решения, потому что так сложилось, что я действительно предатель Ордена, а потому приговор справедлив, и я его принимаю. Надеюсь, и вы сможете принять то, что я не прошу у вас прощения… Хотя мне действительно жаль, что вы лишились дорогого вашему сердцу ученика, и за это, я надеюсь, вы когда-нибудь сможете меня простить. Это… Мое последнее слово. Мне жаль, Хэйтем.       В холодном ветре начинают пролетать капельки дождя. Скорее даже мороси.       Шэй чувствует покой, зная, что до последнего остался верен себе, но в то же время ощущает, как с каждым мгновением напряжение от ожидания конца растет. Это жгучее ощущение, будто тело хочет дрожать, но не может. Сейчас все закончится. Вот такая вот у него будет смерть.

Под твоей рукой,

Под твоей волшбой,

По живот в крови,

По бедро в грязи,

По плечо в вине,

Налитóй во мне,

Будто бы в воде,

Где-то на холме,

У твоей ноги,

У твоей души

Попросить прощенья,

Замолчать в смиренье,

Чтобы ждать отказ

Пулей между глаз —

Разберись со мной,

Но живи, родной.

      Хэйтему кажется, что тучи темнеют и сгущаются точно у него над головой, бросая водяные иголки ему на напряженную руку, чтобы убедить его в чем-то, что он так старательно пытается прогнать из своих мыслей. Готовность наконец выстрелить то прикатывает волной, то резкими толчками уходит обратно. Вот пистолет, вот в нем пуля, вот неподвижная цель рядом, вот следы пороха на пальцах, вот взведенный курок, все готово, нужно лишь слегка согнуть палец, чтобы свершить правосудие. Всего лишь согнуть палец. В голове кричит какой-то голос, в котором с каждой секундой все больше раздражения от того, что положение никак не меняется. Согни палец! Выстрели! Отключи голову! Как делал это тысячи раз! Как того требует Орден! Выполни, что должен!       Однако помимо этого голоса Хэйтем будто слышит еще один, такой нежный и тихий, тот, что вторит водяным иголкам с неба и размеренно просит… Сжалься. Это последний человек в мире, которого ты считал своим другом. Даже больше. Это человек, которому ты доверял, которого пускал в такие закутки души, где не был никто. Это единственный дорогой тебе человек, который все еще жив и все еще рядом. Ты ведь поступил бы ради него так же, нет? Разве ты бы не сделал что угодно для того, чтобы спасти его жизнь? Ради кого тебе держаться этих проклятых, гнусных и глупых правил? Ради тех, кто погиб за свою жестокость? Ты будешь знать, что своими руками избавился от последнего луча надежды в своем темном мире, ты будешь вспоминать и рассуждать, правильным ли было твое решение, но все, кто его бы одобрил, давно тебя покинули. Так в чем смысл?       Да и не слишком ли много жизней уйдет ради того, чтобы спасти всего одну опустевшую душу, не имеющую в этом мире ни одной цели?.. А за Хэйтема ведь уже умирали.       Нет. Перестать думать и чувствовать. Просто взять и выстрелить.       Нет… Перестать думать, что взять и выстрелить — это так просто.       Сомнения, сомнения, сомнения… Сомнения во всем, чему учили его отец и наставник, сомнения в том, правильны ли те обычаи и идеалы, которые он избрал для себя, сомнения в том, кого стоит убить — своего сына или своего ученика, сомнения в том, стоит ли продолжать помогать тому, кто не оправдал доверия, сомнения в том, стоит ли убивать того, кто так искренне уверен, что прав… Даже Шэй, произнося последние в своей жизни слова, говорит о сомнениях Хэйтема.       Нельзя сомневаться в том, достаточна ли вина предателя Ордена, чтобы его убить. Она всегда достаточна. Орден прощает многое, но не предательство — он сам говорил эти слова не раз.       Но разве он сам не сказал сегодня Чарльзу, что верит, что сомнение — признак мудрости?       Американской ложи Ордена больше нет. Великий Магистр мертв, кого бы им теперь ни считать — Хэйтем не чувствует, что жив, а ведь он последний «оставшийся верным» рыцарь.       