Рукопись, которая не горит

      — С чего бы начать? Хм… Обычно это сложнее всего. Знаете же, когда просят с чего-то начать, а у тебя в голове пусто-пусто или совсем смазано, но когда уже втянулся в рассказ, детали сами собой всё чётче и ярче появляются в голове. Ну… Учиться в Хогвартсе — дело достойное. Мне там всегда очень нравилось. Да, просто нравилось. А вот эти вечные описания того, как прекрасен замок в ночи, как магия течёт по нему, словно по венам, как там всё красиво и замечательно… Ну зачем тратить на это лишнее время? Каждый в Британии и так это знает. Да и за её пределами тоже, хочу вам сказать.       Ладно, хватит, пожалуй, бегать вокруг да около этой истории. Что уж сказать — он был действительно очень хорош собой. Да, не смотрите на меня так. Парень с такой привлекательной внешностью не может оставить девушку равнодушной, и я уверена, что неровно дышала к нему добрая женская половина всей школы.       Вот и я помню тот день: тридцать первое августа, праздник, новый учебный год, да ещё в новой школе, вечер, огни, Большой зал, славный ужин; меня распределили на Гриффиндор, хотя раньше я понять не могла, как шляпе вообще пришло это в голову, потому что всегда казалось, что во мне главенствует интеллект. Но все мы знаем, что завышенная самооценка никого до добра не доводит.       Ну, в общем, тогда-то я и увидела его первый раз. Сами знаете, как бывает: попадаешь в новую обстановку, всё кажется таким интересным, глаза разбегаются в разные стороны. Ну и мои тогда сразу наткнулись на это божественное создание. Только представьте, выше всех за столом — а девушки любят высоких, — стройный, но при этом не тощий, выгодно выделяется на фоне мелкого сброда, словно акула в стае жалких рыбёшек; смотришь на него и чувствуешь — превосходство, власть, сила. Какая женщина тут устоит? Девочка, девушка, женщина — мы чувствуем это буквально всем телом, оно отзывается, хотя вам этого не понять.       Я тогда ощутила волнение. А когда он вдруг перевёл на меня взгляд, я сразу подумала — это судьба. Я смотрела на него и не могла оторваться, а он прожигал глазами буквально насквозь, заставлял плавиться, ну а потом, словно пластик, прилипнуть к скамье и не двигаться. Не знаю, что за магия в нём плескалась, думаю, что харизма — действительно сильное волшебство, магнетизм. Тогда-то всё и завертелось в этом урагане безумия.       Уж не знаю, что его привлекало во мне, наверное то, что я была новенькой в этой школе. Не сказать что там было очень много учеников, а когда ты там учишься постоянно, волей-неволей уже знаешь каждого наизусть. И потому бывает втрое приятнее получить для себя новое развлечение. Думаю, что все для него были в некотором роде забавой. Он развлекался, а страдал всегда кто-то другой. А ещё слухи расползаются слишком быстро, и вся школа уже на следующий день точно знала, что ученицу Шармбатона исключили оттуда из-за несчастного случая, который подверг девочку смертельной опасности.       Я не могу сказать, что двигало им или мной, — мы даже словом с друг другом не обмолвились за весь год. Только игры глазами, какие-то странные жесты, намёки, догадки — он всегда любил так, чтобы ничего непонятно или понятно, но только ему одному. Лично я с каждым днём уверяюсь, что он не открылся мне даже на самую малость, хотя иногда казалось, что я знаю его наизусть. Я заучила его расписание: знала, что он встаёт в семь часов, в восемь появляется в Большом зале, на завтрак предпочитает глазунью с беконом, после идёт на уроки, носит абсолютно все учебники в сумке, в библиотеке выбирает стол где-то посередине. Всё это он делал каждый день. Вы даже не представляете, насколько он пунктуален, — даже галстук всегда поправлял в одно и то же время, словно его высчитывал.       Поэтому я тоже стала вставать в семь часов, чтобы успеть напялить коричневые чулки, разгладить складки на длинной юбке, повязать под воротник красный бант, собрать белые волосы в конский хвост, схватить свою сумку и всё успеть так, чтобы встретиться с ним прямо там — в Большом зале. Буквально столкнуться — единственный интимный момент в нашем общем одинаковом распорядке каждого дня.       Я как будто случайно роняла из сумки учебники, он вежливо их поднимал, протягивал мне, ненароком касался рукава моей мантии, в котором потом оказывалась какая-нибудь дурацкая бумажка с рисунком: сердечко, змея в черепе или какой-то загадочный план заброшенных коридоров — вы даже представить не можете, сколько тайн скрывает от чужих глаз волшебная школа.       А в тех коридорах он всегда что-то для меня оставлял. Иногда это были просто засушенные цветы; уж не знаю, откуда у него любовь к такой странной романтике. В другой раз это были старые книги, которые я никогда сама бы не прочитала: «Зельеварение высшего уровня», «Иллюзии: насколько человеческий мозг восприимчив к такой магической школе», «Анатомия и строение человеческих органов». Иногда он даже оставлял мне рисунки голых измученных девушек с тёмными волосами, на которых всегда были лишь туфли и которые всегда были связаны в разных позах. Пару раз я находила змеиные шкурки. В общем, подарки были действительно необычные. А с виду о нём так не скажешь — вежливый, тихий, всегда всем поможет. Правда, взгляд у него был какой-то пустой и бездушный. А может, это я сейчас понимаю, ведь тогда этот взгляд казался мне заинтересованным.       Но всё, что вам нужно знать, — он актёр. Действительно бесподобный. Я уверяю вас, вы тоже легко втянетесь в эту игру и сами не сможете уследить, когда вляпались в паутину по самое горло, и только тогда, когда вы будете уже задыхаться, чувствовать, что она оплетает ваше лицо, пробирается в ноздри, мешает дышать, тогда будет уже слишком поздно. Слушайте внимательно то, о чём я вам здесь говорю, и, может, тогда вы найдёте то, что искали. Поймёте, что всё это большая ошибка. Глупая шутка. Или, может, игра, в которую вы уже вступили, ничего об этом не зная? Решать вам. Только вам. Моё дело простое — называться рассказчиком. А надёжным или нет — знает один лишь Господь Бог. И вам должно быть известно, под чьим именем он поселился на этой земле.       Возможно, покажется, что я на нём помешалась, что он наложил какие-то чары или вовсе мог угрожать. Но нет, для него это всё слишком просто. Скучно. Неинтересно. Банально. Он слишком изящен для того, чтобы действовать так необдуманно, слишком хорош для таких примитивных вещей. Он может проникнуть к вам в голову, не прикладывая никаких магических сил. Он это любит, поверьте.       Но вам никто никогда не сможет сказать, ведущий ли он или сам давно втянулся в собственную игру, без которой жизнь уже кажется ему слишком пресной. Могла ли я по-настоящему быть для него интересной, или он просто увидел во мне новую жертву для изощрённых манипуляций? Конечно, хотелось бы верить во что-то приятное. Это скрасит моё извечное одиночество.       