С той стороны моря

1 Сумка, и без того обременительная, сделалась неподъемной, налившееся каменной тяжестью тело клонило к земле. Хотелось, чтоб то баловались лесные демоны – демонов Олег не боялся, а значит, ничего большинство из них ему не сделают, – но в теле засела невидимая ветка: не выдохнуть, ни отперхать, ни воздуху глотнуть. Ветка пронизала его от глотки до брюха, будто стержень Старого мира вселенную, она угнездилась в груди много дней назад, вскоре после того, как Олег провалился в холодное болото и по ладони, по пальчику вечность выкарабкивался из студеного плена. С каждым часом она твердела и крепла, выпускала гибкие острые побеги с длинными шипами, заплетала грудь и крала дыхание. За ребрами хрипело и булькало, бока ныли, в спину точно пару гарпунов всадили. Тяжелую, словно колокол, голову заливал душный жар, а в ушах звенели отголоски рыданий неупокоенных душ. От утра к утру все труднее становилось подниматься с самодельной постели, выпивать полкружки кипятку, съедать кусочек вяленого мяса и тащиться… да неважно куда, куда-нибудь, главное подальше от города, темницы, пыток, суда без следствия и неминуемого костра. Полжизни Олег был уважаемым человеком, к нему ходили и лечиться, и просить совета, но с властью нового владыки его путь совершил крутой поворот, подобно прихотливой лесной тропинке, и – пришлось бежать. Олег схватил то, что успел, ушел в лес и теперь имел все шансы остаться в лесу навсегда. Когда солнце поднялось над головой и пролило прозрачно-желтые столбики света вниз сквозь мохнатые сосновые лапы, Олег остановился передохнуть. Он бросил сумку, которую давно уже не нес – уперто волочил за собой, и стоял, покачиваясь: садиться и тем более ложиться боялся – подозревал, что если опустится на поваленный ствол или хвойную подстилку, то больше не поднимется. Он слушал собственное рваное с присвистом дыхание, заглушающее звонкую песню докучливого гнуса, и продрогшим весенним цветком впитывал солнечные лучи. Запрокинул голову, подставил лицо ласковому теплу. Это стало ошибкой. Перед глазами помутилось – он потерял равновесие, сделал полдесятка шатких шагов и свалился ничком тяжело, как подрубленное дерево. Ком в груди хрустнул, тряхнув тело жгучей болью и мучительным сухим кашлем, но в конце концов Олег кое-как отдышался и сразу же заметил, что лес изменился. Все так же покалывала – теперь под ухом и щекой – хвойная подстилка, все так же плясали пылинки в солнечных лучах, но опустилась поразительная тишина, ни единый комар не тревожил её писком, не щебетали птицы и не скрипели деревья. Олег невольно попытался сипеть потише: любой звук казался чужеродным и нежеланным. На фоне пестрой от солнечного света зелени появилось белое пятно, яркое и чистое, словно свежевыпавший снег. Олег моргнул, и пятно превратилось в белую лисичку, песца в пушистой зимней шубке, хотя до прихода Быка Холода, порожденного далеким северным океаном, оставалось немало дней. Песец неслышно приблизился, подергивая угольком носа и любопытно тараща круглые медные глаза. В его движениях не было свойственной зверям опасливости, неусыпной готовности в любой момент броситься наутек, и Олег забеспокоился, хотел на всякий случай отмахнуться левой рукой от себя наружу, но та оставалась придавленной его же непослушным телом. Зверек, присев рядом, мазнул холодным язычком по щеке, и Олег, зажмурившись, смирился с тем, что сейчас ему заживо обгложут лицо, но тут плетенка ненасытных веток в груди сжалась, Олег, в панике заново распахнув веки, впустую схватил ртом воздух несколько раз и под внимательным взглядом глаз-монеток ухнул в Темную страну, как под лед провалился. *** …с неколебимым дном, Тучами заваленное кругом, Кипящее соленой водой, Мглой закрывающее окоем, Сонма лютых смертей притон, Море горечи, море мук, Убаюканное песнями вьюг, Берега оковавшее льдом… Сказитель вообще ничего не умел, однако слышно было: очень старался. Голос у него был неуверенный, но приятный. Да и сам он, насколько удалось разглядеть в полутемной комнатушке, освещенной отблесками пламени в камельке, был хорош: угловатый и тонкий, крепкий, но довольно изящный, с богатыми рыжими волосами, ловящими огненные блики. Сказитель сидел боком и, демонстрируя Олегу очерченный золотой линией точеный профиль с достойным римских камей носом, разыскивал вдохновение на тонущем в густых тенях потолке. Слабость, жар, боль и нехватка воздуха никуда не делись, но терпеть их, лежа в натопленной комнате на мягких шкурах, было куда сноснее, чем в сыром лесу. Если б только дышать полегче – и совсем бы хорошо стало, чистые небесные чертоги, грех жаловаться. «Сказываешь отвратительно», – хотел подколоть Олег, но с губ сорвался лишь невнятный хрип. Рыжий замолк, живо развернулся и, соскочив с табурета, поднес к губам Олега кружку. Олег полусидел-полулежал, подпертый горой подушек, поэтому сложностей с питьем не испытал. Чай был ароматный, горячий, но не обжигающий, в самый раз, но острые ветки заплели грудь и горло так плотно, что Олег осилил два глотка, захлебнулся, мокро закашлялся и устало опустил веки, сдаваясь. Невидимый рыжий по ту сторону сомкнутых век тяжело вздохнул. – Меня зовут Серёжа, – сказал он. – Я нашел тебя в лесу. Расхворался ты знатно. Вот это новость, ага. Олег снова захрипел. – Так, не понял. Это ты здороваешься или агония началась? «Не дождешься», – обязательно огрызнулся бы Олег, если б мог. Это был первый и последний раз, когда он увидел место, где очутился, и рыжего Серёжу более или менее ясно. Все последующие дни (недели? Месяцы?) превратились в долгие черные провалы, прерываемые вспышками жаркого полузабытья, когда Олег лежал иссохшим поленом и чувствовал, как Серёжа пытается влить ему в рот какое-то варево, а потом, когда все непроглоченным вытекает обратно, смачивает прохладной водой пылающий лоб и сухие губы. Он слышал треск огня и тяжелые вздохи. Ощущал, как клубок веток, больше не помещаясь внутри, ворочается, колет шипами, рвется из плена едва вздымающихся ребер. Воздух превращался в густую воду с замешанными в ней колкими крошками черного-черного угля, а то и вовсе в жидкий воск, готовый в любое мгновение застыть и запечатать легкие навечно. Олег вяло изумлялся, почему еще способен хоть как-то – редко, мелко и с болью – дышать. Стены текли и плавились, потолок шевелился, дыбился, будто собачья шерсть на ветру, голоса в ушах звали по имени и хрипло, гулко, словно из-под земли, смеялись. Серёжа то гремел посудой, то сидел рядом и напевно декламировал монологи великих героев древности. Порой вместо него на табурете уродливо горбился силуэт, вырезанный из тьмы, как из черной бумаги, и смотрел горящими, словно свежие вспыхивающие уголья, глазами, смотрел не моргая. Из кромешного мрака, из раскаленной вязкой мглы к Олегу приходили духи. Они отрезали ему голову, водружали на кол, и оттуда мертвыми остановившимися глазами он наблюдал, как они рвут его тело на куски и, жуя плоть, пересчитывают кости. Грудь между тем продолжала болеть, хотя терзающий внутренности клубок окровавленных шипастых побегов валялся в стороне и клочки продырявленных легких исчезали в зубастых пастях. Олег устал. Он вообще ничего не делал, просто лежал и чуть-чуть дышал, но ужасно, непомерно устал. В какой-то неуловимый момент боль начала слабеть, однако, увы, все прочие чувства вместе с ней. Жаль. Олегу нравилось ощущать освежающие капли на иссушенном жаром лице и слушать Серёжу. Остаться в темноте наедине с прожорливыми кровожадными духами без сбивчивой скороговорки, неумелого пения и сокрушенных вздохов не хотелось настолько, что Олег поднапрягся, сосредоточился и ринулся из забытья к действительности, точно к бледному пятну солнца через стеклянистую толщу воды. Он распахнул глаза и сел. Что-то соскользнуло с лица и дробно покатилось по полу. – Опаньки, – сказал Серёжа. – Оно живое. Он оседлал табурет, ровно низкорослую лошадку, и смотрел на Олега с веселым любопытством. Промолчав, Олег прислушался к себе. Клубок шипастых побегов рассыпался – не исчез полностью, остался сухой шершавой трухой, щекочущей легкие и глотку, но больше не выламывал ребра, не воровал дыхание. Олег очень осторожно вдохнул пару раз, мелко, на пробу, а затем – с величайшим наслаждением – полной грудью. Расплата пришла в виде приступа кашля, но тот оказался коротким и быстро отпустил. В комнатушке было светло. В окно лился солнечный свет, колыхалась зелень. Надо же, видать, не так уж много времени прошло, а по ощущениям – несколько лун, не меньше. Под задницей было твердовато: очнулся Олег не на кровати, а на широкой лавке. Он посмотрел через край – проверить, что упало. На полу валялась коричневая соболиная шкурка, прикрыв мехом большую монету. Олег догадался, что есть и вторая, но той видно не было: то ли под шкурку закатилась, то ли под лавку. – Это что за маскарад? – просипел Олег, прочистил горло и проговорил яснее, пусть и хрипловато: – Ты что творишь? – Репетирую, – пожал плечами Серёжа. – Смотрю, как ты будешь выглядеть, когда я тебя сожру. Чего? Так. Приехали. – Если ты меня сожрешь, то вот это все добро, – Олег указал вниз, – класть будет некуда. Он говорил дерзко и беспечно, а внутренне с размаху шлепал себя по лбу. Ну и влип. Убежал от духов, называется. Те хоть жрали его в горячечном бреду, а этот сейчас по-настоящему слопает. И зачем тогда, спрашивается, выхаживал? – Какого лешего ты меня лечил в таком случае? – укоризненно поинтересовался Олег. – Мог бы в лесу добить, и все на этом. – Ну… – Серёжа потер пальцем сморщенный нос. – Я хотел. Но ты выглядел таким больным и несчастным, что я тебя пожалел. – И решил дождаться, пока я буду здоровым и счастливым? – уточнил Олег, давя нервный смех. – Нет, я надеялся, что ты сам помрешь, и тогда я смогу тебя съесть без угрызений совести, – крайне серьезно ответил Серёжа. – А ты вон. Выздоровел. Так что да, придется жрать здорового и счастливого. Олег не мог понять, издевается он с невозмутимой миной или нет, но быть сожранным – больным или здоровым – совершенно не хотелось. Серёжа будто был не прочь поболтать, и он навострился заговаривать зубы, покуда получается. – Я в твой лес забрел, да? – ткнулся наугад Олег, вспомнив, как изменилась тайга вокруг. – Извини, что приветственный дар не принес. Я просто не успел. Плохо себя чувствовал, и все произошло так… неожиданно. Могу сейчас отдариться. Кажется, в сумке оставалось немножко мяса. Если испортиться не успело. – Если ты про мясо в котомке, то его я уже съел, – с постной физиономией сказал Серёжа. – И нет, никакой дар тебя не спасет. Знаешь, что я делаю? Оборачиваюсь зверем, заманиваю охотников через границу миров и поедаю. Так что можешь голову не ломать, где достать съестное: ты сам по себе лучший приветственный дар. Лучший мой подарочек – это ты, билээт. Олег мысленно обронил крепкое словцо. Кубуку, лисица-оборотень. Коварная, хитрая тварь. Вот свезло так свезло. С тем же успехом он мог помереть где-нибудь под елочкой. Но вслух он досады не выразил. – А, так песец – это был ты? Очень красивый зверь. В синих Сережиных глазах мелькнула искорка удовлетворения, как и все лисы, он оказался жаден до лести, и Олег поспешил закрепить успех. – Никогда таких безукоризненно белых и пушистых не видал, даже зимой. Только… эээ… почему песец, если ты – рыжий? Да и на земле