Мой первый друг, мой друг бесценный!

Пущин сидел в кресле у окна, глядя на светлеющее небо. Петербург медленно просыпался: где-то вдалеке уже стучали копыта по мостовой, слышался скрип колёс, да и на набережной за окнами мелькали одинокие фигуры. Он почти не спал. Только уложил пьяного Пушкина, накрыл одеялом, дождался, пока дыхание друга станет ровным. Сам же так и остался сидеть, не в силах сомкнуть глаз. В голове пульсировали мысли. Этот поцелуй. Всё ли это было только вином, которое пил Пушкин, чтобы забыться? Пущин смотрел на Александра, спящего в его постели, и пытался разобраться в себе. Пять лет. Пять лет он убеждал себя, что их детское помешательство осталось в лицее, что тогда было легко заблуждаться, но теперь… Теперь они взрослые. У них есть положение, обязанности, будущее. И вот — один вечер, один момент, и всё рушится. Пущин провёл рукой по лицу. Чувствовал, что скоро на его рыжей макушке станут прорезаться белые, как снег, седые волосы. И всё от нервов, переживаний. И так рано. И всё из-за Ксандра. Если бы он мог вычеркнуть этот поцелуй из памяти, стереть то, что чувствовал в ту секунду. Если бы мог сказать хоть что-то, если бы мог оттолкнуть… Но он не оттолкнул. И даже сейчас в груди было то же самое тягучее чувство, что и тогда. Он посмотрел на Пушкина. Тот всё ещё дышал ровно, губы чуть приоткрыты, брови нахмурены — даже во сне он будто бы что-то переживал. «Проснётся — и всё забудет», –эта мысль больно кольнула, но Пущин заставил себя принять её. Так будет лучше. Для них обоих. *** Пушкин медленно приходил в себя. Голова гудела, во рту пересохло, но хуже всего было ощущение не просто похмельное, а то самое, от которого не избавиться ни водой, ни сном и вообще ничем другим. Он не шевелился, только слушал: в комнате было тихо, лишь редкие шаги Пущина выдавали, что тот не спал. «Значит, всё-таки не ложился...» Пушкин чуть пошевелил пальцами, но глаз не открыл. Он не хотел встречаться с этим утром. Он помнил. Всё. Помнил, как стоял на пороге. Как не смог больше держать в себе эту глупую, давнюю, уже почти отчаянную привязанность. Помнил, как Пущин молчал. Как не оттолкнул. И что теперь? Пушкин не был человеком, который размышляет перед тем, как сделать. Он всегда сначала действовал — говорил, смеялся, писал, целовал. Но сейчас, впервые за долгое время, он не знал, что сказать. Открыть глаза, засмеяться, отшутиться? Сделать вид, что ничего не было? Или, наоборот, спросить: «Почему ты тогда молчал, а вчера — нет?» Он помнил тот взгляд. Александр тихо вздохнул, чувствуя, как перо сомнений царапает сердце. А если это был их последний шаг в сторону прошлого? А если Пущин уже принял решение? Плевать. Пушкин всё решил для себя. Недалеко послышался звук — скрипнул стул. Пушкин знал: стоит ему сейчас открыть глаза, и разговор, которого он боится, станет неизбежным. Но так же неизбежно было и другое: он не хотел бежать. Хотел расставить все точки над и. Он повернул голову и увидел Пущина — тот сидел у окна спиной к нему, задумчиво глядя на улицу. Мгновение Пушкин просто смотрел. Нужно было что-то сказать. Что-то, что положит конец этим мыслям, этим колебаниям между ними. Он откинул одеяло, сел, потёр виски. Голова всё ещё гудела, но это уже не имело значения. — Ваня. Пущин медленно повернулся. Их взгляды встретились. И Пушкин понял, что медлить нельзя. — Это была ошибка. Слова дались ему легче, чем он ожидал. Почти привычно. Почти так же, как когда-то он говорил подобное женщинам, с которыми заводил легкомысленные романы. Но Пущин — не женщина из светского круга. Не случайный увлечённый взгляд, не одинокая страница в книге воспоминаний. И поэтому он не отреагировал так, как Пушкин привык. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Долго, спокойно, пристально. И от этого взгляда у Пушкина внутри всё перевернулось. Ему стало тошно. Пущин кивнул. — Хорошо, Ксандр, — тихо ответил он и, даже в таком случае, назвал его любимой формой имени. Но в его голосе было что-то такое, что заставило Пушкина сомкнуть губы, не сказав больше ни слова. *** Пушкин ушёл. Дверь закрылась за ним ровно, спокойно — без лишнего шума, без хлопка. Он даже не оглянулся, только на секунду замер на пороге, будто собирался что-то сказать. Но не сказал. Пущин стоял в центре комнаты, глядя на эту дверь, будто та могла вернуть обратно то, что уже ушло. Но что вернуть? Те лицейские годы? Те моменты, где их всё устраивало? И теперь — вот так? Он опустился на стул, не замечая, как его пальцы сжимают ткань брюк. Злость, обида, горечь, — всё смешалось в какой-то рваный клубок эмоций. Он ведь знал, что Пушкин скажет что-то подобное. Знал, что тот всегда убегает, если что-то становится слишком серьёзным. Ошибка. Как будто всё то, что между ними было, могло просто исчезнуть после одного слова. Как будто сам Пушкин в это верил. — Чёрт возьми, Александр… — Пущин стиснул зубы, прикрыл глаза, медленно попытался выдохнуть. Но глухая, колючая боль не уходила. Он не мог выбросить из головы этот взгляд — последний, перед тем как Пушкин отвернулся. Не мог не думать о том, что в этих глазах была ложь. Не Пущину, нет. Себе. И теперь они просто друзья, которые когда-то случайно поцеловались. Это ошибка. Этого не должно было быть. *** Пушкин мчался по улицам Петербурга, едва сдерживая раздражение — на себя, на Пущина, на весь этот проклятый город. Колёса кареты стучали по мостовой, ночь ещё не остыла от света фонарей, а в окнах особняков уже звенели бокалы и разливался смех. Он направлялся туда, где шум, вино и молодые и красивые женщины могли заглушить мысли. Ошибка. Слово застряло в голове, как заноза. Он сам его произнёс. Сам сделал этот выбор. Тогда почему внутри всё ещё жгло? Карета остановилась у ярко освещённого дома. Он был роскошный. Все туда спешили попасть в любое время суток. Пушкин выскочил наружу, на ходу поправляя воротник и уже надевая привычную маску — лёгкую улыбку, полунасмешливый взгляд. Внутри пахло духами, горячим воском свечей и шампанским. Музыка сливалась с голосами, веера хлопали, люди кружили в танцах, обменивались репликами, искали друг друга глазами. — Пушкин! — раздался чей-то голос, тёплый, дружеский, но в нём не было чего-то такого, что могло бы зацепить Александра. Он кивнул, улыбнулся, подхватил бокал, не слушая тостов. Он смеялся, болтал, пускался в танец с очередной прелестной дамой, целовал её руку, ловил взгляды. Он делал всё, чтобы заглушить голос в голове, который повторял: «Ты солгал» «Ты хотел остаться» «Ты хотел поцеловать его снова» Он пил, пока мысли не затуманились. Пока ночь не стала легче. Но когда он оказался в своей комнате под утро, один, с мокрым от слёз лицом, расстёгивая ворот рубашки, он понял — заглушить это не вышло.