Убегай от меня

      Бег изматывает до предела: перед глазами кружится пелена, а непослушное, словно чужое, тело предательски спотыкается на ровной дороге. Подводит в самый неподходящий момент. Уши неприятно закладывает, и только одна фраза, брошенная Лэйн Генералом перед своеобразным марафоном заставляет увеличить темп: «Беги!»       Морозный воздух втягивается легкими, словно вентиляция, обжигая все внутри. Слишком холодно, слишком. Лэйн бежит, спотыкается, быстро нащупывает руками снежную землю для опоры, встает и снова бежит.       Она не знает, преследуют ли ее Отродья, безбожно напавшие целой стаей на отряд — проверять и испытывать судьбу хочется меньше всего. Она обязана выжить любой ценой, ведь во внутреннем кармане, словно приросшая к Лэйн и ставшая с ней одним организмом, — книга Апокалипсиса. Книга, ради которой она готова не только собой пожертвовать, но и своими товарищами: голос совести вряд ли будет ей долго надоедать, а вот шепот чего-то темного будет раздосадован, что Лэйн не убила их собственными руками. Возможностей ведь было целое множество: во сне, подсыпав яд или когда их спина была полностью открыта для ее заточенного ножа.       Сейчас она действительно жалеет. Но отнюдь не отряд, нет. Скорее шанс, пущенный сквозь пальцы. Искренности в этой группе не было и в помине: показушная дружба, фальшивая и прогнившая насквозь, вызывала в Лэйн лишь неподдельный приступ рвоты. Вот и все чувства.       Колючий снег занавешивает взгляд, намертво приклеившись к ресницам. Белого становится слишком много: он коварно ослепляет и дезориентирует Лэйн в пространстве. И все же что-то она да видит.       Забытый богом и людьми район, в который попадает Лэйн, буквально кричит о непригодности. Снег напрочь заметает тропинку, ведущую сквозь кладбище ветхих домов, чьи разбитые окна смотрят на нее будто с укором. Исподлобья. Лэйн тоже не в восторге от того, что вынуждена тут находиться. Не говоря уже о том, что буквально в шести шагах позади раздается утробное рычание, словно из самой преисподней. Звук, подгоняющий и заставляющий ускориться.       Что делать? Куда ей бежать?       Ответ не заставляет себя долго ждать. До боли вырвиглазная яркость теперь выделяет лишь один объект. Взмах черного, как уголь, крыла — и ворон, взявшийся из неоткуда, проносится прямо перед лицом Лэйн, в сторону заброшенных руин. Отчего-то ей кажется, всего на секунду, что птица пытается ей помочь. А может она просто с ума сходит? Все-таки бег лишает кислорода — вместо него голову насыщает всякий бред.       Но ей терять нечего.       Лэйн быстро заворачивает за угол, ныряя в заброшенное каменное здание. Кромешная, всепоглощающая тьма. Ни черта не видно: с таким успехом можно завязать глаза и просто идти наугад, куда-нибудь да вынесет. Ее дыхание выравнивается, когда тонкие пальцы, словно ветви дерева, находят знакомый прямоугольник книги под курткой. Прикосновение к страницам, словно обретение твердой почвы под ногами, позволяет шумно выдохнуть.       Застыв в неподвижности, Лэйн напряженно вслушивается в завывания ветра, пытаясь отделить их от зловещего хрипа Отродья — смертоносное дыхание кажется ей все ближе и ближе. Ворона тоже не наблюдает: словно он всегда был лишь галлюцинацией, помутнением и так уже покореженного сознания. Лэйн пытается собрать разбежавшиеся мысли воедино: резкий укус щеки и последовавший за этим действием солоноватый вкус крови помогают ей вырваться из раздумий, возвращают контроль над собой. Боль приводит ее в чувство, напоминая о простом, но важном — сердце все еще бьется, легкие наполняются воздухом, а значит, есть ради чего бороться. С жизнью так глупо не прощаются.       Все словно притихает. Звуки окружающего ее мира затухают, словно она в секунду потеряла слух.       Окружившая Лэйн гробовая тишина дезориентирует, отчего она, к собственному стыду, теряет бдительность. Все происходит слишком быстро.       Холодный металл, взявшийся словно из ниоткуда, резко обжигает разгоряченную на контрасте кожу. Острие впивается в плоть, парализовывая каждое движение, превращая каждый глоток кислорода в борьбу за жизнь. Один неверный вдох мог стать последним — сталь безжалостно нацелена на артерию, готовую разверзнуться кровавым водопадом. Контролировать дрожь становится труднее: Лэйн чувствует, что каждая клеточка тела, каждый нерв вот-вот взорвется от напряжения.       Какая она, блять, везучая.       