Слово о Войне и Мире

9:30 3 мая 2030 года Десантный вертолётоносный корабль-док HMS Albion (L14) Пролив Ла-Манш, территориальные воды Великобритании Телевизор в каюте работал на минимальной громкости, но я всё равно слышал этот голос. Женщина с BBC пыталась держать лицо. У неё не получалось. Я видел это сто раз — профессиональный оскал британского журналиста, который вот-вот треснет. Сегодня он трещал по швам. На экране мелькали цифры. Баррель нефти — за тысячу долларов? Я протёр глаза. Нет, не показалось. Лондонская биржа закрылась вчера с показателями, от которых у любого министра финансов случился бы сердечный приступ. Паника. Обвалы. Крах. — ...беспрецедентный логистический кризис, — вещала ведущая таким тоном, словно читала заупокойную молитву. — Правительство настоятельно рекомендует гражданам воздержаться от использования личного автотранспорта. На всех автозаправочных станциях страны наблюдаются многокилометровые очереди. Ситуация осложняется... Я щёлкнул пультом. Футбол. Финал Лиги Чемпионов. Новый стадион в Лондоне — гордость архитектуры, как нам вещали, — сиял пустотой. Трибуны зияли чёрными провалами, словно выбитые зубы. Комментатор что-то тараторил про пробки, про то, что болельщики не могут добраться, про «беспрецедентные обстоятельства». Я вернул новости. И тут мне в лицо ударила Москва. Луна. Улыбки. Цветы. Колонна кабриолетов плыла по Кутузовскому проспекту под звуки оркестра, который я не мог слышать, но чувствовал каждой клеткой. Триумфальная арка. Поклонная гора. Всё как полагается для встречи победителей. Римские полководцы въезжают в Рим, ранее покорив непобедимый Карфаген. Операторы любили крупные планы. Вот молодой офицер — полковник, судя по погонам, — сидит на заднем сиденье открытой машины. Безупречная форма. Светлые волосы. Зелёные глаза. Я замер. Он выглядел как моё отражение в кривом зеркале. Моложе. Лет на пять-семь моложе. Но та же порода, те же черты. Если бы у меня был младший брат, о котором я никогда не знал, он мог бы выглядеть так. Рядом с ним — женщина. Майор. Блондинка, выше него на голову, атлетичная, с хищной грацией. Она смотрела на толпу с холодным превосходством, он — с усталой благодарностью человека, который знает цену этой славе. По сторонам колонны творилось безумие. Люди плакали. Крестились. Молились. Протягивали руки к проезжающим машинам, словно к иконам. «Безликие» в чёрном с трудом сдерживали толпу — не агрессивную, а восторженную, благоговейную. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и липкое. Эти люди праздновали наш позор. Следующий сюжет добил окончательно. Женева. Конференц-зал. Сурков — этот серый кардинал, ставший царём, — сидел напротив наших министров с улыбкой сытого кота. — ...риторика, которую мы наблюдали в январе 2029-ого, — вещал закадровый голос. — Тогда Запад угрожал вводом шестидесяти тысяч солдат, а Россия была на грани проигрыша во второй украинской войне. Сегодня ситуация зеркально изменилась. На экране Сурков что-то говорил, жестикулировал, а лицо нашего премьера вытягивалось всё больше. Я не слышал слов, но видел их достаточно. Нас унижали. Прилюдно. Со смаком. Так же, как мы унижали их год назад, когда казалось, что Россия вот-вот рухнет. Только потом в Багдаде взорвались тридцать семь тысяч солдат западной коалиции. А теперь — шестьдесят тысяч утонули в Суэце. Я откинулся на койку и уставился в потолок. Металлический. Серый. Корабельный. Наш Альбион возвращался домой не с победой, а с горсткой спасённых. Мы даже не драпали — мы просто собирали трупы. В дверь постучали. — Входи, — бросил я, не меняя позы. Бин Стерлингсон просунул голову в проём, оценил обстановку и вошёл целиком. В руках он держал две кружки, от которых шёл пар. — Чай с ромом, — объявил он, протягивая одну мне. — Лекарство от британской тоски. Я принял кружку, сделал глоток. Обжигающе. Горько. Хорошо. — Ты видел? — кивнул я на телевизор. Бин уставился в экран как раз в тот