И будет надежда являться столько раз, сколько необходимо

      Ручей исчез, преследуя показавшуюся в дверном проёме фигуру, сомкнувшую пальцы на горле другого табакси – менее крупного, испуганного и беззащитного. По тому, как его шерсть встала дыбом, какое отчаяние наполнило голос, когда он прошипел одно единственное слово – «Кисзарри!», Раэль ощутила странный холод внутри. Кем бы ни было это существо, её спутник дорожил им и намеревался спасти.       «Лети наверх. Мне нужно понимать, что там происходит», – скомандовала она фамильяру.       Влажное дыхание тумана коснулось чужих-своих крыльев-рук. И без того серый мир Баровии выцвел до черно-белых тонов. Она опускается на мшистую растрескавшуюся черепицу башни. Вспышки молнии не способны повлиять на зоркость немигающих красных глаз. Но острый слух первым улавливает движение. Кто-то бежал прямо на неё.       Прижимая к груди глефу Ручья и обнажая в улыбке-оскале длинные клыки, гибкая женская фигура торопливо проскользнула мимо скелетообразной совы. Поодаль виднелась ещё одна клыкастая гостья, удерживающая табакси в своих когтях. Тот продолжал царапаться и вырываться как самый настоящий кот, которого собирались бесцеремонно запихнуть в лохань с водой.       Раэль моргнула, переключаясь с восприятия фамильяра. Она знала, что делать.       – Прислужницы Страда позабыли, что их способности велики, но не безграничны, и грань эту проводит меч, когда обрушивается на шею. Напомните им об этом.       Чужая воля заставила замерших костяными изваяниями ревенантов начать медленно, но целеустремлённо двигаться вперёд. Раэль рассудила, что последовать за ними – самый простой способ попасть на крышу. Держась на отдалении, она осторожно приблизилась к завалу в галерее. И заметила нового участника сражения, поравнявшись с ним. Точнее, с ней.       У нагромождения обвалившихся гнилых досок стояла женщина с короткими тёмными волосами, облачённая в мантию, с которой за Раэль наблюдали десятки глаз. Глаза были разных цветов и размеров. Некоторые из них безумно вращались, иные же смотрели на дроу в упор, не мигая.       – Привет! – Звонким голосом, абсолютно не соответствующим столкнувшим их обстоятельствам, произнесла незнакомка. – Хм, роскошная шляпа, добавляет толику мистицизма и таинственности. Если зачаровать её, уверена, получится занятный эффект.       Раэль смерила незнакомку оценивающим взглядом. Человек. Светлая бровь на тёмном лице поползла вверх, но удивление быстро сменилось апатией с налётом пренебрежения. Какое ей дело до очередной смертной, когда этот дом хрипел и стенал под пятой всё прибывающих порождений тьмы.       – Сейчас меня занимают только две вещи: как попасть наверх и не умереть при этом. Прости, но они просто не оставляют места для пустого обмена любезностями. Если ты не можешь сыграть на своей лютне так, чтобы навечно упокоить здешнее зло – рекомендую убираться подальше.       Её колючая реплика потонула в скорбном скрипе костей, в лязге брони ревенантов. Раэль сделала ещё шаг и остановилась, будто наткнулась на незримую преграду. Температура упала на несколько градусов. Собственное дыхание вырывалось изо рта клубами пара. А потом, потом она услышала только лишь шёпот, но и этого было достаточно. Властный, холодный. Не знающий жалости, не прощающий ошибок. Небеса над проломленной крышей разверзлись огнем, и от этого огня пала резко очерченная величественная тень. Носок сапога почти наступал на контур навершия, сливающегося с многогранником железных рукавиц, с напоминающей остов кожистых крыльев крестовиной.       – Ты осквернила мой дом, и ты ответишь за это. – Каждое слово эхом отдается от стен. Бесцветным, бесстрастным. Каждое - шаг судьи к урне с чёрными и белыми камнями, к свитку с именами. Хлесткое рычащее начало, обманчиво мягкий и плавный второй слог – её имя. Пальцы скрываются в глиняной утробе, а когда показываются вновь, они держат камень, похожий на вырванное из груди сердце. Белое. – Убить её.       