С одной стороны ждут ужасные Отродья, с другой — лезвие, ставшее продолжением чьей-то руки. Ни лица, ни тела разглядеть невозможно: незнакомец словно срастается с темным окружением. Тяжелый запах табачного дыма — резкий и едкий, но до фантомной боли знакомый — впивается в ноздри. Поежилась бы, да лезвие у шеи мешает.       Прежде, чем внезапный удар лишает ее чувств, она слышит лишь приглушенное, с хрипотцой «все будет хорошо».       ***       Сколько проходит времени — неизвестно. Она с трудом разлепляет свинцовые веки, а в висках гудит, не переставая. Сознание медленно пробуждается, как и сама Лэйн, с одним лишь исключением: пленка памяти, словно зажеванный кассетный фильм, напрочь стирает то время, что она находится в отключке, не оставляя ни единого кадра в качестве зацепки.       Одним словом, Лэйн в полной заднице.       Она выныривает из темноты, жадно пытается ловить ртом воздух, напоминая выброшенную на берег рыбу. Отчего-то набрать полную грудь воздуха не удается: проклятый кляп перекрывает доступ к дыхательным путям. Только тогда, чувствуя, как кислород покидает тело, она ощущает, как затекают, ноют челюсти, усугубляя мучительный вдох.       Тело ломит, и только сейчас она замечает: руки и ноги также обмотаны изолентой, как назло, невероятно прочной. Книги нет, отряда нет, веры в Бога тоже — что у Лэйн вообще остается?       Она медленно проходится взглядом по незнакомому помещению: свет внутри холодно-яркий, но ни единого окна, которое могло бы выдать ее нахождение здесь, не наблюдается. Забавно, что даже сейчас Лэйн думает больше о жутких тварях извне, чем о затаившейся угрозе внутри.       Кафель покрывает замкнутую коробку места ее заточения со всех сторон, отдаленно даже напоминая отделение морга, — девушка чувствует себя одним из трупов, что вот-вот будут препарировать. Ей кажется, внутри нее царит такой же могильный холод, пронизывающий до самых костей, неестественный и до чертиков пугающий окружающих. Температура тела равна нулю, как у покойницы. За свою сойдет.       Лэйн лежит на старой, пружинистой и поскрипывающей от каждого неловкого движения кровати. Матрас, судя по всему, совсем новый, в отличие от остального убранства комнаты. Чуть дальше, впритык со спинкой кровати стоят пару обветшалых тумбочек. Глаза фокусируются на баночках с разноцветными таблетками без единой черным по белому выведенной надписи с названием.       Ее этим уже напичкали, или только собираются?       Она безуспешно пытается проанализировать свое состояние, вычленив из него побочные эффекты лекарства: головная боль, кажется, лишь стала следствием перенапряжения, а тошнота, скорее всего, вызвана затхлой, неприятной атмосферой этого помещения. Голова предательски мыслит с пугающей четкостью, вычленяя малейшие детали, впитывая их, как губка. Страха нет и в помине, лишь нездоровая заинтересованность в происходящем — и это, каким-то образом только подпитывает азарт узнать, способна ли она вообще испытать весь спектр человеческих чувств. А что может вывести на эмоции лучше, чем потенциально смертельная ситуация?       Из раздумий Лэйн вытягивают неспешные шаги за дверью, становящиеся с каждой секундой все громче, все ближе. Под кожей зудит от несвойственного предвкушения, дыхание замирает в попытке уловить раздающиеся вдалеке посторонние, чужие звуки. Взгляд ее — застывший, не моргающий — устремлен в одну точку, будто желание увидеть то, что скрывается за пределами видимого перерастает в одержимость.       Скрип.       Долгожданный силуэт, освещаемый холодным — как и температура помещения — светом, наконец появляется в дверях, нарочито долго оставаясь в проходе. Будто он сам радуется возможности быть раскрытым, выставляя для девушки напоказ каждую деталь. «Смотри, сколько душе угодно».       Лишь одно омрачает эту странную встречу: вместо человеческого лица на незнакомце красуется бездушная белая маска. Глаза на белоснежном полотнище текут темными чернилами, а сам мужчина экипирован в черный плащ, скрывающий фигуру. Кругом фальшь. Новые — на удивление самой Лэйн — эмоции растворяют интерес, словно кислота, оставляя лишь едкий привкус злобы и жгучее раздражение, раскаленным металлом опаляющее все внутри.       Удивительно, как такая умная и проницательная девушка, как Лэйн, умудряется постоянно окружать себя фальшивками. Это уже входит в привычку.       Воспоминания об этом человеке всплывают со дна памяти, уносят ее в тот день, когда этот же незнакомец спас весь их отряд от неминуемой гибели: расправился с Отродьями так легко и быстро, будто не плоть разрезал, а овощи для салата.       — Давно не спишь? — искусственное лицо впитывает голос похитителя, выдавая лишь вкрадчивое эхо. Лэйн приходиться проморгаться, выдернуть себя из смутного, неглубокого сна. Его тон, до странного дружелюбный, вызывает в ней очередную эмоцию, проявляет на лице пленку замешательства. — Прости. Ждать заставил, да?       Наличие кляпа во рту заставляет почувствовать себя жалко: словно он смеется таким образом, задавая вопросы, на которые она очевидно и по понятным причинам ответить не сможет, даже при большом желании. Волной накатившее вновь раздражения заставляет сжать кляп зубами.       Полностью игнорируя возможность сопротивления девушки, он бесцеремонно приближается и усаживается на край кровати, которая в ответ протестует лишь тихим, жалобным скрипом. Тишина умножает любой случайный звук до оглушения.       Лэйн попросту не знает куда себя деть: она не отшатывается от ужаса к холодному металлу спинки кровати и не тянется к теплу кожи незнакомца, чужому и знакомому одновременно. Просто сидит смирно, словно скованная параличом. Слишком спокойная для человека в ее ситуации. От него веет все тем же узнаваемым перегаром ментола, который забивается в дыхательные пути, ища пристанище на самом дне легких. Человек в маске нарушает тишину — рука, прошитая черной кожей, скрипит, вызванная порывом приблизится к шее Лэйн.       Отчего-то в ее теле все сжимается, будто ее внутренности переплавлены в один горячий комок.       Его пальцы трепетно скользят по кривой резьбе линии на шее: увечье, выкованное им ранее, теперь заживет шрамом. На удивление, это прикосновение кажется Лэйн успокаивающим, контрастирующим на фоне этой странной ситуации.       — Каюсь, силы не рассчитал. Больно?       Как и прежде, вопрос повисает в воздухе, в ожидании ответа, который так и не прозвучит. Лэйн банально не хочет даже кивнуть: ее равнодушие кажется непроницаемым. Она будто не главная героиня этой странной постановки, а лишь зритель. Наблюдает в ожидании дальнейших действий незнакомца.       Каждое мгновение, проведенное напротив этой безэмоциональной маски вместо лица, отзывается приступом тошноты. Еще противнее — признавать, что сама носит такую же. Разве что ее скорее метафорична, выкована из тотального отсутствия эмоций. Оттого — пугает сильнее.       Рука ползет дальше, ниже: задевает ключицы, очерчивает каждый выступ косточки под бледной тонкой кожей.       Воздух всегда был таким спертым, таким удушливым? Еще минуту назад помещение сквозило зимним холодом — сейчас же Лэйн будто находится рядом с раскаленной печкой. Отпрянуть, тем не менее, не хочется. Хочется довести саму себя до предела, познать тот всеобъемлющий страх за свою жизнь, о котором все так упорно твердят. Однако он, словно читая ее мысли, резко убирает руку, разразившись сдавленным под маской смешком.       — Видела бы ты себя… Какие глупости тебе сейчас приходят в голову?       Ей этот юмор не понять. Монолог незнакомца продолжается, прокатывается по комнате гулким эхом:       — Я не домогаться сюда пришел, поверь, Лэйн, — в сознании происходит секундная заминка, зажевывание всех мыслей разом и, как назло, кнопка «перезапуска» залипает. Он знает ее имя. — Скажем так, ты — личность противоречивая, и мне интересно понять, как ты устроена. В рамках научного интереса, разумеется.       Голова идет кругом. Последние остатки ясности испаряются, растворяясь в безумном откровении человека в маске. Она, впервые за все время, неуютно ерзает на матрасе       — Ты знала, что в тебе есть ма-а-аленькая частица, — он издевательски тянет гласные, при этом выставляя руку перед Лэйн, показывает ничтожное расстояние от большого до указательного пальца, — крови Отродья. Неожиданно, да? Похоже, я тебя заинтриговал.       Его лица не видно, но Лэйн отчего-то представляет улыбку — такую мерзкую и злорадную, что мурашки, соревнуясь, устраивают забег по ее позвоночнику. От сказанного пробирает не меньше. Глаза-туманы теряют всякий фокус на незнакомце, на помещении, на самой реальности, которая бьет Лэйн по щекам со всей дури, наотмашь.       Все сливается одним визуальным шумом.       Ком вопросов накатывается один за другим на кончике ее языка, но тут же проглатывается, разбившись о преграду в виде кляпа. Обильно выделяемые слюни уже начинают стекать по подбородку, смачивая тонкую ткань одежды. Сердце стучит, — Лэйн делает пометку, что теперь хотя бы знает какого это, — грохотом отдавая в уши, прилипая к барабанным перепонкам. Тревога.       Ей впервые за все время хочется просто раствориться в темноте. Откуда-то она помнит, что закрыть глаза — значит отгородиться от настоящего. Абстрагироваться.       Неужели она боится? Значит, за этой неприступной стеной все-таки бьется живое сердце, а не бездушный камень.       