бесснежно. – Потому что песцы милые, – дернул плечом Серёжа. – Ты сам сказал. Плюс наверняка привлекают внимание. За обычной лисицей, может, не всякий пойдет, а вот за белым песцом в разгар лета… Но вообще, – он текучим движением поднялся с табурета, – Я могу и так. Спустя вздох на полу сидел красавец лис, рыжий, как огонь, аж в красноту, с прекрасными голубыми глазами, отражающими неземной свет. Еще один вздох – и Серёжа снова сделался человеком, но при этом неуловимо изменился: стал изящнее, глаже, плавнее. Волосы ложились на плечи тугими волнами и искрили, кожа тончайшего фарфора словно светилась изнутри. Он был полностью обнажен, линии незамысловатого орнамента в низу живота притягивали взгляд. Скользящий шаг – и Серёжа оказался рядом, навис над Олегом, глядя сверху. Его глаза стыли двумя осколками древнего синего льда. Яркие губы медленно поползли в стороны, обнажая не по-кошачьи меленькие лисьи резцы, а сплошной частокол клыков, которые непонятно как во рту умещались. Олег громко выматерился и шатнулся назад, вжавшись в стену. Серёжа легкомысленно хихикнул и, стремительно подавшись вперед, не отхватил ему пол-лица, как следовало ожидать, а легонько чмокнул в нос, ровно давешний песец язычком тронул. Он вернулся на табурет, и лишь сейчас Олег заметил, что он принял прежний облик – худой, рыжий, симпатичный, но не более того. – Ты смешной, – сказал Серёжа. – И глаза у тебя красивые. Ладно, так и быть, вероятно, я не стану тебя жрать. Но учти: за тобой должок. – Ловко перекидываешься, – вполне искренне похвалил очухавшийся Олег. – А в мышь можешь? Серёжа выразительно закатил глаза. – Я читал «Кота в сапогах», придурок. Нет, не могу, а если б и мог, то не стал бы. Олег пожал плечами. Что ж, попробовать стоило. – Есть будешь? – проявил гостеприимство Серёжа. Есть хотелось страшно, если честно. Неудивительно: за время болезни в него едва ли что-то попадало. Олег посмотрел на свои руки: те истончились, но кости скелета не напоминали. Кивнув в ответ на горячее «Еще бы», Серёжа засновал между дверью и камельком. В погреб бегал, что ли. Олег предложил помочь из вежливости, хотя не был уверен, что твердо удержится на ногах, однако Серёжа небрежно отмахнулся. Оставшись не у дел, Олег снова сосредоточился на себе, обнаружил, что вымыт дочиста и переодет в добротные чужие вещи. Под лавкой стояла пара мягких сапог из оленьих шкур. Машинально повертев их в руках, Олег с удивлением обнаружил, что оба надорваны. – В сапогах дырки, – заметил он вслух. – Лучше сапоги с дырками, чем отсутствие дырок по причине отсутствия сапог, – слегка невнятно отозвался Серёжа: похоже, он что-то жевал. – Твою рухлядь пришлось сжечь. Я тебя в свое одел, обувь дал – от сердца, можно сказать, оторвал, так что цени мою доброту и молчи в тряпочку. – Неаккуратно, видать, отрывал, раз дырки остались, – из упрямства съехидничал Олег, но пришлось признать, что Серёжа прав: бегство было поспешным, он покидал в сумку то, что счел самым ценным. Увы, ценное с практичным совпали не везде. – Я видел наряд в твоей котомке, – словно прочем его мысли Серёжа. – Красивый, конечно, да больно вычурный. И тяжеленный страшно, как только допер. Олег сам себе дивился, но содержимое сумки для него было буквально бесценным. Свара затихла, не начавшись. Комната постепенно наполнялась аппетитными запахами. Жадно вдыхая ароматы съестного, Олег задремал – на этот раз без страхов и расчлененки – и проснулся от неласкового тычка в бок. – Кушать подано. У Серёжи в тарелке лежали ломти слабо прожаренного мяса. Он звучно каркнул по-вороньи и жадно набросился на еду. Олегу досталась миска с бульоном. Он попробовал: конина. Вкус угадывался легко, хотя мяса не было ни волоконца. – А мне не положено? – Олег кивнул на стремительно убывающее содержимое Сережиной тарелке. – Не-а. Суп хлебай. Ты уйму времени голодал, не хочу тебя еще и от больного брюха лечить. Печаль, правда, давненько медвежьих лап не едал. Но бульон тоже был хороший, наваристый и сытный, сладковатый, и Олег опустошил миску вмиг. После еды сил прибыло. Он добрался до сумки и принялся перебирать содержимое, проверяя, все ли на месте и в порядке. Серёжа, присев рядом, с интересом наблюдал. – Я загадывать боюсь, каким чудом ты эту дуру дотащил, – повторил он. – Тут и здоровый надорвется, не то что полутруп. – Своя ноша не тянет, – уклончиво отозвался Олег. Серёжа провожал горящими глазами каждый предмет: кафтан с ремешками, бахромой, перьями, бусинами и плоскими фигурками животных и рыб; маску из оленьего черепа, кружку, пару ножей, метательные пластинки. Одну из последних он немедленно стянул, падкий, видать, на редкости, как стерх на клюкву. – Ух ты, в виде человечка. – Осторожней, обрежешься, – проворчал Олег и пластинку отобрал. – А если я её в счет долга потребую? – прищурился Серёжа. – Только её? Да на здоровьечко, – Олег с готовностью протянул пластину обратно. – Ой нет, хитренький какой, – Серёжа оскалил зубы, не жуткие, но островатые. – Я уже знаю, что попрошу, и кусочком железа ты не отделаешься. – Выкладывай. – Завтра, – отмахнулся Серёжа. – Утро вечера мудренее, так-то, а ты чуть к праотцам не отправился, поэтому сегодня отдыхаем. В лучинки играть будешь? Или помнем шкуру нашей бабушки? Олег сейчас был не в лучшей форме для забав, требующих быстрой реакции. – Давай в картишки, – он остановился на втором варианте. – Но позже. Я разомнусь сперва, а то отлежал все косточки. Разминка затянулась. Пытаясь заново поладить с ослабевшим закостеневшим телом, Олег тщательно проделал всю череду упражнений, начиная от растяжки и вращения и заканчивая мелкой частой дрожью. Серёжа, присев на табурет у камелька, смотрел с тем же любопытством, с каким разглядывал диковинки в сумке. – А я вот слыхал, – сказал он, когда Олег завершил упражнения и расслабился, прислушиваясь к ощущениям, – что есть такая штука, связывание называется. Берут человека, связывают его тонкими красными веревками сложным узором и так оставляют. И человек при этом, – он таинственно понизил голос, – го-лый! Олег едва не прыснул, а Серёжа мечтательно добавил: – Красиво, наверное. Олег невольно представил, как это может выглядеть. Отчего-то с Серёжей в главной роли. Пожалуй, да, было бы красиво. И не только красиво. Оживающее тело робко, но решительно воспрянуло в совсем ненужных местах, хорошо, что просторная одежда скрывала. Чтобы успокоиться самому и осадить Серёжу, Олег пренебрежительно фыркнул. – Есть у нас такое. Правда, человек не голый, связывают его ремнями, и делается это для гибкости мышц с сухожилиями и чтоб жизненная сила в теле лучше ходила. Серёжа зыркнул так разочарованно, будто он испортил все земные наслаждения на веки вечные. – Так что, в карты-то играть будем? – поинтересовался Олег невинным тоном. – И вот еще, смотри, что-то очаг твой задымил, наверное, дух огня проголодался. Или лисью шерсть не жалует. У камелька в самом деле тянулся стоймя столбик клубящегося темного дыма. Серёжа с оскорбленным видом развеял его рукавами и плеснул на угли жижи со дна котелка. Пока то да се, завечерело. Серёжа подбросил в печурку дров и зажег лампы. За картами разговорились. – Поболтаем? Узнаем друг друга получше. – Что ж, – согласился Олег. – Начинай. – Какая у тебя любимая еда? – Строганину уважаю, – без труда определился Олег. – Ну и любое мясо в принципе. А ты? Он мысленно поморщился. Молодец, билээт, спросил у людоеда про любимое блюдо, пирожок за сообразительность. – Я тоже любое мясо, – безмятежно сказал Серёжа. – Ну прям… любое. Если понимаешь, о чем я. Ох, само собой, как тут не понять, когда сам едва в чужом брюхе не очутился. – А какая твоя любимая одежда? Олег кивнул себе за плечо. – Та, что в сумке. – Но ты её не носишь каждый день? – Разумеется, нет, она ритуальная. Серёжа приоткрыл было рот, но уточнять ничего не стал, а вместо этого спросил про любимый сорт табака. Здесь определиться было проще простого: Олег не курил. – А у тебя какая любимая одежда? Серёжа тонко улыбнулся. – Шерстка. Или ничего. – Надеюсь, по дому ты в любимом костюме не расхаживаешь, – заметил Олег чисто ему назло, потому что на самом деле ничего против не имел: в виде лисички, что белой, что рыжей, Серёжа был хорош, одетый в одну лишь татуировку – еще лучше. За окном раздался отчетливый топот копыт. – Приехал кто? – оживился Олег. – Или лошадка твоя сбежала? Серёжа покосился в сторону окна. – Лошадка сбежала в суп, – отрезал он. – И нет, я не извел единственную любимую животинку на твой прокорм, не надейся. Свел чужую да забил. А это… пустое. Олег согласно угукнул, раскладывая карты. – По темноте за дверь не ходи, – добавил Серёжа. – Ночной горшок в углу, а снаружи сейчас делать нечего. Демонская бабочка крылом по лбу отоварит, мозги из уха выскочат, совсем глупым станешь. Олег сперва подумал, что спал же в тайге – и ничего, нормально, никто по лбу не отоварил, а потом сообразил, что это совсем другой лес с другими правилами. Лошадь прохаживалась словно прямо под окном. В пронзительной тишине колдовского леса не слышно было ни дыхания, ни хрупанья, ни свиста конских волос – только ритмичный глухой перестук. – Какое у тебя любимое питье? – продолжал тем временем Серёжа немного чересчур громко. – Я горячий чай люблю. – А я африканский самогон с керосином. Серёжа посмотрел на него очень укоризненно. – Такое вообще бывает? – Да, конечно, я сам видел, – Олег выдержал паузу. – В кино один раз. – Ну и дурак, – беззлобно рыкнул Серёжа и задумался. – А ты не хочешь спросить, как меня зовут? Серёжа уставился вприщур. Тонкие губы скривила неясная полуулыбка. – Ну да, точно, – мягко сказал он. – Я думал, съем тебя, так на что мне твое имя, но, выходит, не съел. И как же? Олег представился. Серёжа воскликнул, что это его любимое имя, с таким скверным актерством, что оба расхохотались. За игрой и беседой, то и дело сбивающейся на словесную пикировку, скоротали вечер. Серёжа, уступив ему, как выздоравливающему, кровать, постелил себе на лавке. Олег подхватывался несколько раз ночью и спал беспокойно, хотя кошмары больше не мучили. Топот за стенами стих лишь перед рассветом, и, едва сквозь кроны деревьев начали пробиваться бледные солнечные лучи, Олег уснул так крепко и сладко, что Серёжа насилу растолкал его к завтраку. 