Да, вы будете правы, если скажете, что всегда можно было это прервать, откатиться назад, закончить игру, пожаловаться учителям, перестать создавать для него интерес. Но могла ли я как-то унять в себе свой? Могла ли стоять в стороне, не высматривать его после уроков, не ходить за ним в Хогсмид, прятаться на виду, делая вид, что мне тоже нужны новые перья, новые книги, горстка конфет, которые я всей душой ненавижу?       Думаю, я сама создала эту игру, а потом сама же в ней проиграла. Правила должны быть для всех одинаковы, и уж тем более их не должен менять под себя каждый игрок. Но что уж там, слабость, а может, отвага, бездумная гриффиндорская жажда страдать… Нет, я не пытаюсь себя оправдать. Всего лишь понять. Может ли мимолётный взгляд постороннего человека заставить пойти на нечто такое, чего никогда не отважишься сделать сам?       Да, мне казалось, что это любовь, что это судьба. И мне хотелось узнать об этом побольше. Хотелось понять, любит ли он тыквенный сок? Любит ли гулять под луной? Нравится ли ему бродить по ночам? Для чего кормит мясом гриндиллоу на озере? Что ему нужно возле голой стены восьмого этажа? И почему он всегда делает вид, что никогда никого рядом не замечает?       Сначала я наблюдала. Потом в какой-то момент захотелось что-то ему написать. Например, «Я знаю, что тебе нравится чёрный цвет». Или «Слишком скучно целыми днями торчать в библиотеке», «В теплице номер два слишком холодно, не забудь тёплый шарф». Но я не решалась, а потом поняла, что между нами какой-то контакт, который даже не требует слов.       Он принял эту игру. А я ему с удовольствием поддалась. Листала книги снова и снова, вчитывалась в рецепты и со временем поняла, что он хочет меня обучить. Зелья эти в школе не проходили. Иллюзии нас даже не обучали. Но он знал. Он всё знал. Поэтому незаметно выделил в книге особое заклинание, которое идеально подходило бы для меня, — «отвод глаз». Да, чем-то смахивает на знаменитый конфундус, но по описаниям действие более изящно и незаметно. Ещё он как будто нарочно измял страницу с рецептом сыворотки глубокого сна, ведь знал, что я люблю варить зелья. Конечно, в целом всё предельно понятно. Но это уже был новый уровень. Для чего это делать? Чтобы показать, что он хорошо меня знает? Помочь стать ещё более осмотрительной? Подпитать во мне тёмные стороны? Поощрить моё любопытство? Или сподвигнуть к чему-то такому…       Ответ лежит на поверхности. Но только для тех, кто уже что-то знает. Я же тогда не догадывалась ни о чём. Просто была очарована этим странным вниманием того, кого сама же выбрала для себя.       Но в какой-то момент всё стремительно прекратилось.       Больше недели не было ни записок, ни подарков в заброшенных коридорах. Вы не поверите, но даже собственное расписание он менял ежедневно. Вставал в разное время, пропускал приём пищи, даже не появлялся на некоторых уроках!       Сначала я думала, что он заболел, изводилась ежеминутно, торчала у входа в гостиную Слизерина. Да я даже спать по ночам не могла! В те моменты где-то мелькала мысль о том, что это чуть-чуть ненормально, но когда всё строится вокруг одного человека, не получается подумать о чём-то ещё. Да и мне бывает сложно переключаться. Какая-то избранная идея подолгу может застревать у меня в голове. В старой школе я до такого не доходила, но тоже… Вы знаете, за что меня тогда исключили, повторяться не стану. Девчонка сама виновата, мне не о чем в той ситуации сожалеть. Да и прошло уже… Сколько? Двадцать лет? Тридцать? Все пятьдесят? Но хватит, моя история не об этом.       Я думала, что он заболел, проверяла больничное крыло каждый день, переживала, что с ним что-то не так. Но он просто пропал. Пропал не из школы, нет. Он пропал для меня. В тот момент я поняла — навсегда.       Несложно представить, какой гнев терзал меня изнутри. И страх. И печаль. И какая-то грусть. Мы стали редко пересекаться. Он выбрал другие уроки. Я порывалась закидать его уймой записок, но разве могло бы это что-то переменить? Собственной рукой уничтожить эту особую связь? Нарушить интимность наших безмолвных бесед? И я знала — он не ответит. А толку тогда биться в закрытую дверь? Оставалось смириться и каждый день сжигать уйму бумажек, которые никогда никому не были посланы. Я взяла себя в руки, стала учиться, пыталась заглушить собственный голос, который шептал, что это ещё не конец, что нити судьбы так просто не разорвать. Безумие. Тогда я так думала. Но настоящее безумие началось ближе к концу второго семестра.       Близилось лето, жара, экзамены. В школе снова началась суета. Конечно, всё это время я ни минуты не расслаблялась. Самое лучшее средство от неразделённой любви — это учёба. Нужно постоянно быть занятой. Не позволять собственному коварству опутывать мозг. За последние месяцы кое-как удалось перестроиться на иной лад. Но мне стоило догадаться о том, что так просто игрушки свои он не оставляет и сам решает, кому и когда можно уйти.       Не скажу, что тогда я добралась мыслями так далеко. Всего лишь заметила, что он чаще появлялся у меня на глазах. Да, тогда мы все погрузились в экзамены, чаще сидели всей школой в библиотеке, которую расширили с помощью магии, чаще о чем-то шептались и чаще рассуждали о том, что нас ждёт. Думала ли я, что окажусь именно здесь? Это вопрос риторический.       Я надеялась оставить эту историю за спиной. Жить дальше, мечтать. Я размышляла обо всём этом, когда наблюдала за ним возле стены восьмого этажа, когда видела, как он часами стоит возле женского туалета на втором, когда ходит кругами по школе, касается стен и шепчется с ними, словно змея. И я думала об этом, когда шестикурсница с Рейвенкло первый раз улыбнулась ему за стеллажами в библиотеке.       Красивая, тихая, умная… Хотя последнее себя не оправдывало. Но всё равно зависть пробралась в самое сердце и там же пустила чёрные корни. Такие же чёрные, как пышные волосы Эммы Стивенсон.       Эмма, Эмма, Эмма. Это имя тогда вызывало во мне рвотный рефлекс.       «Эмма, — шептал он ей всё за теми же стеллажами. — Эмма», — страстно вырывалось из губ, а потом заглушалось шелестом мантий и тихими вздохами.       Эмма.       И тогда снова всё началось. Я говорила себе: «Чем же ты славна, милая Эмма? Что же в тебе греет ту душу, которая изначально предназначена для меня?»       Но она оказалась самой обычной. Любила тыквенный пудинг. Вместо сока предпочитала пить воду. Всегда заплетала волосы в толстую косу, которую он аккуратно ей распускал, когда они думали, что оставались одни. Ей нравились чёрные перья. Она носила только голубой бант под воротником и старалась пристегнуть на видное место значок факультетской старосты. Они часто читали Шекспира по ролям и целовались на самых драматичных моментах.       Он целовал её так, как никогда не целовал бы меня.       Моментами я думала, что всё это фальшь. Ну что ему могло нравиться в той, которая отличается настоящей нормальностью? Да, она была очень красивой: огромные серые глаза, которые так выгодно выделялись на фоне чёрных волос, пушистые ресницы, белая гладкая кожа. Да, это в ней могло привлекать. Но разве мог он подарить ей змеиную шкуру? А знала ли она о связанных женщинах из потаённых грязных фантазий? Конечно, он всегда позволял ей класть ноги ему на колени и массировал ступни, но знала ли она, для чего?       