Обдумывая сказанное, Лэйн сопоставляет факты, которые могут опровергнуть либо подтвердить информацию. Не верить же ему на слово, в конце концов. Однако слова с мучительной медлительностью проступают в сознании, как бегущая строка, и ощущаются почти физически — Лэйн чувствует вес каждой буквы на плечах.       Она роется в памяти, сортируя воспоминания по разным коробкам с пометкой «нужное» и «совсем не нужное». На ум приходят случаи, когда лишь с помощью достаточной концентрации она подчиняла себе волю Отродий по щелчку пальца, как опытный дрессировщик. Правда, случаев таких было не так много и на большие стаи это, к сожалению, не распространяется. Тем не менее, теперь это приобретает смысл, и наконец-то вместо надоевших до чертиков знаков вопроса она получает некое подобие расшифровки недоступной ей ранее информации. Ответы становятся лишь вопросом времени.       Сведенные за спиной руки, словно скованные цепью, так нестерпимо затекают и болят, что кажется, их медленно отрывают от тела, волокно за волокном, кость за костью.       В размышлениях, по ощущениям, она проводит не меньше часа, в реальности же — минуты две. Все это время на нее пристально смотрят пустые глазницы, изучают, что-то мысленно отмечая про себя. Вероятно, он находит извращенное удовольствие в наблюдении за ее разрушенным видом. Наверняка ему нравится, как Лэйн рассыпается перед ним на части под тяжестью обрушившейся информации.       Внутри нее — звенящая, волнующая пустота, как в старинном, давно покинутом всеми доме. Эмоции ушли, словно квартиранты, оставив после себя пустые комнаты и тишину. Однако, где-то в глубине поместья осталась лишь одно, разбуженное незнакомцем чувство страха. Чувство, за которое она цепляется как за соломинку. Чувство, которое заставляет ее снова ощущать себя живой, уязвимой в такой тоненькой оболочке человеческого тела.       Едва ощутимое прикосновение горячей фаланги пальцев к холодному шраму на запястье Лэйн заставляет ее непроизвольно дернуться. Очередной смешок.       — Вот тут, — она уже успевает потерять нить разговора, утонув в мешанине мыслей, но человек в маске продолжает. — Запечатано то, что мне нужно. Ты протянешь мне руку помощи, Лэйн? Издевательство. Совсем не смешно.       — А-а-а, стой, совсем забыл.       Резкая боль прошивает рот. Кляп вырывается из ее рта резким рывком, словно очередной улов подсекается на удочку. Крючок боли безжалостно раздирает нежную плоть. Лэйн жмурится. Языком пробегает по небу, вылизывает им все зубы, словно проверяя их состояние и количество. Говорить она не спешит. Не хочется сотрясать воздух грязными оскорблениями: только время потратит, а его лишь позабавит такая реакция.       Уступать не хочется.       В его арсенале вновь находится неожиданный ход, сбивающий своей непредсказуемостью: перчатки исчезают, плащ, шлепнувшись на кафельный пол, превращается в ненужную деталь декора, а маска соскальзывает тяжелым грузом, наконец обнажая истинное лицо.       — Теперь мы, вроде как, на равных.       Несмотря на то, что кляп больше не мешает Лэйн говорить, отчего-то слова не слетают с кончика языка. Она будто немеет, вряд ли слюны хватит, чтобы увлажнить сухое, пустынное горло.       Она уже встречала его. Не только в обличье Охотника, но и в простой, обтянутой кожей человеческой плоти.       — Мое имя Ян. А о тебе, Лэйн, мне известно все.       Лэйн теперь болезненно четко может рассмотреть его, подметить каждую деталь, прятавшуюся за маской: бледное полотно лица, схожее оттенком с валявшейся на полу маской, тронутое лишь тенью растрепанных черных прядей, обезображено шрамом, пролегшим от уголка рта, словно трещина, залатанная наспех грубыми скобами. Отталкивающая, казалось бы, аура парадоксально притягивает к себе, как магнит. Его нездоровая бледность отлично вписывается в антураж помещения. Набитые чернилами мешки под глазами даже и не стараются скрыть признаки недосыпа.       «Мучают ли его кошмары? Как меня?»       Это что, жалость?       Проходится взглядом ниже. Черная водолазка без рукавов — идеальный футляр для его натянутых мышц. Темный трикотаж не скрывает, напротив, акцентирует внимание на каждом изгибе. Лэйн может сказать наверняка, что это результат бесчисленных изнуряющих тренировок. Его тело, без сомнения, заслуживает лестных оценок — десятка по пятибалльной. Безупречно от макушки до пят.       На его руках она заостряет особое внимание. Бинты, туго стягивающие изгибы рук, выглядят болезненно-нежными: создают впечатление, что под ними кожа настолько истончилась, что может лопнуть от одного взгляда. Хрупкий форфор. Хочется лишь смотреть на них издали.       