2 К пустому бульону прилагались луковички, морковки и тяжелый ломоть лепешки. Олег, позевывая в кулак, поглядывал на хозяйское мясо с завистью, но молчал. Законы хлебосольства, требующие подкладывать гостю самые лакомые куски, Серёжа с блеском игнорировал, но чего уж там: на клочки не порвал, вот и все гостеприимство. Когда Олег, толком не насытившись, допил последние капли похлебки, Серёжа облизал пальцы и торжественно заявил: – А я тебе сюрприз подготовил! Закрой глаза! Облизывая ложку, Олег ненадолго задумался, не сродни ли эта просьба предложению полезть в печь, чтоб проверить, насколько жарко та натоплена, но у Серёжи был такой дурашливо предвкушающий вид, что он рискнул. Довольно долгое время не происходило ничего, кроме шебуршания и звука то приближающихся, то отдаляющихся шагов (на улицу бегал, что ли?). Олег, с которого даже умывание студеной водой и завтрак не сумели полностью стряхнуть сонливость, едва не задремал, но тут Серёжа шумно хлопнулся рядом. – Открывай! Олег не сдержал удивленного возгласа: – Строганина! – И строганина, – Серёжа гордо выставил на стол блюдо с дышащими холодом ломтями бело-розового мяса, закрутившимися от тонкости, – и маканина, – рядом опустилась мисочка со смесью соли и перца. – Но откуда? Лето на дворе. – У меня потайная дверца в зиму имеется, я дух лесной или где, – небрежно откликнулся Серёжа, и, пока Олег пытался представить, как он в облике песца таскает рыбу из проруби, слегка помрачнев, спросил потише: – А ты правда самогон с керосином жалуешь? – Да нет же, я ведь говорил, что только в кино такое видал. Что до любимого напитка… Лучше крепкого горячего чая ничего пока не придумали. Серёжа просветлел лицом. Он тоже угостился замороженным мясом, но большая часть досталась Олегу. Давненько он такой вкусноты не пробовал! Когда были подъедены самые жирные куски брюшка и спинки со дна блюда, Олег перебрался с табурета на лавку, чтоб можно было опереться спиной о стену, удовлетворенно поглаживая набитый живот. – Ну спасибочки, по-царски накормил, – осоловело выдохнул он. – Не на убой, надеюсь? Ответом ему стала ослепительная улыбка. – Ага, на обед у меня будет фаршированный чиром Олег, объедение. Олег вскинул бровь. – На самом деле я решил тебя маленько задобрить, прежде чем напомнить про должок, – признался Серёжа. – Мне надо, чтобы мы с тобой кое-куда сходили и кое-что оттуда забрали. Я, конечно, и сам бы мог, но я обольститель, а не боец, а у тебя вон и ножи, и пластины метательные, с тобой надежнее выйдет. Поди туда не знаю куда, принеси то не знаю что. Какая классика. – Кое-куда – это куда? – Туда, – Серёжа махнул рукой в приблизительном направлении не то севера, не то запада. – Где садится солнце и куда текут все реки. Отсюда это гораздо ближе, чем кажется, честно, – добавил он, заметив на лице собеседника крайне скептическое выражение. – Два дня туда, два обратно, плюс там как выйдет. Если духи будут благосклонны, в седмицу уложимся с запасом. Было забавно наблюдать, как дух с почти смиренной физиономией рассуждает о благосклонности других духов. С другой стороны, у духов да шаманов – как в стае: волки вроде все, но кто сильнее, тот и волчее. – Ну допустим. «Кое-что» тоже точному определению не поддается? Серёжа фыркнул. – Все точному определению поддается. Но в свое время. А теперь давай собираться. Много времени на сборы не ушло. Серёжа уложил вяленое мясо, лепешки, воду и прочее нужное, Олег притащил свою котомку, и в итоге выяснилось, что поклажи не сказать чтобы мало. В ответ на осторожное сомнение, что все добро получится дотащить на горбу, Серёжа таинственно улыбнулся, юркнул в пристройку и вывел мышастую лошадку – мохнатую, коротконогую, с длинными нечесаными гривой и хвостом и брюхом бочечкой. Так вот кто всю ночь спать не давал. Ну Серёжа, ну балагур. «Суп» его живее всех живых. По темноте небось лениво было отлавливать да загонять, вот и насочинял. Лошадка была местной низкорослой породы, её голова приходилось вровень с Олеговым плечом, и он всласть начесал пушистое ухо, пока Серёжа прилаживал тюки. – Красавица какая, как зовут? – Колбаса. Олег заржал так, что лошадка, должно быть, приняла за своего. – Серьезно? – Совершенно, – Серёжа затянул последний ремень и отошел на шаг, словно любуясь проделанной работой. – Ну вот, пошли почаевничаем на дорожку – и в путь. *** Сережин домик быстро скрылся из виду, будто и не было его. Сосны и высокие заросли сомкнулись за спинами путников, и уже невозможно было вообразить, что совсем недалеко осталось одинокое, но какое-никакое жилье. Тайга здесь была, если не брать в расчет неестественную даже для дикого леса тишину, приветлива: свежий ветерок, никакого комарья, прозрачный воздух в солнечных прожилках и островки ярких цветов. Олег невольно вспоминал, как плелся почти по такому же красивому летнему лесу на ошметках силы воли, сгорая от лихорадки и задыхаясь, и радовался, что – с Сережиной помощью, разумеется, – сумел выкарабкаться. Серёжа шел первым лошадиной тропкой, за ним трусила Колбаса, а замыкал шествие Олег. Несмотря на то, что оставшаяся после долгой болезни слабость не полностью покинула тело, шагал он с легкостью: трава тут была коротенькая и не норовила обвить ноги, а местами сменялась мягким до пружинности ковром изумрудного мха. Задрав голову, Олег видел в просветах зелени острые верхушки деревьев, стремящиеся к небу. Дышалось с удовольствием: воздух был густ, но не от болезни, а от смолистого хвойного аромата и влажных моховых испарений. Солнечные лучи сыпали веселые золотистые искорки на широкие листья папоротников, точно ночные светляки выползли ради разнообразия средь бела дня и поймали солнце в свои фонарики. Учитывая отсутствие туч гнуса, который в безветренную погоду изъявлял еще больше желания сожрать Олега, нежели хищные духи, покуда предприятие казалось увеселительной прогулкой. Сюда бы дробь дятла да шелест ветра – и в жизни не догадаешься, что вышел за границу людского мира. Увы, через некоторое время они вошли в березовую рощицу – та тоже была светлая и веселая, испещренная солнечными пятнышками, что веснушками, но проходимость резко снизилась: тонкие стволики торчали часто и ломко, то и дело приходилось перешагивать через них, сраженных гнилью и непогодой, или, остановив Колбасу, в четыре руки убирать буревал с дороги. Образ увеселительной прогулки несколько померк. – Расскажи что-нибудь, – потребовал Серёжа, ожесточенно стряхивая с себя кору. – Скукота. Очень невовремя. Олег запыхался и тратить воздух на пустопорожние разговоры не собирался. – Сам расскажи, – без пиетета отозвался он. – Я дыхание как растерял, так подбираю до сих пор. Серёжа тоже дышал тяжело, даром что дух, и Олег не ожидал, что его в самом деле потянет трепать языком, но, к своему удивлению, выслушал довольно складное предание, прерываемое лишь чертыханьем, когда Серёжа запинался об очередной поваленный ствол, и натужным кряхтением, если убираемая с дороги береза оказывалась тяжеловатой. – Когда-то боги сошли на землю и захотелось им покурить. Чтобы добыть огонь, они взяли палочки серебристой березы и стали тереть их одна о другую. Долго терли, но вместо огня выскакивали тусклые черные и желтые искры. Черные искры превращались в медведей, а желтые – в демонов, от которых происходят разные болезни. Увидев, что неладно вышло, боги убрали палочки и стали ударять один о другой куски кремня. Теперь высекались яркие искры, и скоро сделался огонь. Перед тем, как возвращаться на небо, боги бросили одни кремни в море, а другие – на сушу. Те кремни, что попали на сушу, стали морскими львами, а те, что упали в море, – огромными китами… Вот так-то. Понял? – Понял, – просипел Олег. На самом деле он ничего не понял и не был уверен, что здесь надо что-то понимать в принципе. Болезни – это плохо, конечно же, а вот против медведей, морских львов и китов лично он абсолютно ничего не имел. – И что же ты понял? – скептически уточнил Серёжа. – Что курить вредно, понял: слишком много побочных явлений. Серёжа взвизгнул от смеха, но тут же прикрыл рот рукой и боязливо огляделся. Роща сменилась лесом посерьезнее. Деревья замерли неподвижно, словно тысячи лет назад задумались, да так и застыли. Ели и сосны тянулись к небу исполинскими церковными свечами, прямыми и бесконечно длинными, бросали под себя густые мохнатые тени. Все еще пахло смолой и сыростью, все еще стояла тишина – настолько плотная, что её можно было погладить, как сумрачного спящего зверя. Лес, обступив их, стоял, дышал неслышно и молчаливо наблюдал тысячей потаенных глаз. Единственной доступной дорогой здесь было русло пересохшей реки, по обе стороны которого возвышались непролазные заросли. Под ногами сделалось хлябисто. Грязь была не достаточно глубока, чтоб в ней вязнуть, но жирно хлюпала и булькала. Давненько хотелось отдохнуть и поесть, но Олег ждал, пока решение примет Серёжа. Да и где тут отдыхать? Не на лошадку же, как на диван, садиться. Тем более, что сонливость не отпускала с самого утра, только отступала ненадолго, и мнилось: как присядешь, так и уснешь. Клонящееся к горизонту солнце наливалось густой краснотой и норовило ослепить глаза. Олег то сверлил взглядом лоснящийся серый круп Колбасы, то оглядывался, видя позади тонкую сиротливую цепочку следов и долговязую черную тень, вихляющую, точно горький пьянчуга. – У тебя дверца исключительно в зиму при себе? – небрежно поинтересовался он. – Может, и в… туда, куда мы идем, специальная дверца имеется? Серёжа фыркнул. – Имелась бы, мы б тут грязищу не месили. Раздался мерный стук топора. И еще – Олег машинально прислушался – песня. Между деревьев заклубилась плотная струйка черного дыма. Олега потянуло на звуки. Признаки человеческого присутствия обещали относительный уют, потрескивающий костерок и горячий чай с лепешкой. – Ты уже знаешь, где мы будем ночевать? – словно невзначай спросил он. – Не там, – Сергей покосился в сторону звуков и прибавил шагу. – Это углежоги. Они гостям не обрадуются, да и нам с ними делать нечего. У тебя что сейчас в груди? Труха? Олег кашлянул вместо ответа. – Вооот, а переночуешь около печей, к трухе сажа добавится. Оно тебе надо? Брысь. – Это ты мне? – удивился Олег. Серёжа отмахнулся, не оглядываясь. Олег выворачивал шею, но дым быстро рассеялся да и удары топора с песней стихли. В густеющих сумерках они наконец выползли из грязи и вышли к зимовью. *** После того, как поели мяса (снова конина) с хлебом и напились чаю, Серёжа заявил, что присмотрит за Колбасой, пока та пасется, ведь хлева для скота нет, одна только коновязь, а время темное и опасное, Олег же пусть наружу не высовывается, а лучше пошуршит по избушке, поглядит, не надо ли где чего чинить. Олег отнекиваться не стал: привести зимовье в надлежащий вид по мере сил – непреложное правило хорошего тона. Придут сюда другие путники, порадуются, что все в порядке, и сами чего полезного сделают: дров нарубят или соли оставят. Олег задумался, много ли людей бродят по здешним волшебным местам, а пока голова размышляла, руки дело делали: конопатили щели мхом, подправляли захромавший табурет. Переделав все, для чего не требовались отсутствующие у него умения и специальный инструмент, Олег заскучал и выглянул в окно. Серёжа развел небольшой костер, а на огонек зашел гость. Испускаемый пламенем свет освещал его достаточно четко, однако Олег далеко не сразу понял, на что смотрит. Сперва почудилось: человек на голову Серёжи ниже зачем-то натянул верхнюю одежду по самые уши. А затем вдруг стало ясно, что он не на голову ниже, а у него просто головы нет, как, впрочем, и верхней одежды. Круглые глаза влажно поблескивали прямо в туловище по обе стороны от разлета ключиц. Серёжа перекинул через костер какой-то крупный кусок, безголовый поймал его, сунул под мышку и оживленно, вкруговую задвигал плечом, будто яростно разминал сустав. Потом притих и задрал руку. Из-под мышки ничего не выпало. Серёжа оглянулся, замахал и, кажется, выразительно, одними губами, проговорил: «Скройся», но утверждать наверняка Олег не взялся бы. Тем не менее он послушно скрылся, прилег на широкие нары, застеленные хрустящими от старости шкурами, и принялся ждать. Дверь скрипнула нескоро. Олег задремал бы, но, как назло, к ночи сон словно корова языком слизнула. Он лежал на спине и с легким удивлением смотрел, как Серёжа с натугой затягивает с