Время текло, экзамены приближались, а я не могла сосредоточиться на чём-то ещё. Даже сейчас зубы скрипят от поганого имени. А уж о том, что было тогда, говорить не приходится. Такая невероятная ненависть поселилась во мне, что я в кои-то веки решилась отправить записку.       «Уйди. Иначе не поздоровится».       Но она сразу же выкинула её в школьную мусорку. Тогда я написала ещё целую сотню.       «Ты даже не знаешь, какую беду навлекла на себя», «Я сделаю с тобой то, что делают с женщинами в самых страшных кошмарах», «Я выпотрошу тебя, как свинью на обед», «Один умелый порез, и ты истечёшь кровью за считанные секунды».       Сначала она просто выкидывала записки. Но когда я стала посылать их по двадцать раз в день, она, наверное, испугалась. Но сделать всё равно ничего не могла. Чары иллюзии, наложенные на бумагу всё для того же отвода глаз, на удивление действовали хорошо. Не знаю, откуда он выудил эту странную книгу, но начинало казаться, что он… написал её сам? Конечно, это был бред, слишком сложно для обычного школьника. Но разве когда-то он был обычным?..       Но даже несмотря на все эти старания, заканчивать отношения Эмма Стивенсон не спешила. Жаловалась в жилетку, прижималась к нему, гладила его волосы, накручивала кудряшки, когда он мило лежал у неё на коленях. Не понимаю, каким образом Шляпа распределила её на факультет самых умных? Это я должна была учиться на том факультете. Эти волосы должна была гладить я. И целовать его тоже я. Нити судьбы так просто не разорвать, и я решила тогда рассказать об этом миленькой Эмме.       Мои угрозы всё равно не сработали, поэтому я решила зайти с другой стороны.       «Привет! Я знаю, что ты староста Рейвенкло, но к нашим старостам мне не хочется обращаться. Девочки должны держаться вместе, а у нас одни парни, я чувствую себя с ними неловко», — смущённо улыбаясь, сказала я, когда наконец встретила её за высокими стеллажами библиотеки.       Он тогда тоже был рядом и небрежно изобразил наигранное удивление. С неподдельным пониманием он одними глазами дал понять, что ни в коем случае не намерен подслушивать женские разговоры, положил книгу на своё место и отошёл к соседнему стеллажу, украдкой всё равно поглядывая в нашу сторону. Он улыбнулся, а Эмма улыбнулась в ответ. Я, как и всегда, стиснула зубы, но всё равно придумала какую-то историю на ходу. Что-то типа, что я не могу сделать эссе, не знаю, с чего начать, не получается разобраться с билетами. Она внимательно слушала, где-то кивала, приманивала нужные книги. В иной ситуации мы точно могли бы с ней подружиться. В какой-то момент показалось, что я поняла, почему он выбрал её. С Эммой было слишком легко. Она не пыталась что-то доказывать, держалась своего мнения, при этом не смотрела на окружающих свысока. У неё были опрятные пергаменты и красивый кружевной почерк. Она не изображала лживое сочувствие, но при этом всегда старалась помочь.       И всем этим бесила меня ещё больше.       Я пыталась сместить всё внимание на себя, чтобы они не смогли видеться один на один. Но Эмма поспевала всегда и везде: готовилась к экзаменам, помогала ученикам, выполняла обязанности старосты, ела, общалась с подругами и даже умудрялась несколько раз прогуляться с ним в Хогсмид.       Мои планы рушились на ходу. Мне приходилось всё чаще и чаще обращаться к ней с новыми просьбами. То у меня внезапно подворачивалась нога, когда она показывалась из-за поворота. В библиотеке всегда находился вопрос по учёбе. Я часто стояла возле входа в гостиную Рейвенкло и разгадывала загадки, а она возвращалась к себе и с некоторым интересом наблюдала, как отчаянный гриффиндорец пытается сделать что-то кроме того, чтобы бездумно гоняться по школе, разыскивая врагов, и всем доказать какую-то справедливость. У неё были странные представления о гриффиндорцах, и я всегда подпитывала эти фантазии в её глупенькой голове. Сидела по часу, изображая из себя полную дуру, не пускала её в гостиную, теша этим завышенную самооценку. Она хихикала, запускала учеников, а потом снова наблюдала за мной, как за рыбкой в аквариуме. А когда ей это надоедало, пожимала плечами и заходила к себе под предлогом того, что ей пора куда-то идти, а загадки я могу разгадывать после.       Да, она была тем ещё крепким орешком. Такой же крепкой, как эти незамысловатые отношения, которые словно превратились во что-то серьёзное. Он уже не боялся взять её за руку на глазах у других. Она чаще ходила с распущенными локонами, в которые он именно у меня на глазах погружался лицом и жадно вдыхал лёгкий запах её туалетной воды. Он делал все эти нормальные вещи, но всегда зорко следил, как я на это смотрю, дразнил мои тёмные стороны. И я ничего не могла с этим поделать. Я перестала понимать, где игра, а где правда, что всем этим он хочет сказать, и самое главное, я не знала, какой реакции он ждёт от меня.       Я очень не хотела вестись на его провокации, но он заставлял меня это делать. Гулял с ней обязательно рядом со мной. Следовал по маршруту, который придумала я. Он даже один раз подарил ей букет засохших цветов! И это было последней каплей, потому что я не думала, что он пойдёт на подобную низость — разрушит то, что создано лишь для нас.       Именно после этого во мне проснулась страшная ярость. Я снова задумала нечто ужасное. И хоть мне искренне не хотелось повторять прошлый опыт, он всё же вынудил меня на это пойти.       Пока я просчитывала возможную вероятность сделать всё незаметно, он каждый день дарил ей новый иссохший букет. Он делал это снова и снова, она постоянно смеялась, наверное, тоже привыкла к такой странной и непонятной романтике, которую он создавал. Он опять со мною играл, и в какой-то момент я подумала, что он что-то хочет мне этим сказать.       Свой первый гербарий я нежно хранила в моём дневнике. Асфодель, нежные цветки белладонны, вонючие пучки валерианы и несколько штук дремоносных бобов. Как раз подходящие ингредиенты для зелья глубокого сна.       В моей голове этот пазл наконец-то сложился, и я ещё больше уверилась в том, что между нами особая связь, что это судьба. Он отчаянно просил сделать кое-что для него. И только тогда я поняла, чего же он всё-таки хочет.       И вот это действительно был уже новый уровень. Он проверял, достойна ли я? Смогу ли я пойти на такое ради него? Смогу ли ещё раз запятнать свою честь? Оставлю ли в прошлом некоторые грешки или потяну за собой этот след?       Он знал. Он всё знал. Он знал, что я никогда не смогу видеть его рядом с другой, и пусть это была лишь игра, она недостойна даже того, чтобы просто смотреть. Всё это было лишь для двоих. И третий, как всегда, оказался не к месту.       Эмма, Эмма, Эмма. Глупышка стала разменной монетой в этой игре, а никто о таком никогда не грустит.       