Из покрывшейся изморозью кладки стен выступили призрачные силуэты рыцарей, преграждая путь. Что-то натянулось внутри неё тугой струной, готовой вот-вот лопнуть. Явился тот, чьей душой она помыслила возможным сыграть, как играют в саву. Только Владимир Хорнгаард – не алебастровая фигурка, не ему обращаться разбитой горсткой черепков по размеченному полю-паутине. Ему хватит сил обойти все её увёртки, медово-льстивые речи и лживые обещания. Обернуть партию так, что не его, но её кровь впитается в узор-тенета.       Вязкий густой ужас затапливает тёмную эльфийку, парализует, примораживая к месту. Пальцы не гнутся, и в последнем инстинктивном порыве тянутся огладить вычеканенный в серебре профиль. Сжимают до боли – не только физической, но и ментальной. Её покровителю претит такое непостоянство, нет: оно приводит его в ярость. Стянутая холодом кожа начинает шипеть, покрываясь множеством едва различимых порезов – будто раскалённая сфера взорвалась перед ней, вплавляясь в плоть тончайшими лезвиями осколков.       От Владимира её отделяет теперь только Шип. Отважный маленький Шип, сжимающий кулаки и готовый заслонить собой сестру. Она не должна этого допустить – Раэль начала этот бой, и она его закончит, как бы сильно ни хотелось убежать, спрятаться.       – Неужели ты допустишь, чтобы меня прикончили твои слуги? Не захочешь посмотреть в глаза той, из-за кого голова сэра Гвилима взирает во мрак, отделённая от тела? Если меня должно настигнуть возмездие – это должно быть возмездие от твоих рук. Твоя священная кара для той, кого твой возлюбленный нарёк злом большим, чем погубивший его дьявол Страд.       На короткий миг она искренне поверила, что обратится к Асмодею. Поклянётся, что всё сказанное – обман, что это не есть её истинное намерение. Но не смогла. Слова, которые готовы были сорваться с языка, шли от сердца – какой тогда смысл пытаться заверить в обратном сущность, стоящую у истоков творения мира, Отца лжи. Он непременно обрушит на неё свой гнев, если только Владимир не сделает этого раньше. Надежда. Какая ирония – надежда, над которой она посмеялась, теперь толкала её на поступок дикий и безумный, обесценивающий заключенную сделку. Тем более страшный, что существо, к которому она собиралось воззвать, не могло принять эту жертву. Встань на её сторону сам сэр Годфри Гвилим, это всё равно ничего бы не изменило. Но Раэль этого не ведала. Когда Владимир наконец явил себя ей, струна, натянутая внутри, лопнула. В мертвой пустоте его глаз она прочла свой судьбу.       За её спиной, на руках у женщины в глазастом плаще, Казимир пришел в себя. Сотворение последних заклинаний вытянуло из него всю силу. Он ощущал себя бесполезной оболочкой, выпитым досуха мотыльком, не сумевшим спастись от охотника-паука. Привалившись к холодному камню, он обречённо покачал головой. Медленно достал трубку и сосредоточенно закурил. Он выбрал сторону в этой вражде. Ухватился за возможность остановить вымирание своего народа. И сторона, которую он выбрал, потерпела поражение. Он проиграл. Табак горчит на кончике языка, сизые кольца срываются с губ и тают как туман на заре. Как растает его жизнь. В полной мере осознавая эту мысль, он всё ещё старался сохранить лицо, с затаённым состраданием глядя, как над головой дроу заносится двуручный меч.       – Я сотворила великое зло, и я заслужила твою ярость. Но те, кто со мной пришел в этот дом – они не имеют зла в сердце. – Дрожащим голосом продолжала Раэль. Рука коснулась ладони стоящего рядом Шипа, надеясь, что найдёт в этом жесте отклик иной души. Души Астер. – Исправь мои ошибки. Дай им настоящую надежду взамен того, что предложила я.       