Лэйн молчит. Молчит, прокручивая в голове вопросы со скоростью, с какой циркулирует сердце. Прочищает горло, раздирает его изнутри кашлем. Все саднит.       — Чего вы хотите? — слова звучат сухо и формально, будто заученный текст. — И какая для меня выгода?       На рот Яна налепляется почти искренняя улыбка. Почти. Он сокращает расстояние: нависает над Лэйн, и теперь жар его дыхания опаляет ее губы. Холодные, затекшие от натисков кляпа, но не лишенные своей манящей припухлости. Ян почти забывает, что собирался сказать.       — Работаешь под моим присмотром — сохраняешь конечность. Выбор за тобой, — его тон не оставляет места для сомнений: это не просьба, а ультиматум. — Нет никаких препятствий к тому, чтобы твоя рука отправилась на изучение отдельно от тебя. Ты понимаешь, что это значит?       От бывалой дружелюбности не остается и следа, прежняя приветливость испаряется, оставив лишь холодную отчужденность. Словно личность Охотника проявляется не через маску, а кожу, поступки и действия. От двойственности Яна позвоночник Лэйн обдает жаром, дышит она чаще и даже на лбу появляется испарина. Что-то в нем медленно подтачивает ее рассудок и сводит с ума.       Она лишь мельком успевает уловить его взгляд, который, против воли, задерживается на ее губах дольше положенного. Лицо его так близко, что под силу рассмотреть каждую неровность, пересчитать каждую пору.       Молниеносное движение — и нож, словно выросший из воздуха, вновь прижат к ее горлу. Лэйн молчит. Ян подхватывает это молчание. В кафельных стенах комнаты повисшая между ними тишина звучит слишком громко. Даже через нос вдох получается шумным, навязчивым. Ян выжидает, ищет в ее глазах хоть намек на испуг — и, к удивлению, находит его. Лэйн теперь не просто знает, что такое страх, — она чувствует его каждой частичкой своего тела. И это будоражит, подстегивает разлившийся в закаменелых венах адреналин.       — Мне это тоже не доставляет удовольствия, Лэйн. Прошу, пойми, что у меня нет другого выхода. Скажи, что понимаешь.       Слова, хоть и прозвучавшие практически вымученно, не внушают совершенно никакого доверия. То, что он говорит, утрачивает всякую связь с тем, как он поступает: все превращается в один бессвязный поток, в котором Лэйн тщетно пытается найти хоть какой-то смысл.       Она сдается этому безумию без борьбы. Вопреки инстинкту самосохранения невольно тянется навстречу остроте, принося с собой мучительное жжение. Каждый миллиметр врезаного в плоть лезвия отзывается болезненным покалыванием. Лэйн понимает, что безумна не меньше его. Может, даже больше.       — Почему только руку? — в ее голосе звучит едва уловимая дрожь, предательски выдающая страх. — Бери все, чего уж там.       Изумление распахивает его зрачки цвета воронового крыла так, что тонкие линии век почти растворяются. Желваки Яна беспокойно мечутся под кожей: Лэйн не понимает, он волнуется или злится? Попытка прочитать его состояние, увы, кажется невозможной даже для такого опытного криптографа, как Лэйн. Он и правда напоминает древний текст, язык которого давно забыт. Каждая восстановленная буква не приближает к пониманию, а лишь увеличивает количество неразгаданных символов.       Даже Книга Апокалипсиса теперь не идет ни в какое с ним сравнение.       В глазах Яна мелькает едва уловимая тень сожаления при виде ее раны, и рука, до того крепко державшая нож, вдруг ослабляет свою хватку и отстраняется. Он словно обжегся об рукоятку.       По коже Лэйн тонкой струей стекает алая кровь из новообразовавшегося пореза. Она даже не успевает среагировать, прежде чем язык Яна подхватывает капельку на кончик языка, остановив ее бег у ключиц. Шея горит от прохлады металлических скоб. Она едва заметно вздрагивает, когда он продолжает расчищать кровавую дорожку с шеи, слизывает все языком, не оставив и пятнышка. Жар с шеи теперь перебрасывается на все тело: возгорание происходит в груди, спускаясь к желудку, а после и к низу живота. Дышать тяжело, думать — еще сложнее.       — Глупая. И чего ты этим добьешься, по-твоему? Думаешь, не могу? — он хрипит так, словно это к его горлу все это время был приставлен нож, лишая возможности говорить. — Только усложняешь.       Лэйн заглядывает ему в глаза, и он почти сразу же прячет их, переводит взгляд на ящики, кафельные стены, белый матрас — куда угодно, но не на нее. Не может. От такой близости его слишком мутит. Их обоих.       