Вы скажете, что я слишком глупа, и, возможно, окажетесь правы. Ну кто в здравом уме пойдёт на такое? Кто будет так рисковать? И ради чего? К тому же я уже была под надзором из-за ситуации в старой школе. Меня поставили на магический учёт и каждый месяц даже в Хогвартсе вызывали на обязательную беседу с министерским работником по делам несовершеннолетних учащихся, хотя к тому моменту я уже была семнадцатилетней, но, видимо, до окончания школы обязана была отвечать на вопросы, проходить идиотские тесты и изображать то, чего они просят.       Конечно, я вела себя очень спокойно, не совершала ничего из ряда вон выходящего, прилежно училась… да, но эту жажду в себе унять уже не могла. Я не могла просто смотреть и терпеть.       Он это понял давно, поэтому решил меня раздразнить. И я на это пошла. Хотела бы сказать, что он виноват, но разве это не будет враньём? Он всего-то аккуратно подтолкнул к тому, что и так всегда сидело внутри. Но всё равно я сделала это лишь ради него.       Как вы уже знаете, Эмма любила пить обычную воду. Она следила за своим здоровьем, занималась физкультурой и никогда не налегала на сладкое.       Я тоже стала пить только воду. А ещё начала бегать с Эммой в свободное время вокруг поля для квиддича. Она надевала вот эти старые бесформенные спортивные шорты, которые даже так выгодно очерчивали её зад, и парни, привыкшие к тому, что юбки всегда должны быть ниже колен, порой собирались вокруг, чтобы это зрелище оценить.       Девочка, которая вдохновляла учеников. Лучшая на факультете. Возможно, лучшая во всей школе. Неописуемый идеал. Что же могло пойти не туда?       Так они тогда говорили. Но разве мог неописуемый идеал быть таким непомерно тупым? Я по-другому сказать не могу. Или она была непроходимо упряма, или в самом деле за ширмой своей идеальности ничего дальше носа не замечала, но это очевидно не пошло ей на пользу.       До экзаменов оставалась буквально неделя, а там уже кто куда — ищи да свищи. А я не хотела её отпускать просто так. Мне не нравилась её идеальность. И мне не нравилось, что она позарилась на чужое, бессовестно влезла и внесла между нами разлад. Всё было почти безупречно. А могло стать ещё лучше — вольная жизнь, свободные отношения без оков чужих предрассудков. Я бы делала то, что он скажет, но я не думала, что это придётся сделать так скоро.       Иногда я думаю, а что, если вся моя ненависть была для него? Что, если мой разум отчаянно этому сопротивлялся, поэтому нашёл посторонний сосуд для этих злобных переживаний? Я перебирала это у себя в голове кучу раз и всегда убеждалась, что не чувствую даже каких-то крохотных отголосков ненависти к нему.       И что же? Сама ли я пошла на то, за что сполна расплатилась, или чужая воля вела меня по заранее протоптанной дорожке? Я делала это однажды и сделала это вновь, но жажда ли вела меня на этом пути? И жажда чего? Жажда страданий посторонних людей или жажда чьей-то любви? Поверьте, времени у меня хватит на целую жизнь для того, чтобы разбираться в себе, но что первый раз, что второй я не могла спокойно стоять в стороне. Я никогда не позволяла даже отъявленной лжи процветать у меня на глазах, ведь ложь в любой момент может перестать быть таковой. А я этого допустить не могу. Может, в этом и есть эта самая гриффиндорская справедливость? Обратная её сторона?       В общем, я опять ухожу в какие-то дебри, которые лишь сосут из меня последние силы. Вы ведь жаждете узнать историю до конца? Тогда вы не против, если я отложу философские размышления и перейду уже к продолжению?       Тогда мы сдали первый экзамен по зельеварению. Несложно понять, что выбрала я для аттестационной работы, и, конечно, сварила его на отлично. Все поздравляли друг друга, хлопали по плечам и делились подробностями о том, как Гораций выбирал для себя нужных отличников. Кто-то сдал благодаря богатым родителям — я помню Лестрейнджа, которому даже делать ничего не пришлось; кто-то прославился нужными связями в Министерстве, даже если родителем был жалкий клерк, который целыми днями перекладывает бумажки; ну а кто-то отличился истинным мастерством, которое даже такой корыстный преподаватель не смог бы с чистой совестью пропустить мимо глаз. Последними в этом списке стали несколько человек, помимо меня: две магглокровки с моего факультета, одна хаффлпаффка с забавными рыжими хвостиками и, конечно же, он. Забегая вперёд, скажу, что остальные экзамены я сдать тогда не успела, а даже если и так, то все равно не смогла бы получить за них «превосходно», потому что в какой-то момент, как вы знаете, учёба отошла на второй план.       Эмма ожидаемо сдала первые экзамены на ура. И хоть программа шестого курса была на уровень легче, это не умаляло её трудолюбия. К тому времени мы намного чаще проводили время вдвоём. Она не набивалась в подружки, но и тренироваться одной ей порой было скучно, потому что друзья не разделяли её развлечений, ну а я не упускала возможности отвести всё внимание на себя. На фальшивую тренировку я всегда носила с собой стеклянную бутылку с обычной водой, в которую уже давно подмешала конскую дозировку того, за что получила единственную оценку. Но всё никак не получалось выбрать момент. То мешало одно, то другое.       «Чертова дура! — думала я, когда она нагло отказывалась от предложенной помощи. — Просто выпей проклятую воду!»       Но она то ли была подозрительной, то ли просто брезгливой, это неважно, потому что в любом случае она мешала мне сделать то, ради чего я вообще сжигала собственные лёгкие, наматывая круги по проклятой траве, после которой потом чесались все ноги.       А Эмма всё крутилась на какой-то своей слишком странной волне. Я узнала о ней много чего интересного, хотя не могу сказать, что она посвящала меня в самые потаённые тайны собственной жизни. Эмма умело переводила разговор с той темы, которую не хотела бы обсуждать, и никак не получалось её на что-то уговорить.       Она рассказывала, что всегда хотела учиться на Рейвенкло, тем самым запуская во мне новые вспышки безудержной зависти. Рассказывала о том, что хочет быть зельеваром — снова противное попадание, — что ей нравилось экспериментировать с новыми эликсирами, придумывать что-то своё, хотелось отойти от учебников, развивать личные навыки, ведь, по её мнению, варить зелья по книгам — лишь первый уровень в научном развитии. Она невероятно бесила меня буквально всем, что выдавал её рот, и я удивлялась тому, насколько много во мне, оказывается, терпения.       Тем временем до второго экзамена оставалось всего лишь три дня, но переключиться я не могла. К концу второй декады июня становилось всё жарче, поэтому Эмма заменила дневные тренировки вечерними. Вы можете себе представить, какая там была сила воли? Через две недели постоянных пробежек даже моя фигура улучшилась. А что тогда говорить про неё? Плоский живот, упругие бёдра, стройные ноги. Даже сейчас я чувствую злость, а казалось бы, сколько минуло лет. Но образ этой идеальной девчонки будет до конца дней висеть над моей головой.       Однако призна‌ю, перенести пробежки на вечер было хорошей идеей — большинству было лень ошиваться где-то там, пытаясь в сумерках усмотреть очертания её задницы. Да, зрителей поубавилось, особенно перед экзаменами, но мне всё равно приходилось каждый день бегать с проклятой бутылкой воды, из которой я даже попить не могла после того, как мои лёгкие начинали пылать. На что только не пойдешь ради любви.       