улицы Колбасу. А, ну да, снаружи опасно, а хлева нет. Собственно, Колбаса и места-то занимала немногим больше, чем очень крупная собака. Лошадка, поупиравшись, подогнула ноги, опустилась на пол у стены и громко, печально вздохнула. Серёжа одобрительно похлопал её по носу и тоже полез на нары. Олег подвинулся к стене, чтобы дать ему место. Они лежали бок о бок, почти вплотную, но так было теплее. – Кто с тобой был? – спросил Олег, когда сделалось ясно, что без понуканий рассказывать Серёжа ничего не собирается. – Приятель мой. Помолчали. – А чего твой приятель без головы? – не выдержал Олег. – Ну-у… – протянул Серёжа, – что поделаешь, у всех свои недостатки. Пораженный логичностью этого ответа, любопытничать дальше Олег не стал. * За стеной топали копыта. Должно быть, стояла глубокая ночь. Олег, плавающий в зыбкой поверхностной дреме, проснулся окончательно и лежал, прислушиваясь. Снова Колбасе не спится? Стоп, она же в доме. Или дверь толкнула и ушла? Нет, Серёжа наверняка задвинул засов. Или она сильно просилась, и Серёжа её выпустил вопреки собственным словам о ночных опасностях? Олег приподнялся на локте. В камельке тлели угли. В густом рыжеватом полумраке Олег разглядел большую темную груду у стены. Нет, Колбаса на месте. К звуку шагов товарки она никакого внимания не проявляла. – Олег, – окликнули из-за стены, совсем рядом, словно в щель между бревнами шептали. Олег помотал головой. Ущипнул себя. Протянув руку, невесомо, чтоб не разбудить, нащупал спящего Серёжу. Все казалось вполне реальным. – Олег, – выдохнул голос одновременно на улице и будто прямо под ухом. – Олег, пора домой. Он схватился за ухо, но губы не щекотали кожу и волосы не трогало ветерком. – Олег, – повторил голос и сдавленно захихикал. Мерно и явственно топотала лошадь. Олег пихнул Серёжу в бок. – М-м-м? – отозвался тот. – Меня зовут. – Что? – Серёжа резко сел. – Меня кто-то зовет, – повторил Олег. Серёжа широко зевнул. – Так не ходи, – просто сказал он. – Спи давай. Завтра трудный день, опять будешь как весенняя муха. – Как я могу спать, когда топают под окном и шепчут в самое ухо? – Шептать в самое ухо тебе могу только я, – заявил Серёжа, в подтверждение своих слов качнулся с намерением куснуть Олегово ухо, но спросонку промазал и лишь клюнул носом в висок да впустую клацнул зубами. – Ай, – пожаловался он. – Не обращай внимания. Спи. Олег лег, натянул шкуру на голову и мысленно замурлыкал песню. Помогло. Ну или голос умолк, а конский топот особенно не отвлекал. Он снова провалился в чуткий сон и даже стал видеть какие-то легкие мутные картинки под закрытыми веками, но тут с него грубо рванули шкуру. Серёжа, да чтоб тебя! Сам спать гнал, сам небось сопит в две дырочки, а другим не дает. Настроившись высказать все, что накипело, Олег сел и обнаружил, что Серёжа не спит. Чертыхаясь под нос, тот поколдовал над стоящей на табурете у изголовья лампой и зажег её. – Ты чего? – прошипел он, моргая по-совиному. – Если тебе дрыхнуть неохота, так лежи смирно: пусть завтра хоть у одного из нас башка работает. Олег тоже болезненно заморгал. – В смысле? – возмутился он. – Ты сам с меня покрывало стянул. – Хммм, – промычал Серёжа и посмотрел на пол. Олег тоже посмотрел на пол. Шкура валялась довольно далеко, аж у противоположной стены. Разбуженная светом и голосами Колбаса тяжело поднялась и беспокойно копытила пол. Олег испугался, что она начнет метаться и, несмотря на сравнительно невеликие размеры, натворит беды, но лошадка не двигалась с места. – М-да, – так же содержательно сказал Серёжа, сходил за шкурой, притащил её обратно и набросил на Олега. Он лег не сразу: раздул угли в очаге, обошел комнату, выглянул в окно, сложив ладони чашечкой, потом погладил Колбасу и снова вскарабкался на нары. – Тебе свет спать мешает? – Когда я в самом деле хочу спать, мне не мешает ничего, – пробурчал Олег. – А так лампа все равно с твоей стороны, мне нормально. Все успокоилось. Колбаса прекратила цокать копытами по утоптанному до твердости полу и снова опустилась на брюхо, подогнув сперва передние ноги. Свет Олегу не мешал, он тоже лег и лежал, щурясь сквозь ресницы до мутных блестящих кругляшей перед глазами, пока веки не налились тяжестью. И тут Серёжа, взвизгнув, рухнул с нар, потянув за собой шкуру и едва не прихватив Олега, который машинально в ускользающую шкуру вцепился. Он нарочно, что ли? Олег открыл было рот, чтоб ядовито поинтересоваться, не в чистом ли поле Серёжа обычно почивает, что может позволить себе так вертеться, но тут крепкие пальцы железной хваткой вцепились в щиколотку и дернули с такой силой, что Олег оказался на полу прежде, чем успел закрыть рот, аж дыханье сперло и язык прикусил. Колбаса жалась к стене, приплясывала и коротко, испуганно всхрапывала. – Билээт! – громко сказал Олег. За стеной визгливо рассмеялись. Серёжа склонил голову набок, тявкнул по-лисьи и выплюнул длинную вереницу задорного мата. Смех и топот растворились в темноте. Серёжа поднялся, морщась и потирая бедро. – Я лошадь успокою, а ты поройся в сундуках и все мягкое, что найдешь, постели под нары на пол, – велел он. – Мы не уходим? Здесь же чертовщина творится, – возмутился Олег. – Не тупи. Где настоящая чертовщина начнется, так это там, – Серёжа, обняв Колбасу за шею и ловко убирая ступни из-под беспокойных копыт, указал подбородком на дверь. – Они же специально, чтоб те… нас наружу выманить. От Олега оговорка не укрылась. – Так выйди… не знаю… поговори с ними, – обескураженно предложил он. – Ты же дух. Неужели со своими не сторгуешься? – Они такие же мои, как и твои, – обиженно сказал Серёжа, но разъяснениями не удостоил. Кто сильнее, тот и волчее, да уж. – Лучше уж пусть на пол дергают, – добавил Серёжа. – Мягкого набросаем, и нормально. Олег хотел предложить сразу на полу и устроиться, но по низу тянуло холодным ночным сквозняком. Не хватало, едва выздоровев, по второму разу грудь застудить. И потом, вдруг невидимые руки, обозлившись, начнут таскать по всему дому, колотя головой об стены и немудреное убранство. Так и череп по углам оставить недолго. Они снова улеглись. За стенами поднялся ветер: завывал в невидимых щелях, дерзким вором пробрался в дом, шевелил расшитые занавесочки над головой. Бесплотные шаги шаркали по земляному полу: звук начинался от двери, приближался, набирал силу и – стоило Олегу напрячься для рывка – пропадал у самых нар. Шорохи сменялись протяжным скрипом, будто кто-то вел длинным острым ногтем по сухой древесине – не то с улицы, не то внутри. Остывающая печурка широко зевала, распахивая черную пасть с редкими алыми зубами. Липкий страх, скорее выматывающий и тупой, как застарелая боль, нежели панический, накрывал, обволакивал, нашептывал: «Неладно здесь, неладно, беги за двери, беги на улицу, Олег, беги домой». В продолжение оставшейся ночи проказливая недобрая сила отправила их на пол каких-то два-три раза, не больше, однако засыпанию внезапные падения вкупе с пугающими звуками не способствовали. Олег провалился в крепкий сон только под утро, когда окончательно стихли хихиканье, шепотки, скрипы и топанье за стеной, но зато уж спал так, что Серёже пришлось брызнуть ему в лицо водой. – Кошмар, – глаза слипались ужасно, впору щепочки между веками ставить. – И так каждую ночь? Вернусь – завалюсь спать лет на сто. – Не сомневаюсь, выспишься вдосталь, – пробормотал Серёжа, который выглядел лишь чуть-чуть свежее, и бодро добавил: – Хорош ныть, нам заночевать на обратном пути разок, никакой «каждой» ночи. – А там такого не будет? – Такого – не будет, – пообещал Серёжа. Прозвучало это довольно зловеще. Олег проверил росистую траву с внешней стороны избушки: учитывая непрестанный ночной топот, примять её должны были будь здоров. Но никаких следов ни нашлось. Серёжа хорошенько затушил прогоревшие угли, досадливо отмахиваясь от черной струйки дыма, поползшей из камелька. Олег, все так же придерживаясь лесных правил (и заодно пытаясь проснуться), срубил пару стволов сухостоя и наколол дров. За хозяйственными заботами и завтраком время пролетело, и в путь они пустились поздно. – Так тебе тот твой вчерашний безголовый приятель рассказал чего полезного? – Олег попытался вызнать хоть что-нибудь: уж больно любопытным показался плечеглазый тип. – Еще бы! Зря я ему, что ли, кусище мяса скормил? Дорогу уточнил, правильно ли идем, а то до зимовья я твердо знал, а дальше был… – Серёжа извинительно покачал головой, – не вполне уверен. Вот уж вправду «иди туда не знаю куда». День снова стоял погожий, лес разнообразием не радовал, но и не смущал, шагалось легко. Ну и хорошо, а то, если б снова пришлось продираться сквозь буреломник, Олег с недосыпной рассеянности точно зашиб бы ноги. На этот раз, когда солнце начало греть в лицо, а не в макушку, Серёжа распорядился устроить привал. Олег тайком порадовался и, наскоро пожевав мяса, сладко дремал на прогретой траве, пока не пришла пора сниматься с места. Но прежде Серёжа велел ему надеть выуженный из тюка кафтан. – И ножи не забудь, – напомнил он. – мы приближаемся к месту, барагозить может даже днем. Олег привычно подвесил один нож к поясу, а второй сунул в правый рукав. К вечеру погода испортилась. Дождем не пахло, но небо потемнело, задувал ветер. Колбаса, которая всю дорогу меланхолично трюхала, опустив голову и хватая то травинку, то былинку, вскинулась и тянула ноздрями воздух. Одновременно с очередным порывом ветра, совсем сильным, предупредительно вскрикнул Серёжа. К чести Олега, недавняя болезнь и нехватка сна не испортили его реакцию окончательно: одним прыжком он очутился впереди их маленького каравана и увидел, что в нескольких шагах пляшет, замысловато извиваясь, пылевой вихрь в человеческий рост. Он казался живым – и не просто живым, а внезапно разбуженным, беспокойным и голодным. Он крутился, как змея на хвосте, сотканными из серого песка когтистыми пальцами греб в себя травинки и камушки. Казалось, что он привязан к месту, но быстро стало понятно, что вихрь движется, но движется мелкими, едва заметными глазу рывками – вперед, назад, вперед и снова назад, будто охотится и выжидает подходящий момент для решающего прыжка. В центре его пульсировал черный шар с кулак размером. Выхватив левой рукой нож, Олег наотмашь метнул его в шар, тот развеялся черным облачком, а вихрь рассыпался безжизненным песком. – Спасибочки, – покачал головой Серёжа. – Это посерьезнее дыма, рукавом не развеешь. Олег подобрал нож и придирчиво обтер лезвие, покрытое гадкой темной жижей, о траву. К счастью, ничего серьезнее они в тот день не встретили и к вечеру беспрепятственно вышли к широкой реке. 3 К этому часу низкое небо покрывали тяжелые свинцовые тучи, трава под ногами пожелтела, с разных сторон оскаленным псом бросался ледяной ветер. Чёрная река текла неспешно, словно сдавленный берегами поток ртути. Её непроглядные воды поглощали свет, позволяя лишь холодным безжизненным отблескам мерцать на поверхности. Ни плеска, ни шелеста – тишина. Над водой суматошно скользили рваные клочки реденького тумана. Воздух был пропитан запахом тины, гниющих водорослей и чего-то сладковато-мерзкого, от чего тошнотно сжималось горло. Даже ветер здесь не дышал – хрипел предсмертным хрипом, точно корчился в последней муке. Ясно было, что река не бежит в далекий зимний океан, из волн которого в должное время