Вкус ее крови на его рецепторах каким-то образом усиливает ниоткуда взявшееся влечение, извращенное и такое неправильное. Ян не спешит сглатывать железный привкус — он перекатывает вязь по языку, чувствует ее небом и окрашивает десна. А затем, с какой-то жуткой одержимостью, целует Лэйн отчаянно-нежно, настойчиво проталкивая язык сквозь сжатые губы.       Дыхание Лэйн учащается, становится тяжелым и прерывистым — легкие работают на износ.       Собственная кровь ощущается на языке извращенно-сладко, действует как дурман. Все такое перевернутое, искаженное и перекрученное. Хочет ли Лэйн остановится, когда только-только начинает познавать чувства и эмоции? Казалось, она только начинает пробуждаться после долгого сна. Готова ли она снова это терять?       Ян отстраняется, чтобы перевести дыхание. Огромные, мощные руки, к которым она теперь сама льнет, сжимают ее лицо, как будто хотят запомнить каждый его изгиб. Прикосновения разжигают в нем потребность: он мажет большим пальцем по ее губе, надавливает и проникает в мокрый рот. Щупает ряд передних зубов, натыкается на острые, выпирающие клыки. Стон срывается с нее почти непроизвольно.       Из-под полуопущенных ресниц Лэйн наблюдает за странными манипуляциями Яна, завороженная и совершенно сбитая с толку. Она впивается взглядом в каждое его движение, наблюдает с лихорадочной внимательностью.       Все это время он также не сводит с нее глаз. В этом читается даже что-то нездоровое, почти маниакальное: словно Ян, как и обещал, делает свою работу. Только объект изучения теперь не одна лишь конкретная часть тела, в которой содержится нужная ему кровь Отродья, а все тело целиком. Без остатка.       Лэйн не понимает, что делает. Знает только, что это пиздецки приятно — что-то чувствовать. Словно все ее тело, до этого обращенное в лед, постепенно оттаивает. Она слегка кусает его, вытягивая судорожный выдох: будто до этого он не дышал, а лишь держал в себе остатки кислорода. Уголки ее губ ползут вверх.       Она больше не владеет своим телом; оно становится чужим и испорченным. Словно отделяется от нее, превращается в сломанный механизм, утрачивающий всякую связь с разумом. Лэйн больше не может сопротивляться странному влечению, совершенно одурманенная: неужели он все-таки пичкал ее этими таблетками? Хочется верить в лучшее, но более правдоподобную причину своего поведения придумать не в силах. Их — сил — и правда будто не остается в мышцах. Есть только сводящая с ума слабость.       Голова Лэйн совсем не на месте, словно все винтики разом выкрутили из черепушки.       Рывком, почти небрежным, Ян разворачивает её, отводя голову в сторону, — пытается скрыть дрожь в голосе и руках. Сведенные за спиной руки не позволяют удержаться. Лэйн, потеряв равновесие, ощущает, как лицо погружается в мягкую ткань матраса, заглушая дыхание.       Ян шумно сглатывает, выдыхает также громко. Комната поглощает каждое движение, каждый шорох, превращая все в эхо. Его бедра, тесно прижатые к ее, оказываются единственной опорой, удерживающей Лэйн в этом положении на шаткой кровати. Одной рукой он удерживает талию, другой — ее руки, приросшие друг к другу изолентой за спиной.       — Признаться честно, это полная импровизация, — он сдавленно смеется, наклоняется к ее уху, прикусывая и посасывая мочку. — Не входило в мои планы.       Лэйн жмурится, ресницы заметно подрагивают от ощущений. Она едва удерживается, чтобы не сострить «в мои тоже». Ничего из этого, начиная с похищения и заканчивая странным, глупым вожделением. Насыщенный денек. Однако она, на удивление, лишь послушно шепчет:       — Похеру.       — Похеру, — почти машинально передразнивает он, растягивая губы в широкой, обнажающей ровный ряд зубов улыбке.       Он предпочитает слишком долго не возиться — сходу срывает с нее все ненужное: жутко узкие штаны едва получается снять одной рукой, с трусами дела обстоят намного проще. Теперь все это — лишь мешающая ткань, неловко зафиксированная у колен. Она прикрывает глаза, ждет. Едва ли Лэйн вообще может что-то еще сделать в таком положении, все конечности туго затянуты.       Лэйн ожидает все, что угодно: грубые, без единого промедления и должной раскачки движения. Все.       Все, кроме мокрого, горячего языка, внезапно оказавшегося между ее ног. Его руки, кажущиеся теперь раза в три больше ее тела, придерживают бедра Лэйн в статичном положении, мнут кожу до красноты — она едва ли не выскальзывает на пол от неожиданности. Словно пытается убежать от этой ебаной нежности, так некстати проявленной в жуткой кафельной коробке.       Приятно так, что хочется выть.       