Покойник

      Всё стихло. Хотелось верить, надолго погрузилось в глубокую дрёму; за окном больше не гудели прежде сутками не стихающие пушки, и время разительно замедлило свой прежний торопливый бег.       Тихонько трещал камин в небольшой комнатушке, под приглушённое щелканье которого неспешно погибал Цзин Юань.       Рана молчала, но не стихала голова, бурлящая пестротой последних событий. Всё сосредоточилось в ней. Любые мысли перебивались, всплывающие в сознании рисунки не отличались чёткостью и сменяли друг друга отсутствием хронологической последовательности. Головная боль начала с левого виска и постепенно перетекла по темени и затылку к правому. Под её давлением глаза грозились выпрыгнуть из зарниц; мучаясь, то открывая, то закрывая их, Цзин Юань в размытой дымке схватил лишь образ. Инсин, стоящий у камина на коленях и кочергой ковыряющий в огне; откинувший голову назад и заслонившийся от жара своей рукой, достаточно аккуратной для военного.       Неизменно продолжала гореть лампа; окинутая вишнёвым платком, она отливала стены красноватыми оттенками, что в некоторых местах мешались с агрессивно тёплым светом пламени в камине. В этих переливах черты Инсина обретали некоторую загадку; не понять, какие тайны были сокрыты в его тяжёлых глазах. И пускай ещё на свету Цзин Юань точно запомнил бордовый-карий, сейчас на него уставились две чёрные бусины в обрамлении длинных ресниц.       Что-то в них мелькнуло, что-то совершенно неподвластное размышлению бредющего человека.       Трясь, трясь, трясь, — трещала голова, гудела и надрывалась. Он обратился глазами к розовому потолку, и, замигав, они захлопнулись. И силы на исходе, и снова оживала рана, пуская по телу противоречивый жар: со стороны казалось, что жар, а в самом деле крепкой хватки не расцеплял озноб.       Покойник... Ладно, он. Что ж с Байхэн сделается? А Яньцин?.. Как же Яньцин?..       Бедная Байхэн...       Трясь, трясь...       Тудум.       Всё-таки почувствовал сердце, только дыхание обернулось пыткой.       Распахнув глаза, первым перед собой Цзин Юань обнаружил чудный, но искажённый беспокойством, лик в розово-оранжевых отсветах. Торопливный вдох отдался болью в лёгких. Дёрнулся уголок губ. Инсин к нему неприлично близко; склонился, и смоляные пряди скользнули по плечу вниз. Волнение царило на самой сетчатке, к переносице на момент взметнулись тёмные и тонкие брови; ладонь, которой он зализывал взмокшую чёлку Цзин Юаня назад, накрыла мокрый лоб, пропустив пряди сквозь пальцы.       Инсин поспешил отстраниться, — тем не менее, не выровнился во весь рост, а по-прежнему склонялся над лицом больного.       Расслабил брови, негромко прокашлялся... Точно не из смущения:       — Мне показалось, что Вы... Перестали дышать, — объяснился Инсин и выдохнул с заметным облегчением.       Цзин Юань, жадно хватавший воздух ртом, облизал пересохшие губы и пальцами здоровой руки обвил его запястье кольцом. Он посмотрел ему в глаза строго, но его собственные были столь вымученные, что получалось больше жалобно, чем настаивающе.       — Ради Бога, идите спать… — Проскрипел тяжело и кратко задрал подбородок кверху.       — Молчите. Я буду гладить Вам голову.       Голос Инсина убаюкивал. Не слишком высокий, но и не слишком низкий; чарующая, изредка проскальзывающая хрипотца вовсе не звучала прокуренным рваньём. Хотя он курил, — то очевидно по разбросанным по столам пепельницам, — если, конечно, Цзин Юань не обознался в силу состояния и спешки.       