рождается Бык Холода, а отвратительной слепой многоножкой ползет глубоко-глубоко, в черное, бездонное, вечно голодное, откуда не бывает возврата. А потом с глаз спала пелена, и Олег увидел источник отвратительного запаха. Неумолимое течение темной реки несло мимо берегов мертвые тела – густо, будто льдины по весне. Так же, как лед, трупы сталкивались, вертелись кругом, скрывались под водой, но тотчас же выскакивали на поверхность и скользили дальше. Олег внутренне заиндевел, однако старательно сделал вид, что текущие мертвецами реки каждый день видит. – И что дальше? – река тянулась в обе стороны покуда хватало глаз: ни мостика, ни лодочки, ни переправы, сплошь стеклянистая вода да сонмы мертвых с одинаковыми белыми лицами. – Не говори, что вплавь. Тут каплю водички хлебнешь – брюхом маяться будешь, пока последние кишки не вытекут. Серёжа наморщил нос с видом изнеженной городской красотки. – Фу, гадости какие говоришь. – Реальность жизни, – пожал плечами Олег. – У нас в доме культуры плакатов про грязную воду знаешь сколько было? – Нет, не знаю, – высокомерно сказал Серёжа. – Переправляться мы не собираемся. Олег не сумел сдержать протяжного вздоха облегчения. – Мы поплывем по течению, – добавил Серёжа. Что??? Олег уставился на него, от возмущения утратив дар речи. – Ты, главное, рот не разевай, и ничего лишнего туда не зальется. – Ладно, пошутили и хватит, – Олег скрестил руки, звякнув нагрудными пластинками. – Черт с ней с водой, ты мне лучше скажи: твое «кое-куда» – это в Нижний мир, что ли? – Ох ты, – восхитился Серёжа. – Поцелуй тебе за сообразительность. – Перебьюсь. А ничего, что живым туда ходу нет, а мы вроде как пока дышим? – Не так-то мы и живы, – не согласился Серёжа. – Я лесной дух, не мертвый, конечно, но и живым не числюсь. А ты… Ты совсем недавно одной ногой там побывал, поэтому примут за своего, не переживай. Маску только нацепи, нечего перед тамошними обитателями рожей светить, не дай небо запомнят, и без того от них покою нет. – Мой наряд весит немало, разве что по дну ползти, – сдавшись, пробормотал Олег, доставая из тюка маску. – Поплывем, как легонькие щепочки, – пообещал Серёжа и, когда Олег надел маску, мечтательно вздохнул, пожирая его восхищенным взглядом. – Ты чего уставился? – Вот чего в твоем образе недоставало, – Серёжа слегка наигранно обхватил щеки ладонями. – Ты вообще себя видел? Каждая бусина – слово в песне духов, каждый ремешок – путь, ведущий сквозь слои мироздания, каждый перезвон пластинок – мелодия для тех, кто за гранью. А маска? Гладкая, будто время, стирающее наносное и лишнее. Глазницы как провалы в бездну, рога как ветви священного древа, скрепляющего триединство миров. Не ритуальный костюм – облачение шагающего между мирами, не одеяние – врата. Его голос лился теплым янтарным медом, волосы едва ли не сияли в ненастном полумраке, из-под изящного разлета бровей сверкали два лазоревых яхонта. По реке за Сережиной спиной, наполовину высунувшись из воды и бесцеремонно распихивая мертвецов, проплыла исполинская бледная рыба с плавниками и чешуей от хвоста к рылу и с единственным загнившим глазом, лупато ворочающимся в затылке. Олег кашлянул и переступил с ноги на ногу. – Серенький, лисичка моя ненаглядная, мы стоим на вонючем берегу набитой трупами реки, а ты меня соблазнить пытаешься? Не лучший момент, правда. Серёжа весь словно погас и неловко дернул плечами. – Ну… ладно. Я в другой раз попробую. «Спасибо, что предупредил», – беззлобно подумал Олег, а вслух поинтересовался: – Колбаса с нами? – Нет, к чему. Подождет. Здесь никого нет, никто её не тронет. Они спустились к реке. Серёжа продолжал уверять, что они поплывут по самой поверхности, и капля лица не коснется, но Олег смотрел, как мертвые тела то уходят под воду, то выскакивают, подобно поплавкам, и мысленно прощался со всеми завтраками, обедами и ужинами отсюда и до позапрошлого года. *** К его удивлению и невыразимому облегчению Серёжа заплыв не приукрасил. Взявшись за руки, чтоб не потеряться (прямо как морские выдры, которых Олег тоже видел в кино), они лежали на спинах и скользили плавно, будто по льду, а не по воде. Мертвецы задевали их порой, но сильно не врезались и не топили, словно нарочно сторонились тех, кому эта река и этот мир в целом были совершенно чужды. Через какое-то время Олег расслабился и, покрепче сжав холодные Серёжи пальцы, задремал, убаюканный бегом многослойных рваных облаков – стальных, угольных, перламутровых. Проснулся он, когда страшная река вынесла их в море. Вода тут была такая же неподвижная и безжизненная, но берегов высмотреть Олег не мог, в какую сторону ни поворачивал голову, напрягая шею. Серёжа вдруг перевернулся и без видимых усилий встал в воде столбиком, высунувшись мало не по пояс. Олег, удивленный, что так тоже можно, последовал его примеру. Вода держала надежно. – Нам туда, – Серёжа уверенно махнул рукой. Олег посмотрел в указанном направлении: там, где секунду назад темное море сливалось с темным небом, громоздились высокие скалы. Серёжа, не меняя положения, двинулся к ним. Олег неловко заболтал ногами, изображая ходьбу, и в самом деле не то пошел, не то поплыл. Чем меньшее расстояние оставалось до скал, тем больше становилось трупов. Гладкая, как черное стекло, поверхность была покрыта ими сплошным ковром, точно зацветшее болото ряской, и их приходилось отпихивать в стороны. А вскоре и отпихивать стало некуда. Прибой, колотившийся о скалы, тоже колыхал мертвецов. Приглядевшись, Олег увидел, что некоторые из них остаются на камне, карабкаются выше и выстраиваются в вереницу, змеящуюся на противоположную сторону. Его осенило. – Это очередь? Да мы тут, пока стоять будем, и вправду помрем. От старости. Я так наверняка. – О нет, нам приемка не нужна, так что и стоять мы нигде не будем, – заявил Серёжа, ничтоже сумняшеся выбрался на распростертого на воде мертвеца, будто медведь из зыбкого крошева на крепкий лед, и деловито отряхнул руки. – Пошли. И они пошли. По телам, как по сухой земле. Вода Нижнего мира скатилась с них, словно черные бусины: одежда и волосы остались сухими и чистыми. Олег старался не смотреть вниз, отчего пару раз рисковал провалиться в своеобразные полыньи. Издалека казалось, что топать предстоит вечность, но не то у страха глаза велики, не то время тут бежало по-другому, однако вскоре они выбрались на скалу, которая оказалась вовсе не отвесной, и шли вдоль молчаливой бледной очереди, пока не обогнули утес и не очутились перед высоченной каменной аркой. Олег засмотрелся на огромного старика с рогом посреди лба, восседающего в санях, запряженных черным быком, и на старуху ему под стать – та рукой мешала в гигантском чане плещущую через край жижу, от которой за много шагов душно тянуло медью, что-то вылавливала там и отправляла в перепачканный темным рот. Серёжа, тихонько прошипев, схватил Олега за рукав и потащил в арку. Старик и старуха даже головы в их сторону не повернули. На той стороне Олег ожидал увидеть что угодно – от безжизненных ледяных полей до пламени преисподней, но вышли они – к лесу. Абсолютно таком же лесу, который окружал Сережины владения: сосны и ели тянулись к небу, солнечные лучи золотом пятнали траву и мох, пахло смолой и сыростью. – Здесь лес, – с удивлением заметил Олег. – Везде лес, – философски откликнулся Серёжа и без предупреждения перекинулся в лисицу. Лисица была обычная, рыжая, но на удивление прекрасных статей: в роскошной огненной шубе, на стройных черных лапках и с таким большущим толстым хвостом, что Олегу абсурдно показалось, что хвост сейчас перевесит и Серёжа хлопнется на пушистую задницу. Он хотел было поделиться забавной мыслью, но сообразил, что самолюбивый дух неминуемо обидится и удерет, а обратной дороги Олег не знал. Не в две же полосы с противоположными течениями ползла черная река. – Ты потрясающе красивый, – поспешил он ответить на прищур нездешних синих глаз, в которых явственно читалось: «Чего уставился?». – Никогда таких красивых не видал. Серёжа очень довольно (и очень забавно) не то ахнул, не то крякнул и потрусил вперед, уткнув нос в землю. Олег заторопился следом. Чем дальше они шли, тем больше – хоть и едва уловимо – что-то из привычной, уютной даже картины начинало ускользать. Густота и направление теней ничуть не считались с положением солнца; стройные деревья искривлялись, словно пытались присмотреться, кто под ними проходит, и кора их отшелушивалась чешуей больной рыбы. Воздух пропитался странными ароматами: запах казался гнилостным, затхлым, но, стоило Олегу попытаться принюхаться, как вроде ничем уж и не пахло. Лес притворялся живым, однако на самом деле он был мертв и, как всякое мертвое тело, постепенно разлагался. Олег не видел ни души – ни птицы, ни насекомого – но чудилось, что за ними пристально наблюдают. Просто наблюдают, не пытаясь напасть. До поры до времени. Поэтому он совершенно не удивился тому обстоятельству, что, когда Серёжа выскочил на поляну, их там ждали. Те самые старик и старуха со скал над морем мертвых, только старик был без саней и быка, а старуха без чана, да и в целом оба сделались обычного человеческого размера. Старуха двигала челюстями, будто в воображении или по привычке продолжала поедать… то, что выуживала из чана. – Зачем пожаловал? – безо всяких расшаркиваний прогремел старик (голос у него был звучный и совсем не старческий), полностью игнорируя Олега. – Скорее излагай, работа простаивает. Стелясь по земле и раболепно извиваясь, Серёжа подполз и, поднявшись на задние ноги и доверчиво поставив тонкие передние лапки на стариковское плечо, стал что-то шептать ему на ухо. Не то умел говорить по-человечьи и в этом облике, не то старик понимал лисье тявканье. Олег навострил уши, пытаясь разобрать если не слово, то хоть звук, но ровным счетом ничего не услышал. Дело свое Серёжа излагал довольно долго. Слушая, старик принялся рассеянно поглаживать его от холки к хвосту. Серёжа угодливо выгибал спину, пушил хвост метелкой и мелко приплясывал задними лапами, как иногда делают от удовольствия собаки. Когда он договорил и, отстранившись, опустился на все четыре ноги, на коричневом морщинистом лице отразилось смутное сожаление, но молниеносно сменилось равнодушной маской. – Хорош ты, бестия, но я такие подарки за красивую шкурку и сладкие речи не жалую, – старик переглянулся со старухой, и та важно кивнула. Серёжа особенно разочарованным не выглядел. Хотя много ли выражения на звериной морде? – Но ты можешь добыть искомое в честной схватке, – добавил старик. – Устроим состязание и поглядим, кто останется ременным удальцом. Соперник твой будет целить в сердце, а ты должен срезать мешочек у него на груди. В мешочке то, за чем ты пришел. Серёжа вскинулся на дыбки и поднялся человеком. Точнее тем самым духом-искусителем, которым показался Олегу сразу после знакомства. Со своего места Олег видел ниспадающие шелковыми волнами рыжие волосы, крепкие подтянутые ягодицы и стройные ноги. Стражам Нижнего мира явно достался куда более интересный вид, но смотрели оба без похоти, пусть и не без удовольствия. – Спасибо огромное, – Серёжа низко поклонился, и Олег, пускай велел себе не вестись на искушения, едва не поперхнулся слюной. – Но я бы хотел внести маленькую поправку. Я привел удальца, который будет сражаться за меня. Олег от неожиданности