Свою воду Эмма обычно оставляла в раздевалке около нижних трибун, но так ни разу не прикоснулась к моей. Я вежливо предлагала ей смочить пересохшее горло, которое было достойно только того, чтобы туда с удовольствием плюнуть. Да, раздражение нарастало день ото дня. Я не знала, как заставить её это сделать, потому что, как мне казалось, его схема была предельно ясна. Но я б, наверное, не была гриффиндорцем, если бы надо мной властвовал ум, а не бессмысленные порывы непонятно к чему.       Да-да, вот такая вот я импульсивная, что тут сказать.       В общем, в один из вечеров, когда солнце, вроде бы, уже скрылось, но темнота ещё не наступила, на квиддичном поле кроме нас больше никого не было. Эмма впервые сильно устала — грешила на недосып и загрузку в учёбе. Я снова предложила ей выпить воды. Она тогда посмеялась с моей настойчивости, списав всё на дух Гриффиндора, а потом не забыла упомянуть о том, что Ровена славилась своей сдержанностью. И кубок с моим раздражением после этого грозился опрокинуть всё через край.       Мы сидели в траве и переводили дух после долгой пробежки, потные, взъерошенные, слушали стрекот сверчков, когда она спохватилась о том, что ей нужно спешить, потому что он обещал встретить её, чтобы заботливо проводить прямиком до гостиной. А потом предложила мне пойти вместе с ней. О, каждая из нас совершила большую ошибку тем вечером.       Её тёплый смех по щелчку пальцев стал омерзительнее сверчков. Мой живот подхватило в приступе неконтролируемой злости, разум померк, а руки сами собой зашарили по земле. И когда Эмма на мгновение отвернулась, я нащупала собственную бутылку и ударила её прямо по голове. Сначала удар получился достаточно слабым. Эмма испуганно обернулась и тут же получила бутылкой в лицо.       О, я помню всё как сейчас. Она сразу же вытянула руки вперёд, намереваясь меня как-то остановить, но я успела стукнуть её ещё один раз. Бутылка разбилась. Эмма пошатнулась. Кровь показалась на её коже.       Я тяжело дышала, руки тряслись. Эмма пыталась от меня отползти, но если бутылка прилетает в лицо, знаете, очень трудно соображать. Но я удивилась тому, насколько вынослив был её организм. Кто-то другой наверняка бы сразу прилёг, но только не Эмма. Она даже пыталась брыкаться ногами, по которым я тоже проехалась розочкой от бутылки. Ох, как же Эмма кричала. Пыталась защитить ноги, хваталась за них, а потом снова пиналась и снова получала. Может, она и хотела бы подняться, чтобы схватить меня за волосы, хотела бы сделать что-то ещё, но многие люди восприимчивы к боли, и Эмма как раз была из таких. Она впала в панику и только из последних сил кричала: «Том! Том!». Но меня уже было не остановить.       Я думаю, что если внутри свирепствует ярость, то организм как будто мобилизует новые силы. Но угроза для жизни делает то же самое. И может, если бы Эмма смогла побороть панику, то смогла бы легко меня одолеть. Да, я поступила поистине глупо. Мне просто повезло. Я не знала, как она реагирует на боль, на страх, на внезапность, она выглядела такой стойкой, но я всё равно необдуманно поддалась своей злости. Но как говорится, что сделано, того уже не воротишь. Поэтому пришлось исходить из того, что имеется.       Очевидно, что ей было больно. Ну а мне уже всё равно. Я хватала её за стройные ноги и тут же резала их, где-то внутри наслаждаясь тем, что она больше не сможет щеголять ими у всех на виду. Да… Зависть толкает на многое. Хотя в моём случае это была справедливость. Каждый получает то, чего заслуживает. Заслуживала ли Эмма, чтобы я совершила с ней то, что и с девочкой с прошлой школы? О, да! Даже больше того! Имела ли я право вершить самосуд? Честно скажу, наверное, нет. Но пелена гнева застилает глаза, и вот ты уже не думаешь и просто прёшь напролом.       Эмма рыдала, задом ползла по траве. А я ползла на коленях за ней. Снова хватала за ноги и снова вонзала бутылку. Она пыталась меня бить, пыталась кидаться землёй, но в итоге бессильно упала на спину, и даже выставленные руки не смогли меня задержать. Я сама не заметила, как уже сидела на ней и била, била, била, пока стёкла не рассыпались в разные стороны.       Осколки попали Эмме в глаза, из шеи обильно потекла кровь. Она отчаянно хваталась за мои руки. А я оставшимся горлышком от бутылки нанесла несколько последних ударов. Я не знала, куда попадала, но судя по тому, как Эмма стремительно стала бледнеть, с трудом удерживать глаза открытыми, судя по тому, как быстро всё вокруг окрасилось в тёмный цвет, я попала в яремную вену. Хвала книжке по анатомии — даже добивать её не пришлось.       Я свалилась в траву. Руки были в крови, волосы тоже. Кожу щипало. Нельзя было разобрать, где моя кровь, где чужая. Эмма некоторое время дёргалась рядом, а я лежала и думала, а хотел ли он её вообще убивать. Может, ему хватило бы парочки истязаний? Может, его схема заключалась лишь в том, чтобы её усыпить, связать и нарисовать рисунок или что-то с ней сделать, пока действует зелье? Девочка из Шармбатона осталась жива. А Эмма могла бы?.. Сама ли я навлекла беду на себя, или он к этому подтолкнул?       Я лежала и не знала, что делать дальше. Наверное, могла бы попробовать остановить кровь, сделать искусственное дыхание, магией зашить вспоротую вену. Я могла попытаться.       Но я этого не хотела.       Я даже не буду скрывать, что всё это было отчасти приятно. Однако там, впереди, маячили последствия моих действий. Могла бы я убежать? Отправиться в Хогсмид? Скрыться где-нибудь в Запретном лесу?       Я посмотрела в сторону замка, перебирая в голове варианты, и вдруг увидела вдалеке на трибуне высокую тёмную фигуру. О, без сомнений, это был он. Получается, он наблюдал? Видел, что я делаю для него? И Эмма звала его, потому что видела? Видела, что он ничего не сделал для того, чтобы помочь? Она умерла с осознанием того, что ему всё равно? Это сразу вскипятило во мне гриффиндорскую кровь, и я поняла, что всё-таки не хотела трусливо сбегать. Да и я всегда придерживалась того, что дела следует доводить до конца.       Моя палочка обычно была при мне, в отличие от этой глупой девчонки, которая, вроде как была с Рейвенкло. Эмма точно знала, что с ней никогда ничего не случится. А как мы уже с вами узнали, завышенная самооценка никогда до добра не доводит.       Эмма, Эмма, Эмма. Ты перешла мне дорогу, а я этого не прощаю.       «Милая Эмма, намеренно ли он выбрал тебя? — спрашивала я вслух, когда самолично связывала трансфигурированной верёвкой изрезанные лодыжки. — Или он просто нашёл ту, что похожа на девушку из фантазий?»       И если второе не вызывало вопросов, то первое заставило схватить горлышко от бутылки и снова несколько раз засадить в её тело, ведь этот вариант рушил особую связь на корню. И пусть он это увидит, пусть смотрит и знает.       