Слово о Войне и Мире

21:30 15 декабря 2029 года Президентская резиденция в Выборге, Российская Федерация Золото и бархат, тяжёлые складки портьер и приторный аромат дорогого табака, смешанный с духами женщин – всё это создавало густую, почти осязаемую атмосферу упадка. В огромном зале, больше похожем на тронную палату безумного императора, за столом, ломившимся от изысков, достойных мишленовских звёзд, и редчайшего алкоголя, восседали трое мужчин, в чьих руках оставались судьбы миллионов. Резиденция в Выборге, одна из трёх с половиной десятков, построенных в последнее десятилетие, стала для Владимира Путина почти что позолоченной клеткой. Последние полгода он покидал её всё реже, предпочитая миру реальному мир, созданный по его прихоти. В углу зала, вмонтированный в стену, работал плазменный экран. Звук был приглушён, но картинка мелькала, напоминая о том, что за этими стенами существует другой мир. Сейчас там шёл выпуск новостей – повтор исторического момента, который вся страна смотрела уже третью неделю подряд. – …историческое подписание Стамбульских соглашений завершило эпоху многолетнего конфликта. Напомним нашим телезрителям, что решающим фактором, переломившим ход переговоров, стало взятие российскими войсками Днепропетровска в ходе стремительной операции «Потёмкинский Вал». После падения этого ключевого промышленного центра украинская делегация была вынуждена принять все условия, выдвинутые российской стороной… На экране сменяли друг друга кадры: дымящиеся развалины днепропетровских заводов, колонны пленных, ликующие толпы в Донецке с флагами России. – Согласно подписанным документам, Российская Федерация окончательно закрепляет за собой Одесскую, Николаевскую области, остатки Херсонской, а также Путивльский выступ. Левобережная Украина становится демилитаризованной зоной под контролем российских миротворческих сил. Правобережье, включая Киев, переходит под протекторат Панъевропейского союза, который обязуется обеспечить там денацификацию и недопущение антироссийских вооружённых формирований… Путин, располневший, с тяжёлым взглядом, лениво перекатывал во рту кусок стерляди. Он бросил короткий взгляд на экран и удовлетворённо хмыкнул. Владислав Сурков отхлёбывал выдержанный виски, его внимательный взгляд скользил по лицам собеседников. Он был здесь и одновременно нет, присутствуя телом, но работая умом, вычисляя каждую интонацию, каждый намёк. — Стамбул всё-таки прекрасен, — размышляюще произнёс Дмитрий Медведев, отставляя бокал с бургундским. Его речь, как всегда, была лишена изящества, компенсируя это речевой жёсткостью. — Перерывы между раундами переговоров позволили провести несколько весьма продуктивных неформальных встреч. С председателем комиссии ПЕС, к примеру. Удалось чётко очертить зоны ответственности по демилитаризованной зоне. Они пытались намекнуть на «чрезмерную строгость» наших условий по Левобережью, но я дал понять, что это — аксиома, не подлежащая обсуждению. Путин молчал, слушая, и в этой тишине была его сила. — Продуктивность – это ключевое слово, Дмитрий Анатольевич, — вступил Сурков, его голос был ровным и обволакивающе-убедительным. Он повернулся к Путину, включая его в разговор. — Но настоящая продуктивность рождается не в протокольных беседах, а в умении переиграть оппонента у него в голове. Помните тот ужин, когда Ермак пытался апеллировать к «духу международного права»? Я тогда задал ему всего один вопрос: «А где был этот дух, когда ваши артиллеристы расстреливали Донецк?». Весь его пафос сдулся, как проколотый шарик. После этого разговор о территориальных уступках пошёл куда как живее. Медведев фыркнул, его щёки слегка покраснели. — Психологические приёмы — это, конечно, важно, Владислав Юрьевич. Но договоры пишутся не эмоциями, а конкретными формулировками. Именно моя команда юристов проработала пункт о «коалиции