сумел оторвать взгляд от самой аппетитной задницы, которую он когда-либо видел (считая кино), и покачал головой. Ну Серёжа, ну подлец. Все продумал, чтобы шкурку лисью ненароком не продырявили. Но в конце-то концов… Он был обязан Серёже жизнью. Даже два раза: Серёжа не сожрал его в тайге и не бросил умирать от жара и удушья. – Ты наглая бесстыжая лисица, – благодушно проговорил старик в тон первым Олеговым мыслям. – Но красивая, этого не отнять. В наших местах ничего красивого не бывало многие лета, так что… Ладно. Будь по-твоему. Серёжа снова низенько поклонился и развернулся, в движении возвращая себе обычный облик и (Олег не знал, вздыхать с облегчением или расстраиваться) привычную одежду. – Слыхал? – спросил он у Олега. – Слыхал, что ты нахал, – в рифму отозвался Олег. – Что за ременной удалец? Серёжа улыбнулся острыми зубами покаянно и хитро одновременно. – Сейчас узнаешь. *** Грубая кора царапала обнаженную кожу сзади, а спереди и с боков впивались тугие ремни, сжимая пыточными тисками, вероятного знакомства с которыми Олегу удалось избежать благодаря спешному побегу. Ремни были затянуты так крепко, что сдавливали грудь, каждый вздох давался с трудом, возвращая к тем ужасным дням или неделям, когда пространство за ребрами распирали колючие ветки. Хотелось хватать воздух короткими поверхностными глотками, но Олег, пересилив инстинктивный животный ужас, заставлял себя дышать медленно и не слишком глубоко. Он еще двигаться не пробовал, а мышцы уже заныли, в висках шаманскими бубнами стучала кровь. Олег сосредоточил взгляд на клинке в две ладони на длинной рукояти, воткнутом в двадцати шагах от него. На равном расстоянии к дереву был точно так же привязан человек. По крайней мере выглядел он как человек. Примерно такого же телосложения, а больше Олег и не разглядел: взгляд соскальзывал, черты лица туманились. Но лицо соперника его не особо интересовало – куда больше притягивал взгляд расшитый кожаный мешочек, висящий на шнурке, обвитом вокруг его шеи. – Ваше дело – освободиться и добраться до клинка, – весомо проговорил старик. – Соперник твой будет целить в сердце, а ты должен срезать мешочек у него на груди. В мешочке то, за чем ты пришел. Он заурядно повторил то, что сказал Серёже, будто Олега за самостоятельное существо и не считал вовсе. Может, и вправду не считал. Кто знает, какие тут представления о спутниках лесных духов, заявляющихся в Нижний мир как к себе домой. Старик широко взмахнул рукой, и Олег принялся дергаться. Порвать ремни он даже не надеялся, но уповал на то, что может получиться растянуть их и ослабить. Пальцы, прижатые к дереву, машинально цепляли шершавую поверхность, соскребали кусочки коры и продавливали смоляные потеки. Пятки упирались в лесной ковер и, скользя по податливой земле, выворачивали пласты мха, не находя прочной опоры. Очень скоро плечи начали гореть, а под ремнями растеклось жжение – синяков и ссадин на коже не миновать. Сердце колотилось, смесь азарта, страха и досады горячила кровь. Выступивший на лбу пот потек через брови, норовя залить глаза. Олег рвался прочь, напрягая все тело и стесывая шкуру о равнодушное дерево за спиной. Что делает соперник, он не смотрел – сосредоточил взгляд на желанном клинке. Усталость подобралась исподволь. Воздух входил в рот и нос с большим усилием, в горле першило, ломило грудь, а мышцы мелко дрожали от перенапряжения. Кажется, силой не выберешься. Но Олег не знал ни одной хитрости, позволяющей скоро сбросить прочные кожаные ремни, сдавливающие так, что не вздохнуть. Бурные эмоции грозили смениться разрушительной беспомощностью, но тут верхней ремень просто слетел с него. Олег едва не согнулся пополам. Он восстановил равновесие, рванулся – и освободился от второго ремня. Совсем воодушевившись, он боролся с хватом оставшихся ремней, пока не избавился от каждого. Избавился – и метнулся к клинку. Неизвестно, сумел ли соперник одолеть хотя бы часть пут, но с места он не сдвинулся. Олег не приглядывался, торопливо подскочил, перерезал шнурок и убрался подальше, а то ну как это какая-то ловушка. Похоже, это была не ловушка. – Ну спасибочки, – прошелестел Серёжа. Он снова был обнажен и непристойно прекрасен. Только «спасибо» это говорил не Олегу, а старику. Старик вытянул сухую руку и погладил Серёжу, как гладил лиса, от затылка к копчику. Серёжа, преданно глядя на него, выгнулся и заурчал. Олегу сделалось неловко. К счастью, этим единственным прикосновением Сережина благодарность и ограничилась. Он вежливо раскланялся – в переносном и буквальном смыслах – и кивком велел Олегу следовать за ним. Олег поспешил, на ходу натягивая кафтан и пытаясь не уронить маску. На обратном пути Серёжа в лисицу не превращался. Вернул более скромное обличье и бодро топал впереди, бережно прижимая к груди мешочек. Видно, было там что-то для него чрезвычайно ценное. – Как тебе это с рук сошло? – осведомился Олег, когда они удалились на приличное расстояние от поляны. – Что именно? – безмятежно уточнил Серёжа. – Жульничество! Пока ты перед стариками расшаркивался, я нарочно проверил: ремни все изжеваны да измочалены. Ты их перегрыз, а эти… стражи сделали вид, будто так и надо! – Ну… – Серёжа вильнул плечом. – Что сказать. Я красивый, мне можно. Олег как подавился, так до самого моря нормально прокашляться не мог. 4 Они выбрались через ту же арку. Старик и старуха, гигантские и непоколебимые, сидели на прежних местах, словно с них не сходили вовсе. На глазах у Олега один из мертвецов не попал, видно, под какое-то мерило и был ими немедленно разорван на части. Жуть какая, будто одного раза помереть мало. Устланное телами море расстилалось во всех направлениях, покуда хватало взгляда. У горизонта вода была чуть свободнее, но и только. – А обратно-то как? – поинтересовался Олег. – Против течения саженками? – Ха-ха, – выразительно отчеканил Серёжа. – Присаживайся, подождем. Чего он собрался ждать? У моря погоды? Пока корабль мимо поплывет? Пока гуси-лебеди пролетят? Но вслух Олег ничего не сказал. Они уселись на камни подальше от бесконечной бледной вереницы и принялись ждать так же терпеливо, как мертвые своей очереди пройти судилище. Собственно, по ощущениям как раз лет четыреста и минуло. Серёжа, осторожно упрятав мешочек за пазуху, внимательно приглядывался, но не к морю и не к небу. Он вертел головой по сторонам, а потом внезапно вскочил, указывая пальцем вбок и вниз. – Видишь крохотный черный дымок? – быстро и напряженно спросил он. Олег насилу сообразил, о чем он говорит: на фоне темного камня дымок, похожий на клочок угольного тумана, почти полностью терялся. Он выползал из невидимой расселины, тянулся вверх и креп, волновался в воздухе, словно танцевал. – Когда он вырастет размером чуть выше головы, по сигналу хватай его крепко, ногами и руками держись, – велел Серёжа. Вид у него сделался выжидающий и азартный, Олег мало не наяву видел лиса-охотника: прижатые уши, горящие глаза, сморщенный нос и встопорщенные усы. – Я рядом схвачусь. Не свалимся по пути – донесет до нужного места как миленький. Схватиться… за дым? Тот рос и плотнел, увеличился уже раза в три, но по-прежнему и близко не выглядел тем, за что реально ухватиться. – И нож в зубы возьми, – добавил Серёжа. – Второй мне отдай. Если начнет выпускать отростки и нас оплетать, вовремя отцепиться не сможем. Унесет черт знает куда. Ага, то есть надо мало того что держаться, так еще и одну руку высвобождать, чтоб на лету отростки кромсать. Отлично, просто отлично. Олег вынул из рукава нож и сунул его в рот, а второй, с пояса, передал Серёже, смиряясь с мыслью, что лететь им кувырком прямиком в черную реку. Да и то при условии, что дым решит путешествовать над водой. Пока Олег представлял варианты развития событий один другого печальнее, дым сделался темно-серой клубящейся массой внушительных размеров. – Хватай! – крикнул Серёжа и скакнул первым. Олег последовал его примеру и, к своему вящему изумлению, обнаружил, что дым на ощупь как скрутка жесткой веревки, притом достаточно свободно намотанной, чтоб можно было и схватиться руками, и пропихнуть носки обуви, найдя опору. Под слоями веревок пульсировало плотное тело, тугое и мускулистое, как у скаковой лошади. Он приготовился к стремительному взлету прямо вверх, к тому, что дым начнет метаться и биться, точно необъезженный скакун, но тот поднялся плавно, не чрезмерно высоко и на вполне щадящей скорости, пусть в груди все равно захватило дух. А потом целеустремленно, как по ниточке, полетел над морем мертвецов. – Хорошо держишься? – прокричал Серёжа с противоположной стороны. Олег утвердительно промычал. Ход у дыма был плавный, какой не у всякого коня бывает. Олег вскоре расслабился, начал таращиться вниз, заинтересовался, как будут выглядеть устье и берега, да так живо, что едва не прозевал тонкую темно-серую струйку, до вкрадчивости деликатно подбирающуюся к его предплечью. Коварная тварюга! Ишь, послушной притворилась, усыпила бдительность! Олег выхватил нож и рубанул по отростку. Тело под ним вздрогнуло. Отросток поддался много плотнее дыма, но все же легко. Отхваченная часть растворилась в воздухе, а остальное неохотно втянулось. – Не посягает? – спросил Олег (а вдруг Серёжа тоже отвлекся). – Слежу! Время от времени их невольный перевозчик повторял попытки оплести седоков, однако Олег запросто призывал его к порядку. Правда, ни полюбоваться видами, ни хотя бы вздремнуть, как по дороге в море, не вышло: приходилось внимательно бдеть. – Скоро на месте будем! – окликнул Серёжа. – А… приземляться как? Дым по-прежнему летел порядком ниже облаков, но эта была совершенно не та высота, с которой безопасно прыгать. Даже если и в воду. Особенно учитывая, что свалишься скорее не в воду, а на труп, а то и жуткой рыбе на спинной плавник нанижешься. – Когда я скажу, начинай тыкать его ножичком, – пояснил Серёжа. – От души тыкай, не жалей. Эти ребята чувствительные и обидчивые. Он снизится, тогда и спрыгнем. Да-а, чудеса. По знаку Серёжи Олег поступил, как посоветовали. Откровенно говоря, причинять дыму боль (ну или обиду) беспричинно было жалко: тот, несмотря на хитрые поползновения, казался большим, могучим и беззлобным зверем вроде холощеного быка. Но что поделаешь. Олег хотел в итоге попасть домой, а не черт знает куда. Под ударами лезвий дым, вздрагивая, принялся снижаться. Покрытый жухлой травой берег и смирно поджидающая Колбаса приближались. Олег спрыгнул, не дожидаясь сигнала, перекатился и охнул: земля наподдала по ногам ощутимо. Лежа на спине чуть ли не под копытами Колбасы, он наблюдал, как дым, избавившись от неприятных седоков и докучливых уколов, стремительно взмывает ввысь и растворяется в облаках. Затем небо заслонил плюшевый лошадиный нос: Колбаса решила проверить, что это у нее в ногах валяется. – Ух, – весело сказал Серёжа. – Знатно полетали, а? – О да, – язвительно согласился Олег и почесал Колбасе любопытную мягкую губу. – Даже жаль, что так быстро прилетели. *** Олег думал, что его сильно клонило в сон на пути туда, но это были цветочки. Вероятно, их приключения по ту сторону моря растянулись на ночь или две, потому что сейчас, судя по солнцу, стояло позднее утро и он хотел спать с такой силой, что готов был уснуть мгновенно, как малый кутенок в разгаре еды или веселой возни. Он плелся, глядя сны на