момент, когда камера снова выхватила колонну на Кутузовском. — О господи, — выдохнул он. — Они реально устроили парад? После того как утопили наш флот? — После того как размазали шестьдесят тысяч наших солдат, — поправил я. — Есть разница. Бин сел рядом, и мы молча смотрели на триумф наших врагов. Потом камера дала крупный план. Не на молодого полковника — на того, кто был напротив. Чёрные короткие волосы. Широкие скулы. Взгляд, от которого у нормального человека кровь стынет в жилах. Я почувствовал, как Бин рядом со мной напрягся. Дрожь прошла по его телу — мелкая, едва заметная, но я сидел слишком близко, чтобы не заметить. — Это он... — прошептал Стерлингсон. — Шаров, — кивнул я. Я не спрашивал. Я знал. Потому что Бин рассказывал. Много раз. В бреду, когда температура после спасения поднялась под сорок. В редкие минуты откровенности под ром. В кошмарах, от которых он просыпался с криком. Михаил Шаров. 16:56 29 мая 2030 года Порт-Саид, Суэцкий канал, Арабская Республика Египет Я видел это собственными глазами, но мозг отказывался верить. Пустыня вокруг Порт-Саида превратилась в скотобойню. 7-я бронетанковая. «Пустынные крысы». Гордость британской армии. Их размазывали по песку с методичностью мясников. Шаров командовал лично. Я разглядел его в бинокль — чёрные волосы, никаких знаков различия, только нашивка «Русский Ударный Корпус» на рукаве. Он сидел на броне БТР, как зритель в театре, и наблюдал за представлением. Представление было кровавым. Они не просто убивали. Они охотились. Загоняли. Окружали. Потом добивали тех, кто пытался ползти. Я видел, как трое русских играли в футбол отрубленной головой. В футбол, чёрт возьми. Одного сержанта из эскадрона Б привязали за ноги к двум «Уралам» и разорвали. Просто разорвали. Я вспомнил книгу «Кровавый меридиан». Судья Холден. Такой же — без возраста, без жалости, без души. Шаров был нашим Судьёй. Он смотрел на это всё с улыбкой человека, который наслаждается музыкой. Мы влетели на «чинуках» под плотным огнём. Я вытаскивал Бина буквально из-под гусениц. Он смотрел на меня обезумевшими глазами и повторял: «Он смотрел на меня, Джейкоб, он смотрел мне в глаза, когда... когда они...» Я не стал спрашивать, что «они». Потому что над нами взвыли сирены. И море за спиной превратилось в ад. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как первая противокорабельная ракета входит в борт «Эйзенхауэра». Авианосец. Десять крейсеров. Шесть десантных кораблей. Гордость НАТО. Армада, которая должна была смести всё на своём пути. Сотни противокорабельных ракет. Сотни. Небо почернело от них. «Эйзенхауэр» горел, как факел. Крейсера тонули один за другим. Вода кипела от взрывов. Десантные корабли — пять из шести — ушли на дно за пятнадцать минут. Пятнадцать минут. Мы висели в воздухе и смотрели, как гибнет флот Его Величества. Тот самый флот, который не проигрывал сражений со времен Наполеона. Наш корабль уцелел чудом. Просто оказался чуть дальше, чуть левее, чуть — на волосок от смерти. Как и мы. — Эй, — Бин тронул меня за плечо. — Ты где? Я моргнул. Каюта. Телевизор. Москва на экране. Бин рядом с кружкой чая, который давно остыл. — Здесь, — ответил я хрипло. — Просто вспоминал. Он понимающе кивнул. Мы оба слишком много вспоминали в последние дни. Корабль качнуло — мы входили в Плимут. Гудок возвестил о возвращении домой. Только домой ли? — Пойдём, — сказал я, поднимаясь. — Надо добиться увольнения. — Думаешь, отпустят? — Бин с сомнением посмотрел на дверь. — А что они сделают? Посадят на гауптвахту? — я усмехнулся. — За что? За то, что мы выжили? Мы вышли в коридор. Корабль гудел, как растревоженный улей — сотни спасённых, сотни выживших, сотни тех, кто видел ад и вернулся обратно. На палубе нас встретил серый английский дождь. Небо плакало — то ли над нами, то ли над страной, которая встречала своих солдат не оркестрами, а очередями на заправках и пустыми стадионами. — Лондон, — сказал Бин, когда мы сошли на пирс. — Как думаешь, что там сейчас? Я вспомнил Элли. Её рыжие, почти красные, волосы. Её голубые глаза. Её улыбку, которую я больше никогда не увижу. — То же, что и всегда, — ответил я. — Мигранты режут наших, а правительство раздаёт им пособия. Бин промолчал. Он знал мою историю. Знал, почему я ненавижу этот чёртов лево-либеральный ад, в который превратили мою страну. Мы сели в поезд до Лондона. За окном проплывали английские поля — зелёные, аккуратные, такие родные. И такие чужие. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от командования: «Явиться в казармы 10 мая. До 08:00 свободны». Один день. Чёртов день, чтобы увидеть Лондон, который уже не мой. Я закрыл глаза и попытался не думать. Ни о Шарове. Ни о миллионах тонн нефти, которые теперь стоят как крыло самолёта. Ни о том, что завтра, когда мы выйдем из поезда, нас встретят не цветами, а бесконечными пробками и очередями за бензином, которого нет. Ни о том, что Россия празднует победу, а мы хороним позор. Поезд мчался в Лондон. Поезд вполз в Лондон, как больной зверь в свою нору. За окном поплыли серые коробки окраин — не та открыточная Англия из туристических буклетов с её королевскими гвардейцами и Биг-Беном, а настоящая. Та, которую мы, военные, видели, возвращаясь из командировок. Только сейчас она стала ещё хуже. — Стой, — Бин тронул меня за рукав, когда мы вышли на вокзале Паддингтон. — Давай сразу договоримся. Ты как добираться планируешь? — Метро, — пожал я плечами. — Быстрее всего. Он покачал головой и достал карту — старую, бумажную, которую таскал с собой ещё с учебки. — Смотри. — Его палец ткнул в район между Паддингтоном и севером. — Тут сейчас территория «Братства Хакейни». Пакистанцы. Если пойдёшь через это, к утру найдут в канаве без почек. Или вообще не найдут. Я посмотрел на карту. Районы, которые я помнил с детства как обычные спальные кварталы, теперь были помечены крестами. Империя наступает, а мы отступаем в собственном доме. — Предлагаешь крюк через центр? — Предлагаю вообще не соваться туда без автомата и взвода поддержки, — усмехнулся Бин. — Но если очень надо — давай в обход. По набережной, потом через Вестминстер. Дольше на час, зато безопаснее. Мы вышли на улицу, и Лондон ударил мне в лицо. Господи, во что они превратили этот город? Я помнил Лондон двадцатых — суетливый, дорогой, но живой. Туристический. Теперь... теперь это была помойка. Гигантская помойка с высотками. Мусор не убирали неделями — чёрные мешки громоздились вдоль тротуаров, источая кислую вонь. Граффити покрывали стены так плотно, что подлинный цвет угадывался только по трещинам в штукатурке. Витрины — заколочены или разбиты. У заколоченных сидели люди в странных одеждах и курили что-то явно не табак. Мы прошли мимо группы молодых парней. Все как один — смуглая кожа, чёрные глаза, бородки. Они проводили нас взглядами — цепкими, оценивающими, как волки смотрят на забредших овец. Бин непроизвольно сжал кулаки. Я положил руку ему на плечо — не здесь, не сейчас, нас двое, а их десяток. — Смотри, — шепнул он, кивая в сторону переулка. Я успел заметить краем глаза. Белая девушка — совсем молоденькая, лет шестнадцати-семнадцати — стояла, прижавшись спиной к стене. Перед ней двое. Один держал её за руки, второй уже расстёгивал штаны. Она не кричала. Просто стояла с пустыми глазами человека, который знает, что кричать бесполезно. Я шагнул в их сторону. — Не надо, — Бин вцепился мне в локоть мёртвой хваткой. — Посмотри наверх. Я поднял голову. Над переулком, на втором этаже облезлого дома, висела камера. Красный огонёк горел ровно, без мигания — значит, работала. Работала и смотрела, как двое насилуют девчонку. — И никто не придёт? — спросил я, хотя знал ответ. — Придёт, если она заплатит, — пожал плечами Бин. — У них теперь платная полиция. Базовый вызов — бесплатно, но приедут через шесть часов. «Приоритетный» — пятьсот фунтов, приедут через час. А «VIP» — две тысячи, приедут через