Язык умело скользит по складкам, впитывая всю влагу со стенок. Словно обезвоженный до предела, он впивается в эту единственную возможность утолить жажду, насыщая организм с отчаянной жадностью. Медленно и неотвратимо обводит языком клитор, слегка оттягивая.       Воздух пронзает ее нестерпимый крик: Лэйн откидывается назад, словно ломаясь пополам. Ощущение, будто кожа вот-вот треснет и распадется на части.       Сейчас Лэйн явно жалеет об отсутствии кляпа — ничего не заглушает постыдные стоны, рвавшиеся наружу с каждым движением языка Яна. Смущением она пропитывается от корней волос до пят — новая эмоция.       Спина прогибается в пояснице в желании то ли скинуть с себя чужой язык, то ли прильнуть к нему ближе, прочувствовать каждой внутренней мышцей. Лэйн почти захлебывается воздухом, когда он ускоряется, наращивая темп.       Тело зудит. Жарко. Душно. Размылено. Даже выбеленное, вырвиглазное помещение сейчас выглядит приглушенным, будто включен режим энергосбережения. Окружение размазывается в одно сплошное пятно.       Резко отстранившись, он ловким движением достает с прикроватной тумбочки нож — наспех брошенный и позабытый. Лэйн сжимается, даже не успевая отследить движения глазами: ее голова буквально погружена в обивку матраса, отчего даже слегка повернуться не представляется возможным. Вместо ожидаемой боли — неожиданная свобода. Лезвие вгрызается в изоленту, освобождая сначала руки, потом — с нескрываемым облегчением — ноги.       Кажется, проходит вечность, прежде чем она наконец приходит в себя. Онемевшие конечности постепенно возвращаются к жизни.       — Подумал, так будет удобнее. — он хмыкает с торжествующим видом. Шрам тянется вслед за улыбкой.       Слова застревают в горле. Лэйн так и не успевает оформить их обрывки в цельное предложение. Ей и не нужно: не дожидаясь ее согласия — потому что он знает, что оно последует — Ян аккуратно укладывает Лэйн на спину. Так, что теперь они находятся лицом к лицу.       Вслед за этим резким движением следует другое, такое же нетерпеливое. Он освобождает ее от мешающей ткани джинсов, которые теперь соскальзывают до самых щиколоток, огибают пятки и прирастают к полу, будто были там всегда.       Холодок воздуха касается обнаженных ног. Мороз компенсируется жаром внутри самой Лэйн: все тело нестерпимо болит, воспламенение в десять баллов.       Ян располагается между ее ног, и, обхватив бедра, притягивает Лэйн к себе — до дрожи в костях, до невыносимой близости. Тело заселяется мурашками, стоит ей встретиться с ним взглядом. Будто каждая клеточка кожи просыпается, изнывая от желания прильнуть еще сильнее.       Он припадает к ее губам, целует взасос, вкрадчиво выпивая каждый вздох и выдох. В какой-то момент Лэйн даже чересчур хорошо ощущает шрам на щеке, сама как бы случайно мажет губами по его увечьям. Мужские пальцы сумбурно находят собственную ширинку — все еще, не разрывая поцелуй Ян резко сдергивает с себя джинсы до колен, высвобождая из тесноты ткани налитый кровью член. Слишком долгая — для такой странной до ужаса ситуации — прелюдия, дает о себе знать. В его голове наступает пустота: кровь оттуда, словно пассажирский поезд, плавно трогается по венам-рельсам в сторону низа живота. Уносит по вагонам ясность мыслей.       Лэйн тянется руками к его шее — кровь наконец посещает затекшие руки, насыщая каждую фалангу — и, зарываясь в черные густые волосы, снова вовлекает в поцелуй. Ян застывает. Он упивается мыслью, что это ее первая инициатива. Показатель для него — терпеть Лэйн больше не может.       Рукой обхватывая член, он пару раз прогоняет ладонью по основанию. Кажется, еще одно неловкое и вместе с тем приятное движение и все полетит к ебаной матери. Приставляется к ней, замечая как она заметно вздрагивает. От холода или ожидания? А может все вместе. Черт попробуй разбери. Не до этого.       Разрывает поцелуй с влажным звуком, пытается сфокусировать взгляд на Лэйн. Все плывет.       Она подкожно вздрагивает, когда он толкается ей между ног — входит не до упора, только головкой, но уже чувствует, как тут тесно. Челка Лэйн, черная и обычно безупречно ровная, превращается в спутанный колтун, прилипший к потному лбу, а пряди, попавшие на глаза, лишь усиливают ее дезориентацию. Ян выходит почти полностью, прежде чем снова резким движением оказаться в уже знакомом тепле. Ей приходится кусать губы, создавая импровизированную темницу для чуждых самой Лэйн стонов. Его лицо преломляется в складках бровей: что-то в этом ее движении ему не понравилось.       — Нет. Так не нужно.       