ходу и запинаясь о собственные ноги, а потом Серёжа сжалился и предложил ехать верхом. Пообещал, что пнет, если понадобится еще с кем-нибудь сразиться. Олег ни отшутиться не успел, ни поупираться хотя бы из вежливости – он взгромоздился на Колбасу, уронил голову на грудь и крепко уснул. Ни во сне, ни во наяву кошмары в тот день не побеспокоили. Олег, освеженный, пробудился к сумеркам, когда подъехали к зимовью. Немудреную трапезу из конины, лепешки и чая он проглотил с аппетитом, и, как и следовало ожидать, к ночи сна не осталось ни в одном глазу. – Вот и отлично, – зевнул Серёжа. – Я за тобой день присматривал, теперь твоя очередь. За дверь ни ногой, помнишь? Пусть весь сруб по поленцу плясать начнет, пусть мамка родная в двери постучится, сиди смирно. А если из камелька дым попрет – гони прочь, а то задохнемся. Олег закивал. Ночью блажило, но не хуже прошлого раза. Олег все же смастерил себе постель на полу рядом с Колбасой, просто укутался потеплее. Заодно следил за зевом печурки – от тлеющих углей в самом деле без всякой очевидной причины время от времени начинало тянуть черным дымом, и приходилось по примеру Серёжи развеивать его рукавом или тряпицей. Олег поворошил золу, но ничего едко горящего не обнаружил. Здесь было удобно, не сходя с места, успокаивать Колбасу. Бревна, конечно, не плясали и никто в двери не ломился, но Серёжа несколько раз, задушенно кряхтя, валился с нар на предусмотрительно постеленные шкуры, и лошадь всякий раз пугалась. Олега и самого дважды схватило за ногу и протащило по полу, но, по сравнению с предыдущей ночевкой, было, можно сказать, почти спокойно. Когда за окном забрезжил рассвет, Олег уронил голову на мохнатый бок Колбасы, как на подушку, и крепко, сладко уснул. *** Таким образом ночь с днем он перепутал окончательно и снова спал верхом. До тех пор, пока Серёжа не хлопнул его по колену с такой силой, что аж чашечка заныла. – Что такое? – Олег подхватился, одурело нащупывая нож. – С кем биться? – Да в общем-то и ни с кем, – спокойно ответил Серёжа. – А что тогда? Приехали? Нет, не приехали. Стряхнув сонную отупелость и оглядевшись, Олег узнал места и понял, что они недалеко от березовой рощи. Вот только еще одной рощи – не березовой – здесь тогда не было. Роща смотрелась весьма странной. Деревья убегали в обе стороны и неизвестно где кончались, но создавалось ощущение, что это не деревья, а голые ветки или, может быть, вымытые корни. Причем переплелись эти ветки-корни теснехонько: пролезло бы разве небольшое животное, но никак не путники с лошадью. – Билээт, – изумленно ругнулся Олег. – И что делать? Обход искать будем или опять… дым ловить? – Дым, может, и словили бы, – пробормотал Серёжа, ощупывая светлую гладкую кору, – да Колбаса на нем точно не удержится. И то правда. Олег хотел спросить, что все же он намеревается предпринять, но поперхнулся словами, потому что Серёжа, ни слова не говоря, нацепил колдовской облик и всем обнажившимся идеальным телом совершенно недвусмысленно притерся к ближайшей ветке. Занятно. Олег тоже успел потрогать ветку и обнаружил, что кора на ней бархатисто-мягкая, как молодые оленьи рога. Но это ведь не значит, что… Ветки-корни пришли в движение. Олег, на мгновение забыв о загадочных Сережиных маневрах, надеялся, что они расступятся, открывая проход, и проход действительно образовался, но лишь затем, чтобы в него протиснулся древесный ствол, такой же пушистый на вид, как все остальное, но куда толще и массивнее. А у подножия ствола невысоко над травой на мощной ветке торчал… ну, тоже ствол. В смысле самый натуральный мужской цой, разве что деревяный. Он гордо топорщился и блестел, как лакированный. Размеров он был, пожалуй, умеренных, не колоссальных длины и обхвата, совсем как настоящий, короче. Только рос из дерева параллельно земле. Дерево замерло, внушительно и грузно, будто росло здесь с сотворения мира. Серёжа приблизился, уселся голой задницей на услужливо скользнувший под него корень и пригладил деревянный цой раскрытой ладонью. Олега одновременно кольнуло отвращением и окатило жаром. – В лесу растет такое дерево, – нараспев проговорил Серёжа, откровенно лаская пальцами гладкую, перевитую утолщениями, как венами, кору, – к которому приходят дикие медведицы. Они совокупляются с деревом и приносят от него медвежат. Поскольку отец такого медвежонка происходит из растительного мира, он сам подчиняется древесным законам – сбрасывает шерсть на зиму, а весной, вместе с ростом травы и листьев, одевается шубой. На кончике цоя пузырилась прозрачная влага и капала вниз. Собрав её в ладонь чашечкой, Серёжа плавно перетек на колени и запустил руку себе за спину. Громко выдохнул, поджался, прогнулся. Олег судорожно потянул воздух. Время думать про тухлую рыбу и кишащее опарышами мясо. И еще про деревья, трахающие медведиц. – Это бессмысленная чушь, – выговорил он непослушными губами. – Медвежата осенью-зимой замерзли бы насмерть. А ты… что же… собираешься?.. Как медведи? Это ж как минимум негигиенично… Серёжа протяжно застонал вслух и лукаво улыбнулся. – Это у вас тоже на плакатах в доме культуры написано? Олег не нашелся с ответом. Можно было отвернуться и сделать вид, что вниманием всецело завладела Колбаса. Можно было, в конце-то концов, отойти подальше и переждать, но Олег, опустившись на толстый корень в нескольких шагах, жадно наблюдал, как Серёжа то толкает в себя пальцы, то булькает древесным соком, широко растягивая красные губы вокруг деревянного навершия. Рука словно сама по себе ползла к завязкам штанов. Олег перехватывал порыв на полпути. – Не хочешь попробовать? – Серёжа приглашающе улыбнулся мокрым ртом. – Вкуснее березового. Олег коротко дернул головой. Серёжа опустился на четвереньки задом к дереву и, примерившись, подался ему навстречу, насаживаясь на отросток. Запрокинул голову, разметав огненные волосы по взмокшей спине, громко застонал, подался чуть дальше, снялся почти до конца и снова двинулся назад. За пеленой похоти Олег вяло подумал, что положение неудобное, дерево неподвижное, и он исцарапает об траву ладони и колени. Серёжа, однако, о неудобствах определенно не думал. Широко расставив ноги, прогнув спину и выталкивая отрывистые жаркие звуки, он скользил по блестящему от влаги цою вперед-назад, выходя едва ли не полностью и насаживаясь до внушительного утолщения в основании. Дышать стало тяжело, воздух нагрелся и загустел, но ощущения эти никак не напоминали мучительное болезненное удушье и жестокий жар. Тело, напротив, сделалось легким и чувствительным, ветерок не обдувал кожу, а сладостно ласкал. Грубая ткань рубахи цепляла соски. Как он этого раньше не замечал? Олег зажмурился и глубоко вздохнул, пытаясь держать тело в узде. Не помогло. А потом только хуже стало, потому что, когда он поднял потяжелевшие веки, оказалось, что Серёжа уже не качается вперед-назад, напрягая плечи и бедра до перекатывающихся под кожей сухих мышц, а опустился на локти, задрав задницу повыше. Расклад поменялся: не он ублажал древесный цой собой, а дерево двигалось. Или не двигалось – никаких колебаний и пошатываний видно не было, зато отчетливо виделось, как ходит туда-сюда потемневший от влаги отросток, то скрываясь в теле, то показываясь снова. Олег представил, какой, должно быть, цой твердый и неподатливый внутри, как трепещут и сжимаются на нем растянутые мышцы, как покорно раскрывается покрасневшая натруженная плоть, упругая и сочно блестящая… Он представил все это и, наплевав на дикость происходящего, зажмурился и дернул штаны к коленям. – Иди… сюда, – выдохнул Серёжа. – Тут… и тебе местечко… найдется. Ох, Олег бы пошел. Он пристроился бы повыше древесного цоя, широко расставив бедра, и вогнал в горячее жаждущее тело свой собственный. Набухшее скользкое кольцо послушно раскрылось бы, впуская его, хотя казалось бы, куда уж шире. Внутри было бы очень жарко и очень мокро, сок, вытесненный распирающей двойной толщиной, тек бы наружу, заливая закаменевшие ягодицы и бедра. Серёжа дрожал бы от напряжения и дразнящего ощущения близкой разрядки, надрывно стонал все громче и громче, а Олег бы склонился к покрытой поволокой пота спине, сомкнул пальцы на тяжело покачивающемся под животом естестве, бархатистом и скользком от предсемени, погладил, приласкал большим пальцем нежную головку. Серёжа бы задрожал еще сильнее, стиснул оба цоя в себе невозможно крепко, подался назад и закричал бы в голос, заливая Олегов кулак… Вместе с осознанием того, что сдавленный, жалобный от переизбытка сладкой муки крик звучит не в раззадоренном воображении, а на самом деле, Олег двинул рукой раз, другой, третий и заскрипел горлом, когда томительное телесное напряжение ринулось наружу, встряхнув тело острым удовольствием. Немного продышавшись, Олег открыл глаза и первым делом наткнулся на сытый, расслабленный взгляд синих глаз. Серёжа окончательно стек на грудь, но с цоя не снялся – стоял на коленях, уложив висок на руки, дышал боками, как конь после долгого бега, и лениво улыбался, томно глядя на Олега. – Зря ты не пришел, – хрипловато проговорил он. – Но за зрелище спасибо. Необычайно приятно взору и не ему одному. Тут Олег сообразил, в каком виде перед ним стоит, вспыхнув, обтер руку об траву и поспешно подтянул штаны. Серёжа устало хохотнул и, негромко застонав, высвободился. Медленно встал и сделал несколько шатких шагов, держась за поясницу. Пожаловался: – Ноги как из ваты, а из задницы будет течь, верно, до самого дома. Олегу даже злорадствовать не хотелось. А если б и хотелось – вряд ли успел бы сказать хоть слово: ветви и корни пришли в движение, стали извиваться, подобно гигантским змеям из жарких лесов, а потом с поразительной для своей длины и массы стремительностью втянулись в главный ствол, который в свою очередь подался назад и неясным образом скрылся среди понятных привычных деревьев. – Путь свободен, – сказал Серёжа. Олег оторвал взгляд от пронизанных солнечной паутиной лесных глубин, где пытался высмотреть следы диковинного дерева, и увидел, что он снова полностью одет и, не считая раскрасневшегося лица и слегка затуманенного взора, выглядит в точности как обычно, будто и не было ничего. 