десять минут. Только откуда у неё такие деньги? Я сжал зубы так, что челюсть заныла. Мы пошли дальше. И чем дальше, тем больше Лондон походил на декорации к фильму о конце света. Только конец света случился не от бомб — от политиков. Магазины под охраной вооружённых людей. Школы с колючей проволокой по периметру. Станции метро, вход на которые перекрыт решётками — пропускают только по картам, карты дают по регистрации, регистрацию получают те, у кого есть работа. Работы не было ни у кого. Кроме мигрантов. Им работу давали. Им пособия платили. Им жильё выдавали. Англичане сидели по подвалам и боялись высунуть нос. И вдруг — среди всего этого убожества, среди грязи и нищеты — я поднял голову и увидел его. Баннер. Огромный, во всю стену пятиэтажного дома. Лицо Томаса Мориарти смотрело на меня сверху вниз с выражением отеческой заботы, как будто он действительно переживал за каждого из нас. «Лейбористы — за права рабочих!» «Томас Мориарти заботится о вас». «Открытые границы — открытые возможности. Мы строим будущее вместе». Я остановился как вкопанный. — Ты только посмотри на это, — выдохнул я. Бин проследил за моим взглядом и хмыкнул. — Красиво, да? Глаза как у отца родного. Прямо хочеться обнять его и сказать спасибо за то, что приютил полстраны убийц и насильников. — Оруэлл писал «1984» как предупреждение, — сказал я, глядя в эти огромные, добрые глаза на плакате. — А они восприняли это как инструкцию. Большой Брат во плоти. Только вместо телеэкранов — баннеры на каждом углу. — И вместо братской любви — братские могилы, — добавил Бин. Мы пошли дальше. Чем ближе к центру, тем чище становились улицы, тем меньше было патрулей — и тем больше полиции. Но контраст оставался. Золотые мили и трущобы вперемешку. Богатые кварталы, отгородившиеся от реальности стёклами и охраной, и гетто, где закон кончился лет пять назад. Кладбище Сент-Мэрилебон встретило меня тишиной. Я сказал Бину подождать у ворот. Он кивнул — понимающе, без лишних слов. Хороший друг. Знал, когда нужно быть рядом, а когда — исчезнуть. Могила Элли была маленькой. Ей бы исполнилось двадцать в этом году, а она навсегда осталась четырнадцатилетней девочкой с рыжими волосами и голубыми глазами. Я смотрел на даты: 10.12.2010–01.06.2024 Четырнадцать лет. Всего четырнадцать лет жизни. Я опустился на колени перед камнем и закрыл глаза. 20:45 17 мая 2024 года Она позвонила мне вечером. Я был в казарме, готовился к ночным учениям. — Джейк! — голос звенел радостью. — Ты не поверишь, меня взяли в школьный театр! Буду играть Джульетту! Представляешь? — Представляю, — улыбнулся я в трубку. — Только не вздумай умирать по-настоящему, ладно? Она засмеялась. Серебряный смех, который я слышал даже сквозь помехи. — Дурак. Я буду лучшей Джульеттой в истории. Придёшь на премьеру? — Обязательно. Отпрошусь у командира. Скажу — сестра играет, святое дело. — Люблю тебя, Джейк. — Я тебя тоже, малышка. Спокойной ночи. Звонок разбудил меня в четыре утра. Номер незнакомый. Я взял трубку, думая, что это Элли — у неё была привычка звонить в самое дурацкое время, когда её переполняли идеи. — Мистер Роуз? — голос был женским, усталым, официальным. — Я детектив Констебль Смит, полиция Лондона. Мне нужно сообщить вам... Дальше я слушал как сквозь вату. Похищение. Банда. Четыре пакистанца — двое шестнадцатилетних, двое постарше, двадцать три и двадцать один. Они выследили её после репетиции. Затащили в фургон. Два дня насиловали. Потом задушили. Шарфом. Тем самым, который я подарил ей на прошлый день рождения. Красный, шёлковый. Она говорила, что он приносит удачу. Я не помню, как добрался до Лондона. Помню только зал суда, запах политуры и пота, и их — четверых ублюдков на скамье подсудимых. Они сидели с наглыми рожами, перешёптывались, иногда посмеивались. Адвокат что-то вещал про тяжёлое детство, про социальную неустроенность, про то, что «они не хотели, так получилось». Судья была женщина. Пакистанка. В хиджабе. Она