🚁🚁

Задание пришло утром, когда туман ещё не успел сползти с крыш. Диспетчер зачитал маршрут коротко и без лишних слов: сопровождение колонны через перевал Чёртова Седловина, набор высоты 3200 метров, переменная облачность, боковой ветер до 18 метров в секунду. Потом добавил, помедлив секунду — «работаете парой». И отключился. Виктор молчал дольше обычного. Эмма заметила это, но ничего не сказала. Она проверяла навигационные системы, делала вид, что занята, а сама, на самом деле, наблюдала за ним краем камеры бокового обзора — привычка, выработанная за годы спасательных миссий. Смотреть не прямо, а вскользь. Те, кого что-то тревожит, не замечают бокового взгляда. Виктор что-то проверял в хвостовом отсеке. Долго. Слишком долго для стандартного предполётного осмотра. — Готов? — наконец, спросила Эмма. — Всегда готов, — ответил он. Коротко, как лопастью отрезал. Первые сорок минут они летели молча. Это был непростой маршрут. Ущелья чередовались с открытыми плато, где ветер бил сбоку и всё норовил сбить их с курса. Виктор шёл первым, прокладывая путь, и его лопасти разрезали воздух, плотно и тяжело, как привык — без лишних манёвров, прямо и уверенно. Эмма держалась чуть правее и выше, прикрывая колонну с фланга. Она ожидала, что Виктор будет мешать. Что его прямолинейность начнёт раздражать где-нибудь на третьем повороте. Но он не мешал. Он просто был — надёжно, как скала посреди реки. Поток огибает скалу, но скала стоит, незыблемая, непоколебимая. — Левый борт, — сказал он вдруг. — Там срывной поток за гребнем. Я пройду первым, ты держись за мной. Эмма хотела возразить. Она видела этот гребень на радаре и сама всё понимала. Но что-то остановило её. Не уважение, скорее любопытство. Она хотела посмотреть, как он это собирается провернуть. Лёгким движением лопасти? Мощным буровым рывком вперёд? Виктор вошёл в зону турбулентности без предупреждения. Даже не вошёл, а практически врезался в неё, как бульдозер в сугроб. Его корпус трясло, лопасти выли на разных нотах, но он продавил воздух насквозь и вышел чистым с другой стороны. За ним осталось что-то вроде коридора — недолгого, окно возможностней на несколько секунд, но Эмма успела проскочить. — Неплохо, — сказала она, стараясь звучать сдержанно, хотя её двигатель вибрировал на пару тонов выше, чем нужно. — Знаю, — коротко ответил он. Эмма усмехнулась про себя. К полудню они добрались до верхней точки перевала. Колонна ушла вниз по серпантину, а они зависли над площадкой, ожидая подтверждения от наземников. Внизу, в ущелье, клубился туман. Горы молчали. — Расскажи про Арктику, — вдруг сказала Эмма. Просто так, чтобы занять время. Виктор сперва промочал, а потом вдруг ответил, почти отрывисто: — Холодно. Темно девять месяцев. Белое всё. Ориентиров нет — только приборы и интуиция. — И тебе нравилось? — Там не думаешь, нравится или нет. Там просто работаешь. Эмма посмотрела на его борт. Солнце в этот момент встало под нужным углом, и на фюзеляже, чуть ниже кабины, она увидела то, что в другое время наверняка бы не заметила. Под слоем свежей тёмно-серой краски проступали цифры. Старые. Другие. Не те, что были в документах. Она не успела рассмотреть полностью — только первые три знака. Р-1… — Наземники дали добро, — сказал Виктор. — Уходим. Он уже разворачивался, не дожидаясь ответа. Обратный маршрут прошли быстро. Говорили мало — только по делу, только о ветре и курсе. Виктор вёл себя так же, как утром, ровно и спокойно. Ничего не изменилось. Но когда они приземлились и двигатели начали остывать, Эмма ещё раз посмотрела на то место на его борту. При боковом освещении на площадке — ничего. Ровная краска. Хорошая работа. Слишком хорошая, чтобы быть случайной. — Виктор, — сказала она. — Что? — Ты давно перекрашивался? Пауза была короткой. Почти незаметной. Но Эмма умела замечать такие паузы — именно в них молчание говорит больше всего. — В прошлом году, — ответил он. — Плановый ремонт, не ноготочки-лопасти, всё по делу. Зачем спрашиваешь? — Просто краска свежая, — сказала она. — Хорошо легла. Мастера знали своё дело. Они разошлись по своим местам. Вечер был тихим, небо чистым, и всё выглядело именно так, как должно выглядеть после нормального рабочего дня. Только Эмма не спала ещё долго. Р-1… Она прокручивала эти знаки в голове снова и снова. В реестрах гражданской авиации такой префикс означал одно: машина из государственного резерва. Официально таких бортов в свободном использовании не существовало. Официально.