После лодыжек я связала ей руки, пока тело ещё не одеревенело. Потом я вспомнила, что женщины на рисунках были полностью голые, и разодрала на ней майку и шорты. Она была без белья, с тёмными кудряшками на лобке, как это мило и пошло, и ожидаемо для чего. Одежду я разрезала и отбросила в стороны. А вот седловидные оксфорды и перепачканные кровью белые носки трогать не стала.       Когда её пульс уже никак не прослушивался, когда узлы были связаны, я приоткрыла ей глаза, чтобы придать куда более мучительный вид — окровавленный взгляд, обращённый в пустоту. Да, вид был действительно впечатляющий. Упругая белая грудь, на которой камнем застыли соски и по которой стекала ещё свежая кровь, уйма глубоких и мелких порезов абсолютно по всему телу, руки, бессильно прижатые к животу, и ноги, невольно согнутые в коленях.       Я прихватила с собой импровизированное оружие, поднялась и медленно двинулась в сторону трибун. На руках безбожно зудели порезы. Я с трудом волокла своё тело. И когда подошла ближе, покинув пределы проклятого поля, — увидела его около раздевалок. На конце его палочки заиграл огонёк, и вокруг сразу стало светло. Он стоял там, лениво прислонившись к стене, невероятно красивый, готовый к свиданию, в рубашке и брюках, без мантии, без всего, что могло скрывать его идеальную фигуру; его кудри шевелились от ветра, и в тот момент так захотелось потрогать их хоть один раз. Он окинул меня каким-то, как мне показалось, оценивающим взглядом. А мне захотелось, чтобы он обнял меня, как-то отблагодарил. Но он не двигался и молчал. Молчала и я. А потом бросила наземь остатки бутылки. Он медленно посмотрел себе под ноги, а потом снова перевёл взгляд на меня, и клянусь, в тот момент на его лице появилась искренняя улыбка. И вот уже целых сорок лет она греет мне душу.       Мы постояли с ним ещё пару минут. Я не могла от него оторваться, а он это позволял. Но время закончилось, и он одними глазами дал мне понять, что дальнейшее созерцание лишь для него одного, а потом кивнул и плавно, словно по воздуху, двинулся к полю. В тот вечер я единственный раз за весь год не пыталась за ним проследить. Я сделала ему идеальный подарок. И не моим делом было то, как он решил им воспользоваться.       Я не стала перечить и побрела в замок, по дороге счищая с себя всю эту кровь. Конечно, я не думала, что мне удастся избежать наказания, но и сдаваться с поличным я не спешила. Надежда всегда умирает последней.       Ну а Эмма… Её нашли той же ночью. И он сам обо всём доложил: как он ждал её у трибун, ведь они должны были встретиться, как хотел её проводить, как сильно переживал, когда она не пришла в назначенный час, как он бродил в темноте, кричал «Эмма!» и как едва не потерял сознание, когда увидел её в траве, изувеченную и мёртвую. Он убивался настолько правдоподобно, что я в какой-то момент едва в это не поверила.       Какой переполох после этого стоял по всей школе. Младшие курсы не выпускали из гостиных, а старших удержать оказалось на порядок сложнее, поэтому куча зевак умудрились прямо ночью пробраться на поле, чтобы собственными глазами увидеть весь ужас. Туда пробралась и я. Не знаю зачем. Мне захотелось увидеть это как будто со стороны. Дошла ли я до того уровня, откуда не возвращаются? Смогу ли я испытать сожаление? Начнут ли дрожать мои руки? Я почувствую страх или что-то ещё?       Но первое, что мне удалось почувствовать, — это запах. Запах протухшей крови. Вокруг суетились учителя, наш декан переживал больше всех, хотя какое ему, собственно, дело? Он только мешал работе правоохранительных органов, мог случайно уничтожить улики, мог испортить картину. Почему-то это волновало меня больше всего. Неужели во мне тогда заиграла жажда признания? Или то моё собственничество вовсю звенело в душе?       Я растолкала учеников, чтобы самой поближе взглянуть, и оказалась в первом ряду. Вокруг была сильно измята трава, оставшуюся небрежно шевелил ветер, и он же разносил повсюду этот неповторимый гнилостный аромат. В ночи виднелись очертания её тела. В лунном свете она была почти синей, казалась всего лишь застывшим бревном с распахнутыми глазами и раскрытым от ужаса ртом. Вот только я не помнила, чтобы её рот был открыт. Конечно, в таком безумном коктейле эмоций я что-то могла упустить, но всё же, но всё же… Мои руки тогда чуть-чуть задрожали, и я поспешила спрятать их под длинными рукавами. Что ж, должно быть, подарок ему пришёлся по вкусу.       Авроры-криминалисты прибыли почти сразу. Они тщательно сканировали пространство, собирали каждую мелочь, осматривали тело, фотографировали на какую-то непонятную камеру. Они портили эту странную атмосферу, портили вообще всё. Я не стала долго на это кощунство смотреть и ушла. Хотя они очень долго и нудно проводили собственную работу, ведь убийство несовершеннолетней девочки — это серьёзно.       Ночь я спала тяжело, хотя мне казалось, что если Эмма исчезнет из моей жизни, то я вздохну с облегчением. Но она, не постесняюсь сказать, поднасрала мне напоследок. В нашей комнате девочки шептались едва ли не до утра. А кто это мог быть? А может, он придёт за кем-то ещё? А как теперь чувствовать себя в безопасности, если в стенах школы нас никто не смог защитить? Ой, а вдруг это Хагрид! Вдруг ему понравилось убивать Миртл и он решился на новый заход! Боже, это были такие глупости… Даже я не смогла бы спихнуть всё на этого переростка, который не отличался умом да и пташки бы не обидел. Конечно, убийцы могут ходить среди вас, но всё же есть те, кто отличается добротой. Хагрид был из таких, и даже если бы кого-то убил, то точно не так. Уснуть в тут ночь мне помогли мысли о том, какие же «удивлённые» лица будут у моих соседок, когда вскроется правда. И я знала, что это неизбежно случится.       На следующий день вся эта гнетущая пелена не рассеялась. Она ещё больше сгущалась на небе тёмными тучами после таких солнечных дней, отчего воздух потяжелел и осел где-то в лёгких неприятным чувством вины. Откуда мне знать, что это вина, спросите вы? И я не смогу этого объяснить, потому что есть вещи, о которых ты просто знаешь, что они не требуют подтверждений. Я чувствовала её где-то внутри, очень слабо и едва ощутимо, но от этого легче вовсе не стало, а может быть, даже хуже. Она неприятно свербила въедливой дрожью, от которой так сильно хотелось избавиться, что даже перспектива сдаться аврорам в то время в какой-то момент казалась мне выходом. А вот от мыслей о том, чтобы сдаться, сразу вылезал стыд. И вот с этим чувством мне действительно дел иметь не хотелось.       Потому и явка с повинной была полностью мною отвергнута: я должна была попасть в руки правосудия опасным хладнокровным преступником, который нагло скрывается в школе под носом у всех, а не жалким ничтожеством, которое даже собственное деяние принять неспособно.       Ко всему прочему, бременем на меня тогда легло чувство полного одиночества. Весь год я жила одним человеком, не видела за ним ничего и никого, а когда мой мир пошатнулся и взгляд сместился куда-то ещё, оказалось, что рядом со мной никого, я одна. И этого не изменить. Вы знаете, у меня начались странные мысли, которые я сейчас досконально не вспомню, но это было похоже на желание просто исчезнуть, не умереть, нет, как будто бы это похоже, но при этом не является одинаковым. Да… Тогда я чувствовала что-то такое. Бродила по школе, смотрела на всё как из-под стекла, наблюдала за тем, как усилили охрану — несколько авроров патрулировали все главные входы и выходы, — для младших курсов экзамены отменили, и всех отправили по домам, старшим же дали временный перерыв.       