И тот, кто научил Хэйтема этому правилу о предателях, мертв больше двадцати лет… А вот тут, спиной к нему, смиренно стоит на коленях последний человек, который его любит. Последний человек, которого он любил. Стоит ли вечное одиночество памяти о тех, кто когда-то от этого одиночества избавлял? Стоит ли вечное одиночество того, чтобы обратить в память последнего, кто тоже когда-то избавлял от этого одиночества, вечно следующего по пятам за Хэйтемом? Того, кто в самый темный период его жизни почти помог ему снова обрести надежду? Того, кого Хэйтем однажды уже потерял, сам оттолкнув, зная, как будет больно потерять его другим путем?       Хэйтем пока ни разу своей рукой не убил того, кто когда-то был ему так близок.       Но сейчас его рука — это ведь рука Ордена…       Взгляд падает на маленькие капельки на руке, держащей пистолет, и Хэйтем видит, что эта рука подрагивает. Где-то в коленях тоже иногда будто безболезненно простреливает.       Потому что он не может выстрелить. Даже секунда обдумывания этого сценария приводит его в отчаяние. Как он может выстрелить в Шэя?       Хэйтем чуть шевелит пальцем, чтобы отодвинуть его от спускового крючка, лишь бы из-за дрожи в конечностях решение не было принято за него.       Шэй не предал его. Шэй помешал ему убить самого себя.       Хэйтем опустил руку и рухнул на одно колено, за этим опустилось второе. Пистолет выскользнул из потерявшей все силы руки в мятую траву, лоб будто сам припал к спине Шэя. Из легких вырвался сразу весь запас воздуха, а нос уже через мгновение перестал справляться с тем, чтобы восполнить его.       Где выстрел? Где смерть? Шэй теряется, но не шевелится, не может даже приложить руку к груди, будто это поможет успокоить сердце — потому что боится, не приведи господь, побеспокоить своего палача.       Гордый, сильный, хладнокровный, мудрый, повидавший многое, держащий в себе все, от незначительных мелочей до настоящих катастроф, его почти что воплощенный убийца, носитель бремени Ордена и вины каждого своего подчиненного, безвольно рыдает, здесь, у него за спиной.       Ветер воет, и Шэй мог бы поклясться, что эти тихие всхлипы — часть погодного шторма.       — Я так устал… — Давит сиплый, глухой, совсем незнакомый голос. — Я устал от всего… От смертей… От потерь… От войны… Я устал выбирать… — Для последнего слова он будто собирает все оставшиеся силы, выговаривая его чуть громче и по слогам, а потому замолкает, чтобы перехватить дыхание. — Устал от сомнений, устал от своей слабости… От постоянной боли и еженощной бессонницы… Я не просто не боялся сегодня умереть… Я надеялся, что умру…       Ветер почти уносит последние слова, но Шэй их слышит. И хотя Шэй и так об этом догадался, произнесенное вслух это становится откровением.       — Мне полжизни все это ни к черту не нужно… Ничего в мире не меняется, только все мрут, как мухи… Я ожидал, что и ты не вернешься, а ты…       Хэйтему снова понадобилось подышать.       — А я здесь… — Тихо и мягко отзывается Шэй, все-таки позволяя себе шевельнуться, чтобы повернуться к Хэйтему и забрать к себе в объятия. — Я здесь…       Хэйтем ни о чем не думает, не думает, как стыдно дать такую волю чувствам, Хэйтем цепляется за плечо Шэя, стискивая в пальцах его одежду, потому что иначе свалится наземь и, может быть, больше не встанет.       Почему-то сейчас Хэйтем вспоминает коридорчик в доме на улице Королевы Анны, тот самый, куда он прятался, чтобы играть на полу и не слушать от взрослых, как пачкаются его штаны и как маленьким джентльменам стоит быть воспитанней. Может быть, потому, что ощущение схоже, может быть, потому, что он будто в укрытии. И все же защитить его от всего у Шэя не получится: это единственное светлое воспоминание из всех тех, что проносятся сейчас в его голове.       Хэйтем не запомнил, что было дальше. Не помнил, что бормотал ему в ухо Шэй, не помнил, как вернулся домой и как провел в темной спальне первые два дня после возвращения. Кажется, он просто отмахнулся от любых дальнейших попыток Шэя удержать его или последовать за ним, а затем просто зарылся в кровать и, видимо, там все это время и пролежал.       