слушала и кивала, слушала и кивала. — Учитывая юный возраст подсудимых, их тяжёлое материальное положение, сложные условия жизни в неблагополучных районах, отсутствие злого умысла, — зачитывала она приговор, — суд постановляет: назначить наказание в виде трёх лет лишения свободы условно. Подсудимые освобождаются в зале суда. Я не понял сначала. Условно? За изнасилование и убийство ребёнка? Они заулыбались. Один — тот, двадцатитрёхлетний, главный — обернулся и посмотрел прямо на меня. И ухмыльнулся. Я сломал ему челюсть с одного удара. Потом второму. Третьего схватил за горло и начал душить, пока чьи-то руки не оттащили меня. — Вы арестованы, — сказали мне. В участке меня продержали до утра. Командир звонил лично комиссару полиции. «Лучший сержант SAS, — говорил он. — Двадцать три подтверждённых ликвидации. Вы хотите его потерять из-за каких-то...» Меня отпустили. Но челюсть того ублюдка так и осталась сломанной. А Элли так и осталась мёртвой. Я открыл глаза. Ладонь всё ещё лежала на холодном камне. Где-то за спиной каркала ворона. Бин стоял в отдалении, у ограды, давая мне побыть одному. Я поднялся. Колени хрустнули — сырость кладбища пробрала до костей. В кармане завибрировал телефон — напоминание от командования. Завтра в восемь. Я обернулся. И замер. Там, за оградой кладбища, за гетто Уайтчепела, за рекой, в сумерках вечернего Лондона возвышалось оно. Министерство информации в форме пирамиды. Стеклянная, чёрная, циклопическая. Она ещё строилась — верхние этажи облеплены лесами, но нижние уже сияли огнями. Она напоминала пирамиду Лувра, только выше, чудовищнее, зловещее. Место, где будут переписывать историю. Где будут формировать реальность. Где будут делать вид, что Элли не было, а если и была — то сама виновата. Я смотрел на эту пирамиду, на эти гетто, на эти баннеры с лицом Большого Брата — и вдруг понял одну простую вещь. Я не ненавижу русских. Чёрт с ними, с русскими. Они делают то, что делают. Они защищают свою страну, они воюют за свои интересы, они мстят за своё унижение. Это война. На войне как на войне. Тот полковник с зелёными глазами — просто солдат. Шаров — чудовище, да, но чудовище понятное, предсказуемое. Он враг. С ним можно воевать. Его можно убить. А этих? Этих — нельзя. Потому что они внутри. Эта система, эта пирамида, этот Большой Брат с лицом Мориарти — вот мой настоящий враг. Они убивают мою страну медленно, методично, изнутри. Они превращают Лондон в гетто. Они раздают наших женщин бандам. Они судят наших детей по законам шариата. Русские убили шестьдесят тысяч солдат НАТО. А эти убили мою сестру. И продолжают убивать каждый день. — Джейкоб! — окликнул меня Бин. — Ты идёшь? Темнеет. Я кивнул, не оборачиваясь. Ещё раз посмотрел на могилу, на пирамиду, на город, который когда-то был моим домом. — Иду, — сказал я. И пошёл. В спину мне смотрел Мориарти с очередного баннера. Улыбался. Обещал защиту рабочим. Завтра в восемь в казармы. Послезавтра — снова в строй. А потом — посмотрим. Я шёл назад в расположение, когда увидел первый баннер. Огромное полотно растянулось во всю стену жилого дома. На нём — счастливая мусульманская семья. Отец в тюбетейке, мать в хиджабе, трое улыбающихся детей. Все чистенькие, ухоженные, прямо с обложки глянцевого журнала. Внизу текст: «Ислам — религия мира. Создай семью в Великобритании. Получи образование. Построй будущее». Я остановился и смотрел на это ровно столько, сколько потребовалось, чтобы внутри всё перевернулось. Создай семью. Получи образование. Построй будущее. А рядом, на этом же самом районе, реальные семьи боятся выпускать детей на улицу. Реальные женщины не выходят без сопровождения. Реальные будущее строят не в университетах, а в бандах, деля сферы влияния. — Идём, — Бин тронул меня за плечо. — Не смотри. Я хотел ответить, но взгляд упал на второй баннер. Он висел через дорогу. Меньше размером, скромнее оформленный. На нём — белые британцы в военной форме. Суровые