Ещё эти дни запомнились мне бесчисленными допросами. Повсюду вывесили листки с фамилиями, временем и местом. Его опросили самого первого ещё в ночь убийства, ведь, согласно статистике, парни или мужья сами убивают своих возлюбленных, но против него улик совсем не нашлось. И не найдутся даже спустя… Сколько лет прошло? В общем, это уже и неважно, он всё равно за собой всё на поле подчистил.       Неизбежно и очень быстро настала и моя очередь, ведь я уже стояла на учёте, да ещё и с полшколы регулярно видели меня вместе с Эммой. Но пока нет улик и доказательств — никто не виноват, все это знают. Вот и я не была виновата и убедительно об этом твердила, и каждый раз с замиранием сердца ждала, что в меня вольют это мерзкое зелье признаний. И я могла бы сварить заранее антидот, но времени на это уже не хватало, его варят по меньшей мере неделю.       Тем временем расследование продолжалось, периодически другие авроры снова осматривали место преступления, окрестности, а школьники стихийно приносили туда цветы и игрушки. Все плакали, убивались, сочувствовали, пускали по школе непонятные слухи и недоумевали, какое же чудовище могло на это пойти. Мне от всего это было лишь хуже, но я не могла перестать приходить на это чёртово поле и слушать, и слушать, и слушать всё это раз за разом, словно сама же себя таким способом обрекла на расплату.       А потом я случайно заметила там же его.       Мне казалось, что целая пропасть находится между тем днём и моментом, когда я его снова увидела. И по одну сторону была я, с бешеными глазами, с осколком в руке, готовая сделать всё ради этой странной жажды любви, а по другую сторону находилась другая я, тусклая, блёклая, безжизненная, которая хотела бы сказать девушке на той стороне, что мир не застрял на одном человеке, в нём есть ещё уйма всего интересного, брось стекло, уходи, спрячься и не показывайся, уйми в себе гнев, уйми в себе зависть.       Мы тогда с ним снова украдкой переглянулись, ведь между нами была уже самая настоящая, серьёзная тайна, и он грустно мне улыбнулся. И я потом понять не могла, кому адресована эта лживая грусть? Эмме? А может быть, мне? Он был недоволен тем, что не смог получить, или тем, что переживал за меня? Коварные мысли бились внутри, и одна была хуже другой. Ему на тебя наплевать! Он тебе сопереживает! Выдай его! Останься верна!       Я ещё несколько раз приходила на эту смотровую площадку для сплетников, чтобы опять всё осмотреть, может, что-то убрать, подчистить, припрятать, но к тому моменту всё уже было огорожено защитными заклинаниями, через которые, возможно, смог бы пробраться лишь он. Но ему это было не нужно. Он всё так же был самым грустным из всех, приходил, подолгу сидел рядом в траве, опираясь локтями в колени. Конечно, он ни разу не плакал, и я думаю, он не смог бы, даже если бы очень хотел, но все вокруг всё равно оказывали ему поддержку и помощь.       Чёрт его возьми, насколько правдоподобно он играл эту роль! Помимо всего, что терзало меня изнутри, я ещё вся извелась, думая, что, может, у меня какое-то заболевание, когда видишь то, чего нет? Может, всего этого не было, а я сама всё придумала и сама для себя совершила?       А что скажете вы? Как вам кажется? Что я сошла с ума? Что я видела то, что хотела, а реальность оказалась иной? Что я всё делала зря?       Я затяжно сидела в траве в паре ярдов от него, ожидала дождя, который никак не хотел пролиться с небес, чтобы смыть эту кровь и смыть странные и нежеланные чувства, и по-прежнему наблюдала. Я следила за его действиями, которые, надо сказать, шли в разрез с этой приклеенной грустью на бледном лице. Он всегда широко расставлял ноги, даже если сидел на земле, сложив руки на коленях; вертел в руке какой-то дурацкий листок; слишком небрежно для того, чья душа скорбит по потере, откидывал волосы; и слишком уж длительно всматривался в это самое место в траве, словно подолгу рисовал в голове какие-то воспоминания, и я готова поклясться, что несколько раз он как-то вожделенно вздыхал, прикрывая глаза и воздевая голову к небу.       Может быть, во мне разыгралась фантазия, я не знаю, но я зорко следила, а он всё это видел и раз за разом кидал мне в ответ какие-то ласковые улыбки. Они раздирали мне сердце. И они же грели его… сколько лет я сказала? Тридцать семь? Пятьдесят? Здесь время теряется, сколько бы я ни пыталась его в голове сохранить. Ну да это пустяк, ненужная мелочь, то, что можно спокойно отбросить, не тратить на это последние силы.       Мы оба приходили туда в день по несколько раз. Возможно, даже вызывали какие-то подозрения, хотя об этом сложно сказать, ведь мы проводили с ней много времени, и каждый человек по-своему проживает смерть знакомого человека. Он, как и всегда, выглядел опрятно и педантично, тогда как я к тому времени не помнила, когда последний раз чистила зубы. С каждым разом трава на стадионе становилась всё выше, а мы садились всё ближе. До тех пор, пока едва не коснулись друг друга. В тот день он принёс для неё засохший букет. Он не спешил его класть и посматривал на меня, ожидал того, что собака снова сорвётся с цепи, но, видимо, я в этом моменте ошиблась, потому что он не оставил его на общем мемориале, а положил аккурат между нами.       «Ей это нравилось», — сказал он всего одну фразу за весь этот длительный год, которая адресована была мне и лишь мне, и ушёл. И я это поняла. Я всё поняла. Ведь этот букет тоже был для меня — асфодель, нежные цветки белладонны, вонючие пучки валерианы и несколько штук аккуратно вплетённых дремоносных бобов. Дрожащими от волнения, страха, стыда или гнева руками, не разберёшь, я подняла этот скромный подарок, в котором притаился кусок свёрнутого пергамента.       «Ей незачем себя в чём-то винить».       Не помню, чтобы я когда-нибудь плакала, и тогда этого тоже не произошло. Но в груди защемило. Мне захотелось вскочить, погнаться за ним, вцепиться в него, умолять его сделать что-нибудь, обещать в ответ что угодно, хотелось кричать, заставлять, угрожать. Но всё, что я смогла сделать, — сжать жалкий клочок бумаги в руке.       На следующий день наконец-то вылился долгожданный дождь и ко мне неизбежно пришли, и даже сыворотка правды не пригодилась — на месте преступления нашлась моя кровь, а этого предостаточно, чтобы заклинание привело куда нужно. И даже если допустить, что мои родители согласились бы на применение этого зелья, оно в любом случае бы не показало всего. Натолкнул ли меня кто-то на преступление? Я не знаю. И это чистая правда. Я до сих пор не могу в этом для себя разобраться, и таков был бы ответ и семьдесят пять лет назад. Разве было хоть что-нибудь, что могло бы указать на него? Конечно же, нет. Он сжёг каждый листочек, который мне отправлял, а букеты — букеты я просто нашла в каких-то заброшенных коридорах. Мои слова обо всём — в пустоту. Со стороны всё это было обычным любовным помешательством. Он всё продумал до мелочей, и не на чем было его подловить.       