Астер успевает ощутить лишь то, как израненные тёмные пальцы скользят по поверхности латной перчатки. Изумление её так велико, что нет сил вымолвить ни слова. Стена, отделяющая её от Шипа истончается и исчезает. Вместо опаляющего пламени Девяти Адов всепоглощающее тепло разливается внутри – словно сам Латандер одарил её своим благословением. Она выстоит. Завершающим аккордом становится мерцающая серебристая аура. Омывая лица светлой и тёмной элифиек, лунная пыль оседает на каждой из них, обещая оберегать, покуда они будут нуждаться в защите.       – Эти стены видели достаточно боли и потерь. Мы предстали перед проклятыми душами в самый тёмный час, но чем глубже тьма, тем ярче будет рассвет надежды. Отец Утро, направь мою руку! Если мой друг способен раскаяться в своём выборе – значит даже для этих проклятых земель не всё потеряно. Когда-то он сказал: великая любовь рождает великую боль, и боль эта толкает на страшные поступки, заставляет забыть о чести и справедливости, искажая и очерняя саму их суть. Пусть так, но я верю, что пока солнце будет всходить над горизонтом, даже сокрытое за пологом мрачных туч, надежда будет являться столько раз, сколько будет необходимо.       Она стала на пути Владимира непоколебимой преградой. Оплотом света и веры. Но защитив Раэль от стали двуручного меча, он не могла предотвратить атаку призрачных рыцарей, устремившихся вперёд по ранее отданному приказу.       Раэль замирает, не пытаясь защититься. Слышит, как меч Владимира со свистом рассекает застывший воздух, ударяясь о доспех паладина. Одновременно с этим призраки направляют свои клинки ей прямо в грудь. Ледяная буря пронзает хрупкое тело, толкая в бездну кристаллизующейся боли и пустоты. Вместе с сознанием уходит и магия. Чтобы никогда больше не вернуться. Удастся ей пережить этот бой или нет, Владыка Девяти уже пустил адских гончих по её следу.       Астер не столько слышит, сколько кожей ощущает слабый вскрик. Отважно протягивает руку и делает шаг. Рука проходит сквозь потускневший доспех сэра Хорнгаарда, проводя священную энергию туда, где за истлевшими лохмотьями кожи грудной клетки некогда билось храброе сердце паладина ордена Серебряного дракона.       Призрачных рыцарей развеивает, возвращая в объятия вечности. Не считая самого Владимира, лишь один остаётся в заваленном проходе. Астер понимает, что её молитва не избавит их от боя. Но даже короткого мгновения замешательства ей хватает, чтобы броситься к телу Раэль. «Возрождение. Возобновление. Помощь» – каждый удар сердца вторит учению Латандера, направляя её.       Дроу ощущает, как целительная энергия наполняет тело. Она с усилием открывает глаза. И едва не задыхается от мучительной звенящей пустоты, зияющей раной развернувшейся внутри. Её покровитель оставил её, забрав всё до последней крупицы. Она чувствовала себя слепой и беспомощной. Слабой и уязвимой. Но это всё ещё была она, по-прежнему упрямая и полная так близкой к безумию решимости существа, которому нечего терять. Кое-как поднявшись на ноги, она кладет руку на плечо паладину.       – Спасибо.       Раэль встаёт с ней рядом и достаёт из-под плаща стеклянную сферу с плавающей внутри механической рыбкой. Держа в раскрытых ладонях свой фокусирующий предмет, она протягивает их навстречу Владимиру.       – Прошу, выслушай меня. Я потеряла всё, но всё ещё готова сражаться. Не с тобой – с тем, кто утопил эти земли в крови невинных жертв. Скажи, чем мы можем помочь тебе? Ни к чему рвать друг другу глотки, лишь услаждая этим проклятого душегубца. Дай нам разделить твое бремя, дай принести покой обреченным на вечные муки душам.       Безучастные мертвые глаза смотрят сквозь неё.       – Мне не нужна помощь. Мне не нужна смерть Страда. Я хочу, чтобы он страдал. Твои слова ничего не изменят. Вы все падёте от моей руки. А я продолжу своё бдение. Заблудшие – сколько было до вас и сколько будет после. Твои речи – шорох песчинок, перетекающих между сосудами, способными вместить пустыню. Они не имеют значения.       На красивых губах дроу проступает изломанная печальная усмешка. Ладони разжимаются. Шар разбивается на мириады осколков, лишенная магической эссенции рыбка затихает – часовой механизм, которому не суждено больше отсчитывать бег минут. Только возвестить о том, что час погибели близок.       