На третий день Хэйтем взялся за дневник. Попытка записать события того дня ни к чему не привела — он занес руку с пером над листком, поставив цифру с точкой в середине, и так и замер.       Что писать? «Я не умер»? «Бой не состоялся»? «Все прошло не так, как я ожидал»? «Чарльза больше нет»? «Ордена больше нет»? «Коннор ушел с амулетом»?       Взгляд Хэйтема упал на последние написанные в тот день строчки, где он обращался к сыну.       Он и так не надеялся его больше увидеть, но теперь даже предположить не мог, что должно случиться, чтобы их пути пересеклись. Он мог бы попытаться вернуть амулет, но зачем? С какой целью? И Коннор просто так не отдаст. Коннор, похоже, так и продолжит считать его своим врагом.       Хэйтем отложил перо и встал из-за стола, доставая все свои дневники, унося их в кресло и открывая первый.       Хэйтем перелистывает страницу и смотрит на дату, затем возвращается на предыдущий разворот и проводит большим пальцем по сгибу страниц. Он вспоминает, как аккуратно вырывал листки, чтобы потом сжечь их, потому что не хотел, чтобы Коннор видел некоторых его приключений. Среди них — первая встреча и все время, что он провел с Шэем. Не потому, что он хотел стереть Шэя из своей жизни, а потому, что Коннору не стоит знать. Там ошибки Ахиллеса — а Хэйтем знает, каково разочароваться в своем наставнике. Там все рассуждения Хэйтема о том, насколько ассасины оказались нелепы — и Хэйтем знает, каково сомневаться и метаться между ассасинами и тамплиерами, поэтому и свои годы обучения у Реджинальда он тоже бросил в огонь. У Коннора и без того тяжелая жизнь, не нужно добавлять еще больше проблем. Сомнения, преследовавшие Хэйтема всю жизнь, казались ему преимуществом, тем, что дает ему способность здраво рассуждать и принимать правильные решения, однако куда бы он ни взглянул, все его решения в конце концов вели к ужасному результату. Коннор там, где должен быть — так пусть там и остается, Хэйтем собирался оставить ему свой дневник, чтобы он смог его понять, но не для того, чтобы он повторил его судьбу. Его судьба не из приятных. Он пропустил все взросление Коннора, но он мог бы передать ему часть своей мудрости хотя бы так.       Теперь смотреть на недостающие главы своей жизни в дневнике было странно. Он собирался умереть в тот день, но теперь что?       Хэйтем перелистнул страницу и продолжил читать.       Преодоление всего написанного за столько лет занимало дня два, если только этим и заниматься. Хэйтем же сделал несколько перерывов, в одном из которых отдал поручение найти для него место проживания одного человека.       Утром на седьмой день после дня своей смерти Хэйтем сел на лошадь.       Спешить теперь было некуда, Хэйтем ехал с остановками на отдых и еду для себя и лошади. Четыре дня спустя он спешился, скармливая лошади яблоко и похлопывая ее по шее, и направился к двери.       Стук…       — Дверь открыта! — Послышалось изнутри.       Это было не совсем тем, что Хэйтем ожидал, так что он еще несколько секунд постоял на крыльце, прежде чем зайти.       — Направо! Кто бы это ни был… — Второе предложение послышалось в разы тише, а тот, кто его произносил, на последнем слове зажал что-то в зубах.       Хэйтем сложил руки за спиной и пошел на звук.       Шэй сидел на кухонном столе, скрестив ноги, и перебирал гвозди, один из которых торчал у него изо рта — видимо, нужный, выбранный из остальной кучи. В потолке над Шэем зияла дыра, так что, похоже, именно ее починкой он сейчас и занимался.       Хэйтем кашлянул в кулак.       — Я отвлекаю?       Сосредоточенная хмурость Шэя сменилась на удивление знакомому голосу, и он посмотрел на вошедшего.       — Хэйтем… — Гвоздь из его рта упал обратно в кучу к остальным, и Шэй с досадой посмотрел туда, прежде чем выбросить из рук все, чтобы слезть на пол.       