Он, как и всегда, развлекался. А страдал кто-то другой. И поверьте, так будет всегда, пока он живой. И если бы я не была таким убеждённым идеалистом пятьдесят лет назад, то всё могло сложиться иначе. Но вот она я, сижу здесь перед вами и рассказываю эту историю уже который раз… Может, десятый, а может, и сотый. Здесь время теряется. Так же как теряешься и ты сам.       — Эта история очень захватывающая и никого не может оставить равнодушным, не буду скрывать, я получил удовольствие, слушая вас. Но позвольте, как после стольких лет в Азкабане вы смогли сохранить ясный рассудок?       — Но вы ведь тоже сидите свободно, в какой-то мере развязно, как будто это место вас не пугает, и я не вижу вашего зверя. Как вы себя чувствуете без него? Дементоры не сосут ваши силы?       — О, я чувствую себя замечательно! Хорошим волшебникам защита от дементоров ни к чему. То же самое можно сказать и о вас. Где-то, конечно, ваш разум померк, но то, что вы сейчас сделали, — не удавалось ещё никому. Столько лет в Азкабане…       — А какой сейчас год? И кто вы? Чего вы хотите? Послушать историю?       — Сейчас 1996 год от Рождества Христова, вы находитесь в Азкабане пятьдесят один год, и вашу историю я только что прослушал. Вы уже об этом забыли?       — Да, конечно, прослушали, точно, иногда о чём-то нужно напоминать, но в целом, я ещё сносно соображаю. Так кто вы? Как вы сюда проникли? И самое главное, для чего?       — Вы помните о себе что-то ещё, кроме этой истории? Почему она для вас так важна?       — А разве у меня кроме неё осталось что-то ещё? Как вы сказали, я нахожусь тут пятьдесят один год, ровно на тридцать четыре года больше, чем прожила до того, как попала сюда. Родители от меня отвернулись, друзей и не было никогда. Мы с ним остались вдвоём, а иначе сходишь с ума. Одиночество сводит с ума.       — А если бы он за вами пришёл, что бы вы сказали ему? Вы злитесь на него?       — Я выживаю среди дементоров только благодаря ему. Ненависти во мне нет, я уже об этом сказала. Сказала ведь?       — Да, вы про это сказали. Но почему? Ведь он вас подставил, использовал, вами играл?       — Это всё давно не имеет значения. Мне только хочется знать, он заранее выбрал её или она просто ему подвернулась.       — И что же вам это даст?       — Мне важно знать, ради чего я сижу здесь эти пятьдесят лет. Скажите, ради чего? Вы скажете мне? Пусть он скажет мне! Пусть скажет!       — Сядьте и успокойтесь. У пленников Азкабана бывают гневливые вспышки. Вы сами сказали, что девочка была видная, красивая, умная, интересная. Могла ли она априори нравиться всем парням в этой школе?       — Могла и нравилась. Но он ведь не все.       — Он был парнем? Он был человеком? Или бесполым аморфным созданием, которому чуждо всё человеческое?       — Он её рисовал.       — А вдруг он рисовал кого-то ещё?       — Я думаю, он мог получить любую, если бы захотел, но он держался особняком, а потом вдруг приметил её. Хотите меня ввести в заблуждение? Что это вам даст?       — Кажется, вы только что сами подобрались к ответу. Изменилось ли после этого что-то для вас?       — Нисколько. Наверное, я потеряла возможность испытывать чувства. А вы теперь кажетесь подозрительным. Вы не аврор, это факт. Тогда кто? Скажите! Журналист? Беглый преступник? Дальний родственник Эммы? Мой друг? Или враг? Ваша внешность обманчива, это змеиная маска. Так скажите же… Говорите!       — Не нужно так нервничать, успокойтесь, сложите ваши руки на стол, я не причиню вам вреда. Да, Эмма была красива, спорить не стану, хотя я уже не помню её лица, просто знаю как факт. Постой, не нужно перебивать. Если я говорю, то вокруг все молчат. Так вот, она была славной. И я её захотел. И очень давно, задолго до тебя. Но имеет ли это значение? Ведь пока не приехала ты, я молча рисовал одни лишь рисунки. Ну какой юноша не питает к девушке нежные романтичные чувства? О, не нужно смотреть на меня такими глазами, я очень не люблю этот бешеный гриффиндорский оскал. Азкабан меняет людей, но этот взгляд он у тебя не забрал, твои глаза так же страстно кипят. Просто нужно из тебя достать эту страсть. Я этим займусь. Как же давно это было, я уже так долго не придавал этой истории такое значение, но раз это важно для тебя, то верно подмечено, я хотел её усыпить, забрать её девственность, воспользоваться Эммой по назначению, гуманно утилизировать, если угодно, заодно проверить свои наработки. Но ты… Ты пошла до конца, я этого не ожидал. Я видел, что где-то внутри в тебе прячется зверь, но чтобы такой… Но я ведь на тебя не был обижен за то, что Эмма погибла девственной девой? Тогда и тебе незачем обижаться на то, что я выбрал её для утех. Да, она была хороша, я это запомнил. Она была девой — я это исправил. Не хочешь подробностей? Но их придётся узнать, чтобы в будущем между нами не было недомолвок. Ты отдала её мне, а я сделал то, что хотел. Я был в восторге от твоих узлов, слишком правильные, ровные, крепкие. Мне понравилась её грудь, каменные соски, мне понравился её слишком болтливый рот, её стройные ноги, бесчисленные порезы и твёрдая задница. Какой юноша не хочет любви? Разве есть мне, о чём сожалеть? Должен ли я корить себя за влечения юного тела? К тому же, как ты и сказала, мог бы я подарить ей змеиную шкуру? Но оставим прошлое в прошлом. Дай мне свою руку. Уже можешь говорить. Но, правда, придётся кричать. Что ж, тебя я хотя бы смог до этого довести. Пусть и через пятьдесят лет.       — Ты пришёл за мной? Ты выглядишь совсем не так, как в моей голове. — Ты и сама не красавица. Внешность скоротечна, как ты могла заметить. Не надумывай себе лишнего и соблюдай правила вежливости. Я пришёл за друзьями. Чтобы никто потом не посмел сказать, что Лорд Волдеморт не помнит тех, кто был верен ему. Ты осталась верна? Или я в тебе ошибался?       — Какие друзья? Для чего? Как ты проник сюда мимо охраны? Почему они не нападают? Почему я спокойно сижу здесь, разговариваю с тобой, а над нами не стоят десять этих бездушных существ?       — Манеры, я так понимаю, из тебя всё высосали дементоры? Но ладно, мы потом это исправим. Ты многое пропустила. А если будешь задавать мне вопросы, так и останешься гнить в этой камере до скончания века, а у волшебников он слишком долог. Так что? Зря я сидел здесь и слушал твои любовные излияния? Твой разум, на удивление, сохранился, а это уже требует изучения. Без магии пятьдесят лет сопротивляться дементорам… Скажи, в чём твой секрет?       — Любовь. Ты и сам это знаешь.       — Какие бесчестные глупости. Но я готов про это послушать. Чтобы потом не говорили, что я разобрался не во всех видах магии. Встань и дай свою руку. А потом мы пойдём на более нижние уровни. Здесь есть ещё много верных друзей. Одна из них тебе очень понравится. Готов поклясться, вы даже сможете подружиться.