Пальцы ложатся на рукоять меча. Удар получается слишком медленным, слишком широким. Она так давно привыкла не полагаться на немагическое оружие. Предсказуемо.       За её спиной Казимир отбрасывает трубку. Его магия с ним, а значит, он может кое-что сделать напоследок. Заклинание трещит и пылает, срываясь с его пальцев. В отличие от атаки Раэль, оно попадает точно в цель.       Владимир поворачивает голову в его сторону, неестественно дёргая принявшим удар плечом. Ещё один слепец, видящий себя героем. Герою – геройская смерть. Он лишь простирает костлявый перст в немом приказе. Последний, не покинувший его призрак, разворачивается и обрушивает нисходящий удар прямо в сердце сумеречного эльфа.       Земля покачивается, уходя у Раэль из-под ног. Не для того она пощадила Казимира, занеся над ним ритуальный кинжал, чтобы он умер вот так. Она смотрит на распростёртого на полу сумеречного эльфа и видит Элкантера. Ну почему, почему она снова подвела того, кто ей доверился? Горло раздирает немой стон. Глаза жжёт – даже слёз в ней не осталось. Как она устала терять.       Повинуясь чему-то глубокому, чего не дано понять разуму смертного, она отворачивается от Владимира. Его клинок ударяет ей в спину, заставляя хвататься за выступ стены, чтобы не упасть. Ноги подгибаются. Холод проникает под кожу, струится по венам, подбирается к сердцу, чтобы остановить его биение. Шаг. Ещё. Худые плечи сотрясает кашель – попытка лёгких вдохнуть хоть немного воздуха. Она подходит к призраку рыцаря. Закусывает губу до крови. Еще шаг. Снова клинок врезается в плоть. Колени слабеют, заставляя ползти по каменным плитам, стирая ногти в кровь. Она – слабый огонёк истаивающей слезами воска свечи, что вот-вот будет погашен. Пусть так. Этого хватит для молитвы. Последней и отчаянной. Пусть всё, что ей осталось – слова. Она должна попытаться.       Рука наконец дотрагивается до холодной руки Казимира. Глаза с надеждой устремляются к бойнице. Ищут частичку лунного света. Но бойница темна, лишь всполохи молний изредка слабо освещают камень. Раэль вкладывает в ладони Казимира серебряную монету и крепко сжимает.       – Тёмная Дева, что танцует пред луной. Я не вижу твоих серебряных нитей. Но я вижу так много душ, павших во тьму. – Горячо шепчет она и не слышит собственного надломленного голоса. – Я знаю, что в этих землях молитвам тяжело пробиться. А у меня даже не осталось больше магии. Я знаю, что недостойна. Но здесь, сейчас, когда мои друзья сражаются до последнего вздоха; когда слова разбиваются о пустоту мертвой плоти и слепой мести, я молю: прими меня под сень своего клинка. Дай петь с тобой, танцевать с тобой. Я верю, что Серебряный дракон явился нам не просто так. Помоги ему. Пусть его воины отступят. Пусть обратят свою ярость против проклятого дьявола Страда. Я думала, что не примирюсь, что, найдя брата, он пойдет со мной, простит. Но я вижу, что всё не так. Но даже если мне не суждено воссоединиться с ним, я даю тебе обет продолжить борьбу. Ради тех, кто не отвернулся. Кто дал мне второй шанс.       Она вложила в эту молитву всё, что мог вложить тот, кто добровольно продал свою душу, кто предал даже Покровителя. Не сумел справиться с гнётом потери, отразившейся в безразличной ко всему душе рыцаря. Чья скорбь была неизбывна настолько, насколько это вообще возможно. Она разъедала, она искала выхода. И она его нашла. Серебряный свет лился из её рук, вдыхая жизнь в Казимира, который не побоялся помочь ей и её спутникам, желая вернуть Баровии покой.       Перебором серебряных струн лился с небес голос Эйлистри, принимающей под своё покровительство новую жрицу.       – Пой со мной, дитя. Будь милосердна к тем, кто нуждается в помощи. Помни, каждая душа может обрести прощение и искупление, но будь сильной в битве со злом. Неси мой свет, покуда не призову я тебя для последнего танца.