Кенуэй опустил взгляд, потирая пальцы одной руки другими, снова держа обе за спиной.       — Нам нужно поговорить… Вернее, я должен сказать… — Хэйтем выдохнул и наклонил голову набок, смотря в сторону. — У меня было так много времени, чтобы обдумать слова, и я все равно не вполне понимаю, с чего начать… — Он снова кашлянул, сосредотачиваясь. — Я хотел сказать, что мне жаль, что в нашу прошлую встречу я так… Отреагировал. Я приношу извинения за устроенную мной сцену… Такое, естественно, непозволительно… Помимо этого, мне жаль, что все так сложилось и, пожалуй, должен принести свои извинения за то, что чуть не сделал… Я понимаю, что извинений в этой ситуации…       Шэй сделал несколько шагов к нему и захватил в крепкие объятия.       — Недостаточно… — Хэйтем растерянно расцепил руки. — Шэй?..       — Я рад, что ты в порядке.       Хэйтем вздохнул и ответил на объятия, сначала мягко опуская руки на спину Шэя, а затем сжимая складки пальцами.       — Конечно, в порядке, что со мной будет… — Его голос зазвучал мягче. — Тем более, что у меня, оказывается, есть личная стража в твоем лице.       Шэй засмеялся и отстранился, кладя руки на плечи Хэйтема и смотря ему в глаза, после чего посмотрел в сторону:       — Прости, что вмешался. Знаю, что нельзя было, просто… Не мог иначе… Не думаю, что смог бы себе простить, если бы знал, что имел возможность, но не попытался.       — Я не скажу, что поощряю твои действия, но злиться на тебя за то, что ты решил спасти мне жизнь, пожалуй, было бы не очень справедливо с моей стороны. — Хэйтем еле заметно улыбнулся.       Шэй ответил почти такой же улыбкой и снова его обнял.       Объятие затянулось. Хэйтем почувствовал, как близко к его шее теперь находился нос Шэя. При каждом его вдохе и выдохе теперь колыхания воздуха по чувствительной коже вызывали легкую дрожь. Может, Хэйтем просто изголодался по прикосновениям. Он чуть крепче сжал Шэя руками и очень тихо, самому себе, признался:       — Я скучал…       Порыв поднять плечи — дыхание Шэя немного сбилось, покрывая кожу перед собой мурашками. Почему-то от этого у Хэйтема в голове всплывает вопрос, который задавать спустя столько лет совсем глупо, хоть и очень хочется, хоть и знает, что не стыдно, хоть и понимает, какой на него ответ и что он совсем не страшный.       Шэй опять отстранился, оглядывая его лицо. Теперь в его взгляде читалась какая-то тоска. В постаревшем лице напротив он увидел очень давние воспоминания.       — Я тоже по тебе скучал… — С нежностью в голосе ответил он.       Хэйтем поднял руку к лицу Шэя, чтобы поправить непослушные пряди.       — Седеешь. — Заметил он, и его губы опять тронула улыбка. — Хотя, должен признать, к твоему возрасту у меня уже было куда больше седых волос, так что, думаю, ты еще неплохо держишься.       — Этот этап твоей жизни я пропустил… — Негромко отозвался Шэй, приластившись к его ладони.       Хэйтем наклонил голову набок, поглаживая щеку Шэя большим пальцем, случайно задевая щекотные ресницы.       — Это зрелище не из приятных…       — По мне так выглядишь ничуть не хуже прежнего.       Шэй слегка улыбнулся, и Хэйтем ответил тем же, но покачал головой:       — Нельзя так нагло врать, мастер Кормак.       — Что вы. Я ведь знаю, как вы не любите ложь, магистр Кенуэй.       Хэйтем поджал губы и качнул головой:       — Не магистр.       Он опустил руку с щеки Шэя и взял его ладонь в свою, зачем-то разглядывая ее.       Шэй рассматривал его лицо. Действительно, больше не магистр. Звание получил Чарльз, а потом ассасины в Америке победили.       — Какой у тебя план?       Хэйтем помолчал, а затем повел плечами.       — Боюсь, у меня впервые нет ни одной мысли на этот счет. Орден под моим началом сгорел. А помимо него, думаю, у меня ничего не осталось.       Шэй вдруг что-то вспомнил.       — Коннор приходил дня три назад…       Хэйтем вскинул брови, а затем тихо усмехнулся:       — Я смотрю, вы подружились.       — О, нет, я уверен, что он меня терпеть не может, не представляешь, как было трудно убедить его мне поверить. Но он приходил не из-за меня.       Хэйтем посмотрел вопросительно, впрочем, догадываясь об объяснении.       — Он расспрашивал о тебе. Спрашивал, почему я был уверен, что ты не собираешься побеждать его, почему ты так защищаешь Чарльза… Еще что-то про свою мать спрашивал, но в это ты меня не посвящал…       — А на все остальные вопросы ты ответил?       Шэй пожал плечами.       — В общих чертах… И я рассказал ему, что ты вел дневник и собирался оставить его ему…       — Вот этого ему, пожалуй, знать было необязательно.       Хэйтем встретил чужой виноватый взгляд и не смог не улыбнуться.       — Но ничего страшного в том, что он об этом знает, нет.       — Я в любом случае не стал вдаваться в подробности, посоветовал ему самому с тобой поговорить. Он обещал подумать.       Хэйтем отвел взгляд.       — Раньше он не слушал меня и не собирался разбираться… — Хэйтем вдруг поморщился. — Прости, мы можем сесть?       Шэй спохватился:       — Конечно…       По пути к кушетке, заметив, как Шэй забеспокоился и попытался повести его под локоть, Хэйтем сдержал смех:       — Я не собираюсь падать замертво, у меня просто разболелась рана, расслабься.       — Какая рана? — Шэй сел рядом с Хэйтемом вполоборота.       — Не поверишь, все та же. — Он попытался устроиться поудобнее и снял треуголку. — Боюсь, с годами стало только хуже.       Хэйтему опять пришлось удерживаться от смеха, потому что Шэй снова взволнованно поджал губы.       — Как будто у тебя таких нет, и ты не знаешь, каково это.       Шэй был вынужден согласиться.       Взгляд упал на лоб Хэйтема, рука осторожно коснулась одного из его мелких шрамов... Затем Шэй немного нахмурился и опустил взгляд на шляпу, лежащую на диване рядом.       — Я думал, она улетела.       — По-твоему, у меня за пятьдесят пять лет жизни накопилось денег всего на одну треуголку и это невосполнимая потеря?       Шэя рассмешил ответ и он уперся лбом в плечо Хэйтема.       — Ты же видел, сколько у меня их.       — Мало ли, что у тебя поменялось за эти годы.       Хэйтем провел ладонью по голове Шэя. Тот немного повернул ее, чтобы посмотреть на него.       — Поверь, ничего.       — Совсем?       Хэйтем помолчал. А затем подался немного вперед и коснулся его губ своими.       Хэйтем распахнул дверь в свою спальню и замер. Если наткнуться в привычной комнате на то, чего там быть не должно, тебя обдает каким-то чувством, не дотягивающим до страха, которое окатывает с головы до пальцев ног — так же случилось и с Хэйтемом, хоть своим видом он этого и не показал. На его кровати, окруженный его дневниками, скрестив ноги, сидел Коннор. Последний оторвал взгляд от одной из исписанных страниц, и какое-то время они молча смотрели друг на друга.       — Отец.       — Сын.       Еще на несколько мгновений повисла тишина. Затем Хэйтем закрыл за собой дверь и перевел взгляд на приоткрытое окно.       — Меня не предупредили, что ты здесь.       — Он меня не впустил.       — И все же ты внутри. — Находя это забавным, Хэйтем снова посмотрел на Коннора, улыбаясь одними глазами.       Тот поднял дневник, который держал в руках, чуть выше, чтобы показать его.       — Это последний?       Хэйтем немного подумал, а затем качнул головой, доставая тот, что возил с собой, и делая несколько шагов к постели, чтобы отдать дневник сыну.       — Ты прочитал все?       Коннор кивнул, а затем похлопал рядом с собой, открывая полученный дневник.       Хэйтем еще немного помедлил, больше от того, что он мало понимал, о чем думает Коннор. Однако затем снял шляпу и плащ и сел на кровать. Коннор придвинулся чуть ближе и прислонился к плечу отца спиной, мысленно уже погруженный в текст.       Хэйтем наблюдал за ним с минуту. Затем он выдохнул и прикрыл глаза.