5 Олег думал, что встряска надежно сорвала покровы сна, но через некоторое время насытившееся тело снова напиталось сонливостью. Серёжа великодушно предложил продремать остаток пути верхом, и Олег с благодарностью принял предложение. На этот раз он проснулся сам, когда до Сережиного дома осталось всего ничего, словно локтем пихнули. – Ты выведешь меня из своего леса? Серёжа почесал в затылке тонким пучком березовых веток. – Ты уверен, что не хочешь погостить? Есть вообще куда идти-то? Олег пожал плечами. – Домой тянет. Охота если не в родной город, так по меньшей мере в родной мир. Не знаешь, какие тут поселения в округе? Желательно поменьше. Авось туда городские указы не добрались. Серёжа покосился с интересом, но расспрашивать не стал. – Навскидку не знаю, но карты местности имеются. Правда, дома я их не храню, больно ценная штука. Сходим за ними и посмотрим, куда тебе податься. Олег горячо закивал. Они минули тропинку, ведущую к Сережиному жилищу, и некоторое время шли дальше. Заросли поредели, выпустив их на маленький просвет, полностью занятый четырьмя деревьями, срубленными чуть выше человеческого роста. На поперечных перекладинах покоилась домовина, высеченная из цельного ствола. Любопытное место для схрона. И кто тут лежит? Кто-то близкий Серёже? Или кости тех, кого он заманил через границу миров и сожрал? Хотя чужим костям велика честь… Олег вскинул бровь. Серёжа извиняющим жестом дернул плечами. – Зато нос совать никто не будет, все мести потревоженного духа испугаются, – он криво улыбнулся. – Сейчас мы… Он шагнул вперед, но тут воспротивилась Колбаса – захрипела, заплясала, выкатив глаза, и, когда Серёжа попытался потянуть её за узду, уперлась всеми четырьмя копытами, судорожно взвизгивая и роняя пену. – Ого, да ей тут не нравится, – пропыхтел Серёжа и с натугой отпихнул лошадь назад. – Ладно, сделаем так. Я с ней постою, а ты иди к дальнему столбу справа и рой со стороны засохшего куста. Там под дерном земли на два пальца, в яме ящичек, в ящичке карты. В яме ящичек, в ящичке карты. Ага. Олег, пригнув голову, без особого пиетета скользнул прямо под домовиной. Обитатель не обидится. Внизу тоже копали, заметно было, что относительно недавно. Олег присел под указанным столбом, провел пальцами по шершавой коре и мягкому мху. Потом встал, развернулся и пошел обратно. Серёжа, раскладывающий на земле березовые ветки, охнул, вскочил с корточек и метнулся к тропке, на ходу поспешно отворачиваясь. Олег, сделав несколько шагов, замер, уперевшись в невидимую границу. Серёжа стоял спиной, чуть сгорбившись и обняв себя руками. Колбасы нигде видно не было. Олег через плечо оглянулся на хранящую следы лопаты землю между четырьмя древесными остовами. – Ты очень высокого о себе мнения, знаешь? – сказал он. – С чего это? – резко и слегка нервно отозвался Серёжа. – С того, что я не тупой. И колдун к тому же. Не сильный, конечно, но все же способен разобраться, жив я или нет. – Да-да-да, – грубовато поддразнил Серёжа и хлопнулся на задницу. – Ну давай свой злодейский монолог. На чем я прокололся? – Вообще-то злодей тут не я, – указал Олег. Серёжа прокололся примерно на всем, но ему даже прокалываться было не обязательно. Он никогда не был живым человеком, он не умирал и потому не знал, каково это. А Олег прекрасно помнил, как именно все произошло: натянутая дрожащая струна не вынесла долгих истязаний жаром, удушьем да кошмарами и лопнула, боль начала слабеть, и остальные чувства вместе с ней, а затем боль пропала, и пропало все. Осознание ударило молнией в черном небе. Уж насколько тих был волшебный лес, а тишина внутри была тише. Кольнуло паническим ужасом, горло сжалось в немом спазме, а после – отпустило. Олег вынырнул из мрака навстречу звяканью посуды и неумелой напевной скороговорке рыжего лесного духа. Нестерпимая боль в груди рассыпалась мелкой трухой. Печаль и страх схлынули, сменившись любопытством: как живет мир, в котором его больше нет? Оказалось, мир жил веселее прежнего. – Монеты на глазах, соболиная шкурка на лице, новая одежда и ненадеванные надорванные сапоги, – взялся перечислять Олег. – Ты кормил меня жертвенной кониной, но вызнал и притащил любимые еду и питье, чтоб подобрел и в злобного упыря не превратился. Днем, когда по-хорошему полагалось со встречниками в дуплах спать, меня валило с ног, и встречников, к слову, ты только и успевал развеивать, и прочая нечисть липла, как мухи на навоз. Когда мы шли по грязи навстречу солнцу, следы оставались исключительно твои и тень тоже одна падала, – Олег снова оглянулся на участок земли под домовиной, где нашла приют несчастная Колбаса, призванная проводить умершего в последний путь. – «Углежоги» твои лес рубили и старушечьими голосами своим рукам-ногам на голод жалились, о человечинке мечтая. В Нижний мир и обратно меня спокойно пропустили, потому что знали, что по истечении отведенного срока я все равно туда явиться должен, раньше времени задерживать не годится. Олег умолк и покопался в памяти, припоминая, было ли что-то еще. Было, наверное, но он и так сказал более чем достаточно. Он притворялся. Делал все, что велел, просил и предлагал Серёжа, не подавал виду, что прекрасно осведомлен о своем истинном положении, и просто хотел посмотреть, чем все закончится. Ну вот и закончилось. Серёжа хмыкнул без выражения. – Ты хитрая слабая тварь, – упрекнул Олег. – Только и умеешь жопой вертеть. Сам по своему делу идти побоялся, поэтому взял меня. И что дальше? Так и будешь меня использовать? – Вообще-то, – обиделся Серёжа, – за тобой в самом деле был должок. Я, между прочим, мог бы отволочь тебя обратно в людской мир и кинуть под дерево, и подох бы ты там, как псина паршивая, и зомбяком на ходу гниющим сделался. А вместо этого я принес тебя к себе, чтоб помер на мягком и теплом, похоронил честь честью. Пришлось приятелей дергать, чтоб деревья срубить, домовину вытесать да на такую высоту поднять… Целую лошадь к тебе прикопал, от сердца, можно сказать, оторвал… – С корыстной целью, – не особенно смягчился Олег. – Ради чего я без нормального посмертия шатаюсь? За чем мы ходили в Нижний мир? Серёжа погладил себя по груди, на которой прятался подаренный рогатым стариком мешочек. – Когда ты хворал, я бегал по человеческому лесу белой лисицей, – начал он. – И встретил мальчика. Заманивать не стал, это был не охотник, не браконьер, а обычный ребенок. Он сидел под деревом и горько плакал. Я подошел, он сперва испугался, но потом погладил меня и поведал свое большое горе. Сын местного богача носился по селению на плохо объезженном жеребце, не нашей породы, огромном, и тот копытом зашиб его сестру. И вот уже который день она лежит ни жива ни мертва. Тело оправилось, но мать-душа ушла в Нижний мир, и вызволить её никто не мог. Доктора были бессильны, а настоящих шаманов ваш владыка кого со света сжил, кого по миру пустил. И тут, – значительно сказал Серёжа, – я вспомнил, что у меня дома свой колдун… кхем… дозревает. Почему бы не помочь детям? Я, понятно, не знал, силен ли ты, но у тебя вместе с ритуальным костюмом оружие имелось, так что я рассудил: если б живым не справился, то мертвым да с моей указкой справишься всенепременно. Олегу сделалось слегка совестно. – Что ж, причина веская, коли не врешь, – признал он. – Но не думай, что я тебя простил. – Проживу без твоего прощения, – оскорбленно откликнулся Серёжа. Помолчали. – Так что дальше? – не вытерпел Олег. – Просто бросишь меня здесь? – Могу рядышком посидеть, – смилостивился Серёжа. – Это совсем ненадолго. В сумерках за тобой снова придут встречники. Прогонять мы их не будем, они подберут тебя и станут ночами по родным местам носить, а днями в дуплах спать укладывать. Сорок дней закончатся – так и быть, помяну тебя, как своего, и пойдешь дальше, как положено. – А я колдун, – назло сказал Олег. – Возьму и никуда не пойду. Вернусь неупокоенной душой и буду каждую ночь такого шороху у тебя в доме наводить, что зимовье то райскими кущами покажется. Серёжа досадливо фыркнул. – Я тебя строганиной кормил, чаем поил, одежду дал хорошую… А ты все равно злой, как медведь по весне. Чего тебе еще надо? Ну хочешь, воскресить могу. Чего? Олег как стоял, так и сел. – Чего? – неверяще переспросил он. – Ты меня воскресить можешь? – Ну да. Ты умер в моем доме до времени и похоронен на моей земле. Я здесь хозяин. Хочу – убиваю, хочу – воскрешаю, – в голосе Серёжи прозвучала гордость. Тут бы, памятуя о лисьем тщеславии, следовало подольститься, восхититься хозяйским могуществом, но Олег был слишком зол и ошарашен. – То есть ты меня можешь к жизни вернуть, а вместо этого зубы заговариваешь? Серёжа – даже по затылку видно было – растерянно поморщился. – Я, откровенно говоря, о такой вероятности не думал. Дело в том, что к обычной жизни ты не вернешься. Будешь примерно как я. Кто хочет вечность перевертышем между мирами шататься, когда можно переродиться и снова стать человеком? – Я хочу! – воскликнул Олег. – В обычную жизнь мне при любом раскладе возврата нет, а переродиться ненароком можно младенцем, который через месяц от живота помрет… – он встрепенулся, уцепившись за Сережины слова. – Постой-ка, я тоже смогу в лиса превращаться? – Не обязательно в лиса, – уточнил Серёжа и великодушно добавил: – Можешь выбрать. – Хочу быть волком, – мгновенно определился Олег. – Я сделаюсь огромным волшебным волком, найду владыку и сожру его за бесчеловечные указы. – Ого, – впечатлился Серёжа. – Планы грандиозные. Таки да. Олег намеревался вытянуть из своего нового положения все выгоды до капли. – А! – вспомнил он. – И лошадь. – Что лошадь? – не понял Серёжа. – Лошадь тоже верни. Олег отчетливо видел, как Серёжа роняет челюсть и хлопает глазами. Даром что в спину смотрел. – Чего? – Ну а чего? Колбасе меня никуда сопровождать больше не надо, значит, и мертвой быть не след. – Лооогика, – с непонятной интонацией протянул Серёжа. – И впрямь волк. Жадный. Палец в рот сунь, так ты руку по локоть оттяпаешь. Олег громко гамкнул. Он понимал, что ведет себя, как малолетний дурень, но внутри бурлило хмельное веселье. Не каждый день умираешь, а потом вдруг выясняешь, что оставаться мертвым вовсе не обязательно. – Ладно, – сдался Серёжа. – Будь по-твоему. Прапрапрабабку твою, надеюсь, возвращать не надо? Олег ярко представил, как влепляет мощную затычину по рыжему затылку, но промолчал, добавив в молчание побольше укоризны. – Ладно, – повторил Серёжа со вздохом и развернулся к нему лицом. – Готовься морально, будем воскрешать.

ЭПИЛОГ

Зимний лес был молчалив и неспешен, даже время замедлило бег под тяжестью белоснежных одежд. Нижние ветви под рыхлыми искристыми шапками клонились к земле; утомившееся, побледневшее от летних забот солнце светило в четверть силы; присыпанные горстями бликов, будто самоцветами, сугробы полосовали длинные голубоватые тени. Над головой шалил буйный ветер, раскачивая темные вершины и просыпая вниз мелкую снежную блестку. Холодный прозрачный воздух заиндевел так, что казалось: проведи пальцами – зазвенит на разные лады, как ясный струнный перебор. Пока Серёжа привязывал Колбасу к дереву на краю поляны, где слой снега позволял откопать и добыть съестное, Олег уговаривал себя превратиться в белого волка. В красивого пушистого зверя белее свежих сугробов, с мягкими треугольными ушами, роскошным воротником, ниспадающим от богатых баков к могучим плечам, и колдовскими голубыми глазами. Не в серого. В белого. Не в серого! Земля скакнула к подбородку, а точек опоры сделалось четыре. В уши ринулись лесные звуки, в ноздри хлынула такая волна запахов, что закружилась голова. В почти мучительное многообразие ощущений вплелся Сережин смех. – Местами получилось, – снисходительно сказал он. Олег завертелся на месте, пытаясь осмотреть собственные бока и круп, и страдальчески застонал. Он был не белым и не серым, а ни то ни се, в пежину. – Научишься, – пообещал Серёжа и с раздражающей, наверняка демонстративной легкостью перекинулся в идеально белого лиса. Зверек сливался со снегом, выделялись только черный нос угольком да медные глаза монетками. – Владыка твой – достойная цель, но перед ним нужно потренироваться на рыбешках помельче. Мне тут птичка на хвосте принесла, – заговорщицки сообщил он, – что бродит по лесу один лиходей, косолапых в берлогах губит. Ни самок не щадит, ни медвежат. Как найдем, я отвлекаю, ты нападаешь, а мясо разделим. Ходу? – Ходу, – кивнул Олег и, аккуратно переставляя неловкие пока лапы, потрусил вперед.

КОНЕЦ