И тупая, жестокая боль вытекла из головы, стекла с висков в его крепкие, однако умеющие быть мягкими, руки. Он будто пропустил её через свой стан, а в нём, сильном, или, быть может, давно привыкшем, она рассосалась и погибла. Рука немела и тяжелела; Цзин Юань чувствовал, потому лежал неподвижно. Жар по-прежнему сковывал тело, из-за чего неспокойным делалось и без того тяжёлое дыхание. Он тихонько открыл глаза, чтобы нечаянно не вспугнуть сидящего возле него, и взору предстала прежняя картина: приглушённо горела лампа под красным абажуром, разливая мирный свет, и профиль мужчины был бессонный близ него. Инсин глядел в окно озадаченно: увлечённый думами, то слегка сжимал, то разжимал губы. Образ его остро въелся в память замученного жаром Юаня. Он, приподнявшись на дрожащем локте, потянулся к нему.       — Наклонитесь ко мне, — попросил негромко; тон сделался совсем слабым и тонким.       Инсин послушно склонился над ним, блеклым. Две длинные угольные пряди, прежде закинутые за спину, подобно ручейкам стекли к его лицу, после соскользнули с плеч и имели честь задеть собою чужую щёку. Инсин на это глухо усмехнулся и поспешил завести непослушную прядь за ухо, пока Цзин Юань этим моментом решительно закинул здоровую руку Инсину на шею, притянул к себе и с жаром прижался к его губам собственными. Мягкие. Не сладкие, а потрескавшиеся; совсем не припухлые, какие ему всегда нравились у женщин.       Инсин нисколько не удивился. Только пытливее вглядывался в теряющие искру глаза. Проговорил:       — У вас жар, — на мгновение метнул взгляд к догорающему камину и тотчас возвратил его к бедняге. Прикрытая жалость и, вероятно, смирение с летальным исходом отчётливо вспыхнули в карих. — Только доктора звать, но что делать?.. Это не представляется ныне возможным.       Кажется, он хотел было добавить что-то ещё, но Цзин Юань пресёк его речь:       — Не надо, не нужен доктор. Я завтра поднимусь и пойду домой.       — И? — Инсин склонил голову вбок скептично. — Вам точно сделается в дороге плохо... Я тогда ничем не помогу. Не течёт больше?       Он неслышно коснулся забинтованной руки.       — Нет, Вы не переживайте, ничего со мной не сделается. Идите спать.       — Не пойду, — мягко огладил забинтованную руку кончиками пальцев. — Жар, — повторил он строго.       Цзин Юань не выдержал и обнял его. Инсин не сопротивлялся, а Цзин Юань притягивал его к себе до тех пор, пока тот не склонился совсем и не прилёг к нему. Тогда сквозь жар он почувствовал лёгкое тепло его тела.       Шумный выдох. За окном тихо. В камине, тихонько скрипя, догорали дрова. Перед глазами тот же розовый потолок, уходящий в мягкий градиент из-за упавшего из окна лунного луча; всё та же висела на противоположной кровати стене рама с вычурными золотистыми завитушками, а тот, кто за её стеклом, глядел на него в орденах и погонах.       — Лежите. Буду гладить Вам голову, — прошептал Инсин и, зашуршав, совсем лёг к нему рядом.       Цзин Юань плывущими глазами уставился в визави и бегал по нему бесцеремонно в стремлении выловить хотя бы слабенький намёк на мотив. Не понять. Инсина не понять. Не понять причин этой безвозмездной нежности мозолистых рук, ласкающих его последние сутки, чтобы успокоить боль.       Инсин непонятный. Сам по себе он не был предназначен для излучения тепла: от него веяло холодом. Однако, ревниво вжавшись в его стан, Цзин Юань почувствовал тепло и получил намёк на него в мимолётном взгляде. И трепетность отношения не могла не тронуть сердце.       Под боком слегка закачалось и зашевелилось, скрипнула кровать. Инсин искал для себя более удобное положение и, когда нашёл его, уставился. Цзин Юань не смог проигнорировать внимательность, с которой Инсин смотрел на него, чуть ли не впившись ею.       Рана взвывала. Вой этот, к несчастью, не давал уснуть им двоим: боль брала в тиски, раздирала грудь, а Инсина волновало.       Рука его юрко прошмыгнула под покрывало и упокоилась на горячей груди. Цзин Юань вздрогнул, распахнул глаза и тут же встретил напротив внимательные карие.       — Молчите, — Инсин шептал, опережая вопросы, пока ладонь неспешно оглаживала грудь.       Круговым движением и не меняя своей траектории, он касался горячей кожи каждой фалангой пальцев. Цзин Юань не посмел возразить и не успел смутиться; смотрел заворожённо, лишь медленно моргая.       «Вам необходим сон. Это очень сомнительно, но позвольте...»       Что сомнительно? Что позвольте? Цзин Юань, зачарованный, не вслушивался. Только лик перед ним столь чудесный, что в глазах мутнело то ли от боли, то ли от жара, то ли от любви. Он покойник, давно покойник и он погибнет в этой комнате, освещённой одной только лампой с красным абажуром; в этой комнате, где на стене висел портрет кого-то в погонах и орденах, в комнате, где мешались запахи приглушённого табачного дыма и щёлкающей в огне древесины.       Покойник, ведь Инсин пригнулся ниже, сосредоточенно укусив губу. И глаз радовался. Пока его волшебные руки блуждали по телу, разливая даже в самые укромные места глупую изнеженность, Цзин Юань рассматривал лицо. Готовый был признаться в том, что оно со всеми своими изъянами, — которые он отказывался видеть напрочь, — красивее любой роскошной женщины...       Инсин, не видя активного сопротивления, сделался смелее и на импульсе припал губами к ключице, на что получил рваный и тихий вздох. А дальше поцелуи текли по плечу и груди мелкой россыпью; неужели и губы у Инсина — волшебные? Беспокойство и боль они бесстрашно вбирали в себя. Цзин Юань робко коснулся его надплечья, когда опомнился, чем навлёк на себя взгляд. Решительный и нисколько не смущённый.       — Изволите, чтобы я перестал? — Приподнявшись, но ладонью неизменно поглаживая бок.       Цзин Юань покачал головой отрицательно.       Когда потихоньку начала отходить боль, и с раненой, немеющей руки снялся былой яркий акцент... Он не готов так скоро пресекать временно подаренное ему чужими руками спокойствие. Инсина, видимо, ответ полностью удовлетворил, после чего он продолжил начатое и, к удивлению Цзин Юаня, спускаться стал только ниже. Совершенно не брезгуя кожи, перепачканной засохшей кровью. Пускай в нос бил отвратительный металлический запах, он мягко жался к животу устами и ластился к ладони, что по-прежнему тонула в его смоляных волосах.       И топил, топил Цзин Юаня в самых разных и противоречивых ощущениях: только его губы и только его руки, только Инсин.       Инсин, Инсин, Инсин и никого больше, — Цзин Юань — покойник. Покойник дважды: первый раз в крепких, но ласковых руках, а второй — сквозной пулей.       — Инсин... — Робел он на глазах, ладонью взвывающе огладив его щёку. — ... Достаточно, — дёрнулся кадык, точно нервно проглотил слюну.       Инсин обратил внимание. Обласканный и разнеженный Цзин Юань, перед этим прошедший через боль, жар и бред, походил на мартовского кота, за что, очевидно, чувствовал себя сильно нелепо. Но Инсин, сверкнув глазами, точно дал ему понять: будет «мучать» до тех пор, пока он не уснёт.       — Лучше не обращайте на меня внимания. Просто... Вздремните. Вам необходим сон.       — Боги, Вы... Он Вам также необходим, а Вы, — начал было сбивчиво Цзин Юань, но Инсин молча прикрыл ему ладонью рот. После плавно отвёл руку, ребром ладони погладил щёку и принудительно прикрыл ему глаза. Склонившись к уху, прошептал что-то, что в силу запутанных мыслей Цзин Юань не распознал, но глаз он не открыл смиренно.       Так и пробежались под размеренное, шумное дыхание инсиновы губы, вновь по залюбленным местам. Мягко, скользко, бережно. Щекотало где-то под самим сердцем, затем пересчитывало рёбра. Щебетание пламени сливалось с витающими в воздухе тихим звуком поцелуев и не менее робким постаныванием.       А потом... А потом волшебный в своём роде Инсин приоткрыл завесу. И Цзин Юань, задыхаясь, полностью в нём тонул, позабыв о боли, о жаре, о погоне и врагах.