желающих» ПЕС на Правобережье. Мы не просто вывели оттуда войска, мы возложили на Европу бремя усмирения того хаоса, который они же и поддерживали. И зафиксировали это на бумаге. В отличие от некоторых прошлых соглашений, — он сделал паузу, достаточную, чтобы намёк повис в воздухе, — где бумага так и осталась бумагой. Сурков почувствовал, как под маской невозмутимости зашевелилось старое, ноющее ранение — Минск. Провал, который ему припоминали с завидным постоянством. Но он не дрогнул. — Обстоятельства были иными, — парировал он, с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Тогда Запад ещё верил в нашу сговорчивость. Сейчас же они имеют дело с результатом. И результат, как мы видим, говорит сам за себя: Одесская, Николаевская области, остатки Херсонской, Путивльский выступ… Украина возвращается в свои исторические границы, не находите? – …эксперты отмечают, что взятие Днепропетровска стало возможным благодаря героизму наших солдат и эффективной работе новых систем вооружения, поступивших в войска в этом году… — продолжал вещать телевизор. — Возвращается? Или мы её туда вернули? — Путин наконец заговорил. Его голос, привыкший командовать, прозвучал тихо, но от этого каждый его оброненный жаргонизм становился ещё весомей. — Всё это — оперативная необходимость. Разменка. Мы получили демилитаризованный буфер на Левобережье, а европейцы получили головную боль в виде националистического подполья на Правом. И пока они будут там воевать с призраками, мы заключили сделку с американцами. Редкоземы с украинских месторождений идут на покрытие их долгов. Через третьи руки, разумеется. Бизнес, ничего личного. — Именно так, Владимир Владимирович, — тут же подхватил Сурков, чувствуя, как ветер дует в его паруса. — Мы не просто выиграли войну. Мы превратили её итоги в долгосрочный актив. Политические бонусы, экономические преференции… Путин отпил из бокала, его лицо оставалось непроницаемым. Он медленно поставил хрусталь на стол, и тихий звон заставил обоих собеседников замолчать. — Хватит, — произнёс он без повышения тона, но с таким неоспоримым тоном, что даже Сурков инстинктивно выпрямился. — Спектакль окончен. Война закончена. Вы оба сделали то, что должны были сделать. Один — блефовал и манипулировал, — он кивком головы указал на Суркова, — другой — сводил дебет с кредитом, — взгляд скользнул по Медведеву. — Теперь не время выяснять, чья роль была главнее. Теперь время есть, пить и помнить, кто в этом зале — режиссёр. Он откинулся на спинку кресла, и его тяжёлый взгляд уставился в пламя камина. Разговор был исчерпан. Власть, как всегда, напомнила о себе, и в её свете мелкие амбиции двух преемников померкли, став тем, чем и были всегда, — всего лишь инструментом в руках стареющего царя. Повисла тягостная пауза, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Путин, отпив ещё вина, разбил молчание, его голос прозвучал приглушённо, но весомо. — Война окончена. Теперь другая головная боль. Эти... головорезы из «Вагнера». — Он медленно провёл рукой по лицу. — Вернулись в свои логова — в Молькино, в лагеря в ДНР. Шестнадцать лет... и из охранной фирмы — в армию. Со своими госконтрактами, своими связями. Своими штыками. Он перевёл тяжёлый, изучающий взгляд с Медведева на Суркова и обратно. — Они преданны. Пока им платят. Пока их кормят войной. А теперь войны нет. Голодный волк с оскалом — опаснее сытого. И он смотрит туда, где есть мясо. — Путин отломил кусок хлеба, размял его в пальцах. — Вы там, в своих башнях и белых домах, не забывайте, из какого окна смотреть. Бывает, так увлечёшься игрой престолов, что не заметишь, как к твоему трону уже подбирается чужая гвардия с наёмными клинками. Наступила тишина, в которой был ясно слышен неозвученный приказ: Ваши распри — вторичны. Есть угроза, с которой нужно что-то делать. На экране телевизора новостной сюжет