лица, автоматы наперевес, на заднем плане — какой-то восточный пейзаж. Текст был прямым, без экивоков: «ЗАЩИТИ БРИТАНИЮ. ВСТУПАЙ В АРМИЮ. ВОЙНА С КИТАЙСКОЙ УГРОЗОЙ ЖДЁТ». Я переводил взгляд с одного баннера на другой. Мусульмане — создавайте семьи, учитесь, стройте будущее. Белые — идите воевать. — Ты видишь это? — спросил я Бина. — Ты видишь, что они сделали? — Вижу, — ответил он устало. — Мы все видим. И ничего не можем сделать. — Одни должны умирать за страну, другие — жить в ней припеваючи. И это называют справедливым обществом? — Это называют демографией, — Бин усмехнулся горько. — Им нужно, чтобы кто-то воевал. Им нужно, чтобы кто-то рожал. Только рожать почему-то должны не те, кто воюет. Я покачал головой и пошёл дальше. Внутри кипела злость, но выхода ей не было. Только сжатые кулаки в карманах и тяжёлое дыхание. КПП 22-го полка SAS встретил меня привычным гулом авиабазы. Часовой проверил документы, нахмурился, позвонил куда-то. Я ждал, поглядывая на небольшой телевизор в будке охраны. BBC. Знакомое лицо ведущего. И слова, от которых я замер. — ...Владислав Сурков, президент России, выступил с заявлением о так называемом «жесте доброй воли». Российская сторона готова передать Великобритании тела десяти тысяч военнослужащих Королевских вооружённых сил, погибших в ходе неудачной операции на Суэцком канале. По словам Суркова, это «гуманный шаг, демонстрирующий уважение к павшим солдатам противника»... Я сжал челюсть так, что зубы скрипнули. Жест доброй воли. Десять тысяч трупов. Уважение к павшим. Он издевался. Открыто, нагло, перед всем миром издевался. И мы ничего не могли с этим поделать, потому что эти десять тысяч действительно лежали там, в песках Суэца, и кому-то нужно было их забирать. — Роуз? — окликнул меня часовой. — Проходите. Документы в порядке. Я шагнул на территорию базы и остановился как вкопанный. Транспортный самолёт — огромный C-17 — стоял на взлётной полосе с открытым грузовым люком. Из него, как по конвейеру, выгружали гробы. Длинные. Одинаковые. Дубовые, обитые тканью цвета флага. Их ставили на землю ровными рядами, и они заполняли всё пространство перед ангаром. Десятки. Сотни. А над полосой заходил на посадку следующий борт, и ещё один, и ещё. Я смотрел на это море гробов — десять тысяч, как сказал Сурков — и чувствовал, как внутри что-то обрывается. А мимо, чеканя шаг, шла рота. Молодые белые парни. Чисто выбритые, в новенькой форме, с автоматами наперевес. Они шли ровным строем к этому же самолёту — транспортнику, готовому принять их на борт и унести на войну с КСАТом. Живые шли на место мёртвых. Одни возвращались домой в гробах, другие улетали, чтобы занять их место. Замкнутый круг. Круг, который кто-то очень умный спланировал так, чтобы белые британцы воевали и умирали, пока другие строят «будущее» в их стране. Я смотрел на это и думал об Элли. О её убийцах, гуляющих на свободе. О баннерах с улыбающимся Мориарти. О пирамиде министерства информации. О молодом русском полковнике, похожем на моё отражение. О Шарове с его садистской улыбкой. Знаете, кого я ненавидел больше всего в этот момент? Я не знал. Потому что ненависти было слишком много. На всех. — Пойдём, — Бин взял меня под руку. — Нам в казарму. Я кивнул и пошёл за ним. Мимо гробов. Мимо живых солдат, идущих на смерть. Мимо всего этого безумия, которое кто-то называл «справедливым обществом». Вечер опустился на базу. Гробы всё прибывали. Самолёты всё садились. Рота за ротой уходили в ночь, чтобы утром стать новой партией, как говорят в России, груза 200. А я сидел на койке в казарме и смотрел в одну точку. Где-то в Москве сейчас, наверное, салют. Праздник. Триумф. А здесь — кладбище, которое только начинается. — Спокойной ночи, Джейкоб, — сказал Бин, выключая свет. — Спокойной ночи. Я лёг и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё стояли эти гробы. И лица молодых солдат, идущих мимо них. Замкнутый круг. Который кто-то должен разорвать.