Одна рука, до этого придерживающая ее бедро, подлетает к уже ярко-красным губам девушки — освобождает нижнюю от растерзания зубами. Тянется, чтоб подлечить раны своим языком, успокоить боль. Ян слишком увлечен ее губами, будто совсем забывает про остальные части тела, которые так требуют его внимания. А Лэйн гребаная эгоистка: хочется всего и сразу. Она выгибается — да так, что просвечивают ребра — сама пытается двигаться в попытке заглушить раздражающую животную потребность.       — Блять. Я тебя убить должен, а не… — слова обрываются, будто вынимают связки. Лэйн теперь полностью чувствует Яна внутри, насаживается, ускоряется — все сама. Словно его участие здесь лишнее.       До этого такой невозмутимый, саркастичный Ян теперь становится ее игрушкой. Сил нет: он припадает к ее мягкой груди, обтянутой мешающей тканью, дышит рвано и прерывисто. Перемещая вес тела на локти, он словно ощущал бы жгучую боль трения с каждым рывком внутри нее, если бы онемевшие руки еще помнили, что такое боль. Пытается отдышаться, но воздух наполнять его легкие отказывается. Протяжно постанывает, оставляя звуки в складках ее одежды.       Лэйн непривычно нежно запускает пальцы в его волосы, перебирает прядь за прядью, вымученно поглаживая. Как котенка. Забавно даже.       Только ли Отродий Лэйн может контролировать?       Не сбавляя темп, он двигается вперед с ненасытной жаждой — чувствует, как ее мышцы сладко обхватывают его внутри. Лэйн вжимается в матрас, пальцами зарывается в набитую поролоном ткань — единственное действие, подвластное ей под тяжелым, таким же набитым мышцами телом. Пористый материал остается под ногтями.       Она — заклейменная эгоистка — протискивает руку между соединенными телами, помогает себе закончить пальцами. Откидывает голову назад, на матрас. Кровать раздается скрипом — и это последний звук, который она слышит перед тем, как оргазм раскатывается по телу электричеством. Все в комнате застывает. Тело дергается всего несколько секунд, продлевая ощущения.       Ян смотрит изумленно, даже с восхищением. Его теперь словно совсем не волнует собственное наслаждение — он не двигается, позволяя ей отдышаться. А затем отнимается с хлюпающим звуком под ее едва заметные вздохи. Сердце стучит, раздаваясь шумом по всему телу. Голова гудит. Член пульсирует.       Дожили.       Нужно успокоиться: он массирует себе виски, лениво трет уставшие глаза, прикрывая секунды на три. На четвертой поднимает взгляд из полуопущенных ресниц на девушку — спит, безмятежная и отстраненная, наполовину нагая.       Он заправляет себя в штаны, а мысли — в голову. Многое нужно обдумать.       На полу находит оставленные плащ и маску — прежнее обличье Охотника теперь кажется ему больше смешным, чем ужасающим. Недолго думая, Ян прощается с верхней одеждой, накрывая девушку бархатным теплом. Херовый все-таки из него убийца.                          ***       Лэйн открывает глаза лишь пару часов спустя — даже не верится, что измоталась настолько сильно, буквально до отключки. Паршиво. Она все еще в тылу врага, все еще с нужным ему лакомым кусочком — ее конечностью. Как действовать дальше не знают даже боги: они игнорируют человечество уже давно, а с такой ситуацией на небесах тем более все попытки достучатся до них выглядят жалко.       Лэйн замечает плащ Яна на себе далеко не сразу. В голове вопросов столько — хватит чтобы сойти с ума. В поиске ответов обшаривает взглядом ничуть не изменившееся кафельное помещение: те же стены без единого окна, почти незаметная плесень в уголках, на тумбочках — те же таблетки. И все же, главное изменение — присутствие книги, каждый поворот корешка, оттенок обложки и даже запах которой были для Лэйн до боли знакомыми. Натягивает свою одежду и быстрым рывком оказывается у тумбочки.       Медленно, страница за страницей Лэйн проверяет их целостность.       Все на месте. Надо же.       Только позже Лэйн замечает выпавший, немного пожелтевший и помятый лист с покосившимися, как старый забор, выведенными буквами. Такое ощущение, что у писавшего это человека, запущенная болезнь Паркинсона. «Выйдешь через дверь, как только пробудишься — она не заперта. Можешь считать это моей маленькой слабостью. Скажу Ордену, что ты перехитрила меня и сбежала. Надеюсь, не убьют. Или хоть похоронят по-человечески. В любом случае, приятного мало. Твой отряд жив-здоров и, представляешь, даже волнуется. Передавай Дмитрию пламенный привет. Плащ можешь оставить себе — если он, конечно, достоин твоей высокой моды. И спасибо, Лэйн. Это был самый странный вечер в моей жизни. Может, повторим, если выживу после всего этого?»