сменился рекламным роликом. Пафосная музыка, кадры боевой техники, марширующих солдат. — Россия победила! — гремел голос диктора. — Наша армия доказала: у неё есть оружие, у неё есть победы. Но чтобы сохранить мир, нужны сильные. Нужен каждый из вас! Вступай в ряды Вооружённых Сил Российской Федерации! Стань частью естественной элиты страны. Мы ждём тебя! Мы сражаемся — мы побеждаем! Служи по контракту — присоединяйся к СВОим! Медведев покосился на экран, усмехнулся. — Эйфория в народе, — прокомментировал он. — Рейтинги зашкаливают. А ведь ещё полгода назад проклинали всё на свете. — Народ всегда любит победителей, — Сурков пожал плечами. — Главное, чтобы эта любовь не ударила в голову тем, кто сейчас в казармах сидит с оружием в руках и вдруг понял, что он — элита. Путин вдруг хмыкнул, и выражение его лица сменилось с задумчиво-сурового на цинично-развязное. — А вот после подписания, помните, был тот приём у турков? Так вот, ко мне подкатила одна... Рыжеволосая. Дочь ихнего, от британцев, министерши по чему-то там... международному. — Он сделал многозначительную паузу, наслаждаясь вниманием. — И знаете, какая у неё была пара аргументов в дискуссии о послевоенном устройстве Европы? — Он осклабился, оглядывая собеседников. — Прям как две дыни. Каждая — размером с голову Владика. Сурков, мастерски игравший в эту грубую игру, притворно задумался, прищурившись. — Неужели... Саманта Гиллбрайд? Дочь министра по иностранным делам? — произнёс он с лёгкой, почтительной улыбкой, демонстрируя феноменальную осведомлённость даже в таких «мелочах». — Саманта... — Путин громко рассмеялся, его живот сотрясался от смеха. — Точно, Владик, точно... Да будет благословенна Саманта... и её сиськи! Хохот, вначале натянутый, стал общим, прозвучав фальшиво, но громко, слившись в унисон с хозяином резиденции. Телевизор тем временем продолжал вещать, теперь уже какой-то развлекательный канал, но рекламный слоган «Мы сражаемся — мы побеждаем!» ещё несколько раз повторился в припеве бравурной музыки. Ближе к полуночи последствия систематического возлияния стали сказываться на Путине. Его речь стала заплетаться, взгляд — мутным. Неловко поднявшись, он, опираясь на стол, пробурчал что-то невнятное о том, что «пора зарубить червяка», и, пошатываясь, в сопровождении двух охранников покинул столовую. Когда дверь за ним закрылась, и в зале остались только они двое, Сурков отодвинул свой бокал. Его лицо стало серьёзным, маска придворного шута исчезла. — Возможно, Дмитрий Анатольевич, Владимир Владимирович в чём-то прав, — тихо начал он, глядя на опустевшее кресло президента. — Мы с вами готовимся ставить друг другу подножку в коридорах власти, выстраивая в боевые порядки лояльных генералов и чиновников. Мы готовимся к битве за Башню Кремля или за Белый дом. А пока мы будем ломать копья друг о друга, Пригожин... — Сурков сделал театральную паузу, — ...придёт к власти на штыках своего «Вагнера». На штыках той самой армии, которую мы сами и создали. Медведев медленно выдохнул, его жёсткое лицо не выражало эмоций, но в глазах мелькнуло понимание. Он отпил воды, отставив бокал с вином. — Армия не должна иметь собственной политической воли, — произнёс он сухо, но без обычной для него в подобных спорах конфронтации. — У Вагнера она есть. И это не закончится добром. Это был почти положительный ответ. Почти — согласие. Враги на мгновение увидели общую, куда более страшную угрозу, чем друг друга. Но хватит ли этого понимания, чтобы забыть о распре — большой вопрос. Телевизор в углу мигал агитационными плакатами: «Служи России! Будь в элите!». За окном выборгской резиденции ложился снег, укрывая следы войны, но не убирая её последствий. И где-то там, в Молькино и в донецких степях, грели руки над кострами те, кого Путин назвал «голодными волками». Они смотрели те же новости. И делали свои выводы.